Под конец мая, когда уже вовсю кипели академические экзамены, произошло два выдающихся события. Господин Сицкий вышел из психиатрической клиники, а в гимназии Дарины разразился бал.

Сицкий оправился от психоза довольно быстро. Разжился одеждой, сходил к парикмахеру, привёл в порядок кое-какие дела… А потом всё равно явился ко мне. Я на тот момент сидел у себя в кабинете и проверял письменные работы своих студентов. Как вдруг с улицы донеслось:

— Мяу!

Я не обратил внимания. Это ведь магическая академия, тут и анимагов полно, и студенты других специальностей могут дурака валять. В данном случае скорее второе, так как «мяу» было произнесено человеческим голосом.

Вопль повторился ещё трижды, прежде чем я, отложив работу Акоповой, озадачился. Голос был не просто человеческим, он обладал выраженной хрипотцой немолодого человека.

Пришлось встать, открыть окно и высунуться по пояс. Тут же сам чуть не замяукал от отчаяния.

— Господин Сицкий! Вы издеваетесь?

Аккуратно причёсанный, в новеньком бежевом костюме, с подкрученными усами, с тростью внизу стоял он. Я видел его всего лишь второй раз в жизни, но узнал. Таких страшных людей необходимо запоминать, чтобы избегать.

— Я пришёл, чтобы сделать вам заявление!

— А нельзя было подняться, постучать, войти, сесть и сделать заявление, не привлекая к себе внимания всей академии?

— Я не хочу находиться с вами в одном помещении. Вы совершили подлость. Я подал вам идею, коей вы воспользовались и присвоили открытие себе…

— Ой, я вас умоляю, господин Сицкий. Вы же учёный. Ну что за подтасовывание фактов под удобный ответ? Вы мне подали идею! Вообще-то идею вам подал я. Вы задали направление для развития. После чего совершенно по-свински обошлись со мной, как со своим коллегой. Получив отказ в дальнейшем сотрудничестве, вы устроили натуральное преследование, вместо того, чтобы продолжать работать. Я вот продолжил работать и получил результат. Вы продолжали меня преследовать и тоже получили результат. Каждый получил ровно то, за что боролся. И, между прочим, я официально открыл только заклинание, которое переносит человека из Небытия в заданную точку пространства. Ваша идея заключалась в перемещении людей — ну так дерзайте! Там ещё надо как-то произвольного человека засунуть в Небытие, и вообще полно нерешённых вопросов, которые, реши вы их, доставят вам славу, и вы надо мной всласть посмеётесь.

Разумеется, я наврал Сицкому. Официально я даже не значился открывателем заклинания, только ассистентом. В открыватели записали Акакия Прощелыгина. По той простой причине, что основную работу в этом направлении проделала Диль, а на втором месте после неё стоял как раз Прощелыгин. Все остальные — Муратов, Вознесенская, а также Натали (ну да, да, я не помню её фамилии и отчества, довольны⁈) — фигурировали также, все добавили важные строчки к себе в резюме, и строчки эти, разумеется, принимались во внимание в академии. За них студентам полагались какие-то плюшки — я не вникал.

— За долгие годы, — угрюмо произнёс Сицкий, — вы были единственным человеком, с которым я нашёл возможным и даже ограниченно приятным общаться. Я раскрыл вам душу. Вы туда плюнули, поставив личный комфорт превыше спасения ближнего своего.

— И это говорит человек, которого я спас из ловушки зоопсихоза…

— Я не просил вас об этом спасении. Я хотел обрести в вашем лице друга. Но вы в очередной раз доказали мне, что это невозможно. Прощайте, Александр Николаевич, я всё сказал. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

— Да они и не начинались, — буркнул я и закрыл окно.

После таких обвинений сосредоточиться на проверке заданий не получалось. Всё моя треклятая эмпатия! Жалко человека. До седых волос дожил, а у самого даже друзей нет. И нет даже понимания, как этих самых друзей заводить. Сталкерит, абьюзит, а потом удивляется, что ничего не выходит.

Вернувшись домой, я зашёл в библиотеку и минут пять исследовал полки. После чего с торжествующим «Ага!» вытащил нужную книгу.

— Что такое? — сунулась в дверь Танька.

— Да вот, хочу господину Сицкому дать почитать немного запрещёнки, — махнул я книгой.

— Полагаешь, это хорошая идея? Сначала Акакий…

— Акакий всё вернул, и он — кремень. Не сдаст меня ни при каких обстоятельствах, разве что ему пригрозят кастрацией или просто побьют. А книга действительно профессору будет важна. Дейл Карнеги, между прочим. «Как завоёвывать друзей».

Танька подошла, взяла книгу у меня из рук и открыла. После чего вслух прочитала полное название:

— «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей».

