Мир продолжал существовать. Как и Зиновьев. Диль по моему приказу фактически поселилась в его имении и ежедневно делала доклады. Они не отличались большим разнообразием, и скоро у меня получилось изобразить картину быта особняка Зиновьевых.
Во-первых, у них был священник. Трижды. В первый раз он убежал оттуда спустя час после того, как пришёл. По свидетельству Диль — убежал в ужасе. Со слов Кильки, служитель культа смекнул неким образом, что венчать ему предстоит не человека, и запаниковал.
Поняв, что с православием не сложилось, Зиновьев выбрал иную конфессию. Другой священник в первый раз перекрестил обоих в нужную веру, а на следующий день провёл некий обряд, и так на свете появилась новая ячейка общества: Зиновьевы.
О бракосочетании объявили в обеих газетах. Я долго и тщательно перечитывал заметки, пытаясь заставить ехать свои лыжи. Лыжи не ехали, и я винил июль.
Эмиль Германович Зиновьев и Сфера Семёновна Тулпанова объявили о бракосочетании. Кто такая Сфера Семёновна — не сообщалось. Слухи ползли самые дикие, но, поскольку мы с Серебряковым хранили государственную тайну, правдивых среди них не было.
— Саша, он назвал её Семёновной, — тихо сказала Танька, сидя рядом со мной за завтраком.
— Угу…
— Это потому что её создал Старцев.
— Да, я догадался.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Они разговаривают. Общаются.
— Какой ужас…
— Да ладно тебе. Мы тоже разговариваем.
— Мы нормальные люди!
— Так, вот как теперь заговорила! А что же мы слышали осенью? Диль, что мы слышали осенью?
— «Саша, почему наша жизнь даже отдалённо не похожа на нормальную? Мне грустно и страшно. Мне кажется, что пока остальные живут, мы делаем что-то странное, даже несусветное. И потом будем очень сильно жалеть, что делали это вместо жизни».
— Диль, замолчи!
— Ты не моя хозяйка, я не должна исполнять твоих приказов.
— Фр!
— Вот видишь, — потрепал я супругу по голове. — Всего-то нужно было появиться Зиновьеву, чтобы расставить всё по своим местам.
— Фр…
Зиновьев выезжал в город, но строго один. Супругу с собой не брал.
— Это потому, — докладывала Диль, — что он очень ревнив. А тульпа создаёт ему поводы для ревности на каждом шагу. Всех слуг мужского пола Зиновьев уже рассчитал, кроме Кильки.
— Ну, Килька…
— Она делает вид, что к Кильке пристаёт. Зиновьев понимает, что это физически невозможно, они друг сквозь друга проходят, а всё равно злится и Кильке общаться с нею запретил на нерабочие темы.
— Высокие отношения. Сам-то он как? Исхудал, небось?
— Набирает вес, жрёт как не в себя, вернулся к физическим упражнениям и очень редко употребляет шампанское.
— Оу…
— Их совместная жизнь напоминает мне войну. Они определённо стараются друг друга извести и одновременно в пику друг другу пытаются показать, насколько они неуязвимы.
— В принципе, обычная семья…
— Да. С интимной жизнью у них также всё обстоит…
— Это неинтересно.
— Хорошо, больше не буду подсматривать в спальне, мне тоже неинтересно.
Когда мне пришло от Зиновьева приглашение на ужин, я озадачился. Приглашение было на две персоны, конкретно на меня и Таньку. Мы собрали консилиум.
— Саша, вот сразу нет! По одной лишь причине: это ловушка!
— Торрель, это приглашение — ловушка?
— Nichts.
— Фр!
— Не аргумент, Татьяна Фёдоровна. Извольте красиво одеться, мы едем в логово врага.
Танька, кстати говоря, в последнее время вся издёргалась. Причины у неё были. Тут и то, что меня арестовали, и то, что я рассекретился как маг Ананке, и ещё один нюанс, который нас обоих несколько подвырубил.
Едва откинувшись после второй ходки, я отправился в ближайший родильный дом пообщаться насчёт наших перспектив, ибо время-то идёт, и, насколько я знаю, по срокам уже сейчас можно начинать готовиться, ибо девять месяцев — это не строгая цифра, всякое бывает.