— Ты права, — забрал я книгу. — Ни к чему профессору такое читать. Научится ещё плохому, мучайся потом с ним.

— Действительно. Ты готов?

— Я готов всегда, а к чему? Шучу-шучу, не надо так багроветь! Сейчас переоденусь — и поедем.

Даринка ёрзала и беспокоилась всю дорогу. Танька то и дело поправляла ей платье и уверяла, что всё будет хорошо. Я тоже хотел её успокоить, но единственная фраза, которая пришла мне в голову, это: «Дарин, поверь, в восемь лет облажаться на балу, обладая при этом твоей подготовкой, просто технически невозможно, так что всё нормально будет». Звучало цинично, слышалось пренебрежение к возрасту. Поэтому я не стал ничего говорить. Излучал поддержку взглядом и выражением лица.

Когда мы прибыли (я впервые оказался в гимназии, к стыду своему), выяснилось, что этот вечер особенный не только для Дарины. Я не сразу отметил и уж подавно не сразу истолковал то, как важно вышагивала рядом со мной супруга, держась за локоть, как старалась попасться всем на глаза и со всеми поздороваться, одновременно представляя меня.

Казалось бы, с чего? Насколько я знал Таньку, она в любой многолюдной ситуации предпочла бы спокойно отсидеться, а тут возможностей было хоть отбавляй.

И вдруг до меня, старого чёрствого сухаря, дошло! Она гордилась мной и хотела, чтобы меня увидели все её коллеги, родители её учеников, ученики, в конце-то концов. А ещё она гордилась своей работой. Тем, что у неё есть коллеги, ученики, а у учеников — родители. И ей отчаянно хотелось, чтобы я это всё увидел, оценил и проникся.

Представили меня, в частности, и Алле Фокиевне. Той самой мегере, которая тиранила Даринку с неофициальной указки директора гимназии, а потом «внезапно» сделала разворот на сто восемьдесят градусов, и Даринка превратилась в её любимую ученицу. Оказалось, что Алла Фокиевна теперь чуть ли не старшая наставница для моей жены. Самые лучшие друзья получаются из бывших врагов. Это я по моим отношениям с Вадимом Игоревичем могу сказать. Да и Порфирий Петрович с Фадеем Фадеевичем в ту же кучу.

Фадей Фадеевич, правда, на меня опять немножко обижался. Наверное, за то, что я вытащил из психлечебницы Акакия и фактически сделал его преподавателем в академии. Жидкий очень не любил, когда кто-то избегает заслуженного наказания. Моей концепции, согласно которой иногда некоторые люди меняются даже без наказания, и оное превращается во вредное, бессмысленное времяпрепровождение, он не понимал и не принимал. Ну, пусть так, Господь ему судья. Не обязательно со всеми сходиться во взглядах на жизнь. Жизнь тем и прекрасна, что разнообразна до невероятия.

Спортивный зал гимназии ничем не уступал аналогичному в академии. К торжеству его украсили. По стенам пустили гирлянды, расставили по периметру столики с напитками и закусками — в общем, всё было как по-настоящему.

— Мне надо идти к своим! — прокричала Даринка, превозмогая шум голосов.

Мы благословили дитя, и оно испарилось.

— У них имеется программа? — крикнул я Таньке на ухо.

— Да! Сначала выступят первые классы, а потом — одиннадцатые!

— А все остальные?

Танька лишь развела руками — увы, мол. Вот так всегда. Лишь первые и последние имеют значение в глазах общества. А все, кому не повезло оказаться меж ними, тонут во мраке забвения. А с другой стороны — хорошо. Это ж долбануться можно — каждый год танцевальную программу репетировать.

Тут к нам приблизился плюгавый мужичонка в уныло повисшем фраке. Впечатление было такое, будто его одевали в школу сильно пьющие родители, которым подарил одежду с плеча выросшего сына состоятельный знакомый. Но дело было не в одежде, а в мужичонке, который выглядел и двигался как побитая и к тому же запуганная собака. Обладал той же манерой заискивающе смотреть в глаза. Ещё до того как Танька нас представила, я всё понял. И живо вообразил, как он вот этими самыми глазами заглядывает в лицо моей супруге, говоря: «Ну… Татьяна Фёдоровна, вы же понимаете… Ну что я могу сделать, родители детей так захотели… Поймите, лучше бы вы, ну, как-нибудь… По-собственному желанию…»

Вообще, я человек мирный, но тут неудержимо захотелось провести прямой в челюсть. Лучше уж иметь дело с чистейшим, кристаллизованным злом, вроде Зиновьева, который и на краю могилы гордо поднимет голову и обдаст тебя ледяным презрением, чем с вот таким вот аморфным дерьмецом.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Это Богдан Тимофеевич, директор гимназии, мой начальник. А это Александр Николаевич, мой супруг!

— Очень приятно наконец с вами познакомиться! — Директор протянул ручонку. — Много, разумеется, о вас слышал…

С каменным выражением лица я протянул руку в ответ. Призвав на помощь магию мельчайших частиц, я превратил тоненькую плёнку пота, покрывающую ладонь, в лёд. Богдан Тимофеевич вздрогнул, ощутив холод и прочитав такой же в моих глазах. Как он ни старался изображать несчастного щеночка, я не отреагировал.

— Взаимно приятно с вами познакомиться, — сказал я. — Татьяна весьма хорошо о вас отзывалась. Я рад, что она работает под началом такого выдающегося человека.

Богдан Тимофеевич от этих слов даже расправил плечи. Казалось, ему куда-то вставили соломинку и немного надули. Даже щёки порозовели. Он что-то забормотал. Я благосклонно кивнул, и он удалился.

Танька посмотрела на меня с прищуром.

— Что?

— Саша, это что такое было⁈

— А что такое было?

— Ты как будто… — Она огляделась, и браслет мигнул у неё на запястье — установила приватный канал для беседы. — Как будто родился аристократом, — услышал я чётко, без всяких фоновых шумов. — Никогда не видела, чтобы ты так с людьми разговаривал.

— Ах, это… Ерунда. Серебряков научил.

— Серебряков⁈

— Ну да. А что тебя удивляет? Я им с первой встречи восхищаюсь: как он на людей смотрит! Как на дерьмо ведь. После Зиновьева решил разведать, что к чему. Серебяков меня не сразу понял, для него-то ведь это как дыхание. Но потом мы с ним побеседовали, проанализировали всё, что смогли, и превратили это в нехитрые техники, которые достаточно легко освоить. Так что теперь я умею действовать как настоящий аристократ. Можешь потихонечку начинать мной гордиться. Так, чуточку. Больших надежд я бы на себя всё же не возлагал.

— Саш, если ты думаешь, что я до сих пор тобой не гордилась, то ты меня обижаешь…

— И в мыслях не было. Шучу просто. И я, кстати, тобой тоже очень горжусь.

— Мной? — Танька вздрогнула, отвела взгляд. — С чего бы…

— Издеваешься? У тебя тут прям, я не знаю… Целая своя безменяшная жизнь!

Комплименты всерьёз я делать никогда не умел, ляпнул как получилось. Но попал в цель. Танька зарделась. Что-то такое ей и надо было услышать, подтверждающее её самостоятельную ценность.

— Эта стайка не к тебе стремится?

— Где? Ой, да!

Танька спешно закрыла приватный канал и повернулась к десятку ребятишек. Мальчишки как пингвины в одинаковых почти чёрно-белых костюмах, девочки в платьях, соревнующихся друг с другом шикарностью. К сожалению, у меня не хватает словарного запаса, чтобы описывать одежду. Дети были неголыми, при параде — вот, собственно, и всё, что могу сказать.

Они окружили Таньку и загалдели, бросая на меня любопытные взгляды. Как оказалось, это те счастливцы, которых не взяли в танцевальный номер. Они были по этому поводу некоторым образом расстроены, однако крепились изо всех своих детских силёнок.

— Дамы и господа, я за вас совершенно искренним образом рад, — сказал я, обескуражив детвору и завладев их вниманием. — Никогда не расстраивайтесь, что не оказались в числе тех, к кому прикованы взгляды большинства. Это великое счастье: принадлежать не другим, а себе. Это свобода и возможность жить в своё удовольствие. Когда закончится программа, начнутся обычные танцы, где вы сможете сами выбирать партнёров и музыку по вкусу. Или же вовсе стоять в стороне, если вам будет так угодно. А у тех, кто сейчас выйдет на середину зала, выбора не будет. Каждое их движение уже прописано в сценарии, и любое отклонение — провал.

Если бы я задвинул что-то подобное первоклассникам в своём мире, они бы не поняли ни слова. Однако здесь жёсткое образование у детей подходящих сословий начиналось едва ли не с пелёнок. И в округлившихся детских глазах я прочитал что-то вроде: «Ого, ничоси, а ведь правда!»

— В этом отношении я мог бы поспорить с моим другом, господином Соровским. Но у каждого есть право на своё мнение. В конце концов, жизнь тем и прекрасна, что бесконечно разнообразна.

У меня ёкнуло сердце. Я быстро успел взять себя в руки и медленно повернулся, встретившись взглядом с Зиновьевым. Пришлось спешно брать себя в руки второй раз. Одно дело — увидеть мумию в больничной палате и совсем другое — встретиться с выглядящим уже гораздо лучше, но всё-таки невероятно измождённым человеком в контексте какого-никакого, но светского общества.

Разумеется, Зиновьев сразу сделал все необходимые выводы относительно своего состояния и пошил новых костюмов. Старые болтались бы на нём как папины обноски на подростке.

«Эк тебя жизнь-то потрепала», — хотел я сказать первым порывом.

«Ты что тут забыл?» — придушил я и второй порыв.

Третий, немного покатав в голове, я признал годным и озвучил. Из-за паузы получилось даже очень степенно и аристократично, так что пока я мог считать себя безупречным.

— Господин Зиновьев. Какими судьбами? Мне казалось, у вас нет детей. Или же вы решили попробовать себя на преподавательской стезе?

Улыбка слегка тронула тонкие губы Зиновьева.

— Увы, господин Соровский. Совершенно не имею таланта к преподаванию. А заниматься такой работой, не имея талантов, считаю откровенной подлостью по отношению к ученикам.

Мне захотелось его расцеловать, но этот порыв я тоже задушил. Да уж, можно учиться хоть год напролёт, но достичь высот урождённых аристократов мне не дано. Как он меня урыл! И ведь не подкопаешься. Всё оскорбление только у меня в голове. Мол, я бесталанный преподаватель, совершаю подлость по отношению к студентам.

Пф! Нашёл чем ущучить. А то я изначально не знал, что преподавание — вообще не моё. Однако вот ведь в чём закавыка: заменить меня по-прежнему некем. Ученики меня почему-то любят. Под моим началом они как-то материал усваивают, и даже успешно. А каждый раз как я Фёдору Игнатьевичу кладу на стол заявление об увольнении, он мне либо жалование поднимает, либо орёт, что я эгоист и родного тестя готов на паперть отправить. Мне и то, и другое забавно, так что раз в месяц-другой заявление пишу. На всякий случай.

В идеальном мире, разумеется, всякой деятельностью должны заниматься люди талантливые и не могущие жить без этой деятельности. Но мы-то в реальном живём. А тут всё гораздо сложнее устроено, увы и ах. Но откуда о том знать аристократам, которые не работают никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах.

— В таком случае я теряюсь в догадках, — сказал я. — Впрочем, вы — известный меценат. Рискну предположить, что вы собираетесь облагодетельствовать это учреждение.

— Неудобно себя расхваливать, но вы правы. Облагодетельствовал. Однажды проснулся с мыслью: «В каком мире я хочу жить?» — и понял, что мир этот должны населять образованные люди. Невежество — мать множества пороков. Вы нас не представите?

— О, прошу прощения. Как бестактно с моей стороны. Эмиль Германович Зиновьев, Татьяна Фёдоровна Соровская, моя супруга.

— Рада знакомству, Эмиль Германович. Читала в газетах о ваших достижениях.

Зиновьев благосклонно улыбнулся.

— Медаль «Второй лучший гражданин Белодолска» — это выдающаяся награда. Даже у моего супруга такой нет.

Улыбка померкла.

— Мы были очень взволнованы, когда до нас дошли слухи о вашей внезапной болезни. Это вопиющий случай! Совершенно ясно, что на вас воздействовал какой-то бесконечно злобный и не слишком умный маг.

Улыбка исчезла совершенно.

— Я уверена, что это ничтожество понесёт заслуженное наказание.

Я внимал разворачивающейся сцене затаив дыхание. Передо мной происходила битва титанов. Чужой против Хищника. Годзилла против Кинг-Конга. Робокоп против Терминатора. Фредди против Джейсона. Бэтмен против Супермена. Крамер против Крамера… Нет, последнее, пожалуй, излишне.

Почему-то я всё время забывал, что моя жена — тоже аристократка. В известной степени она, конечно, унаследовала некоторую мягкотелость отца, однако воспитывалась не хуже других и при необходимости не уступала Серебрякову. Или, как мы можем видеть сейчас, Зиновьеву. Которого она просто раздавила, как гидравлический пресс зазевавшегося муравья.

Он молчит. Он не знает, как ответить! Секунда, три секунды, пять секунд… О Господи всеблагой, он молчит уже десять секунд, пока моя супруга смотрит на него с выжидающей улыбкой!

— Благодарю за тёплые слова и трогательную заботу о моём здоровье, — родил Зиновьев ответ. — Я имею веские основания полагать, что это, как вы выразились, ничтожество, повинное в случившемся со мной несчастии, действительно будет наказано.

— Невероятно рада это услышать. Всё-таки в наше время и в нашем обществе таких дикостей происходить не должно. Сейчас прошу меня извинить, я нужна своим ученикам.

И Татьяна, обозначив нечто вроде реверанса, улетучилась туда, где избранные первоклашки готовились к своему звёздному часу.