— А вы точно маг? — спросила дежурная медсестра на посту, озадаченно глядя на мои покрытые татуировками руки.
Да, тут ещё одна оказия вышла. Дело в том, что когда мы с Серебряковым вышли, то сразу, разумеется, направились в кабак праздновать освобождение. Кабак попался весьма затрапезный, там собрались тёмные личности, которые, впрочем, вели себя интеллигентно.
Мы с Серебряковым, освежая головы лимонадом, судили и рядили, как бы мне тактично избавиться от принцессы Парвати, которая продолжала жить с моей супругой в ожидании меня, противу всякого здравого смысла.
Нам ничего не приходило в голову, а за соседним столиком двое бандитов, один здоровый, второй щуплый, рассказывали, как их обоих избила девушка с фиолетовыми волосами. Рассказывали со смесью восхищения и негодования. Я прислушался к разговору. Вскоре мелькнуло слово «Платон».
— Платон? — оживился я. — Я знаю Платона, вместе в КПЗ сидели.
Серебряков откашлялся, и по интонации кашля я понял, что, наверное, лимонада перебрал.
Однако меня услышали, заметили и оценили взглядами.
— А каков он из себя? — спросил щуплый, подозрительно щурясь.
— Здоровенный такой, вот, как этот, — кивнул я на соратника щуплого. — В наколках. Добрейшей души человечище, вот что я скажу. Я тогда первоходкой был, так он ко мне по-братски отнёсся, всё объяснил, всё растолковал. За жизнь потрещали. Про жену рассказал мне…
— Жену! Он меня по-братски попросил о жене своей позаботиться. Я пришёл, а там какая-то оторва с фиолетовой башкой. Вот, обоих нас с Малышом там чуть не завалила. Скажи, Малыш?
— Ну, — подтвердил здоровенный.
— Бывает же… С этим равноправием бабы совсем с ума посходили, — поддержал я разговор.
— И не говори! Меня Щавелем звать.
— Саша.
Так две компании слились в одну, два разговора также объединились. И выработался план. Мне местный умелец изобразил на руках характерные синие узоры, правда, колоть не стал. Сказал, за недельку смоются. Ну а потом мы с Щавелем пришли ко мне домой…
Танька, конечно, была предупреждена, так что даже не спустилась. А вот Парвати поимела непередаваемые впечатления, когда присоединилась к нам с корешем за ужином. Щавель сразу начал проявлять недвусмысленный интерес к противоположному полу и тактично, на весь дом, поинтересовался, не против ли я. Я тихонько, тоже на весь дом, сообщил, что не против абсолютно, что моя баба наверху спит, а эта приблудилась сама, и рассчитываться за жильё ей как-то надо, так что если сговоритесь — ради бога, но вот насилия не потерплю.
Где-то на последней четверти этой речи Парвати тихонечко вышла из-за стола, ускользнула из столовой, а вскоре хлопнула входная дверь. Серебряков встретил её на улице, и они друг другу были очень рады.
— Н-да, — сказал я медсестре, спрятав руки, с которых пока ещё не отмылись «наколки». — Маг. Александр Николаевич Соровский, граф даже.
— Ах, да! — подскочила медсестричка и покраснела. — Я знаю вас, конечно, то есть, слышала. А супруга ваша, получается, стихийница?
— Да я и сам балуюсь.
— Тогда, боюсь, мы никак не сумеем вам помочь.
Я озадаченно моргнул левым глазом.
— Эм… Прошу прощения? Я ведь в родильное отделение пришёл?
— Всё верно, однако мы не принимаем родов у стихийных и боевых магов. Анимагов ещё туда-сюда берём, хотя обязательно ветеринара приглашаем. С метафорфами вовсе прекрасно, там и делать ничего не надо. Иллюзионистов вынести можно. Но что стихийницы творят, вы не представляете! Пойдёмте! Чтобы вы не держали на меня зла, я вам покажу.
Не зная, что и думать, я вышел вслед за медсестричкой из больницы и пошёл куда-то, где, как мне казалось, находится хозяйственный корпус. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это — напрочь выгоревшее здание.
— Пять лет назад тут последние роды приняли, да так и закрыли. Исключительно для стихийниц корпус существовал. Но ведь после каждых родов — полностью всё ремонтировать… Вы не представляете, какие это расходы.
— И это что, всегда случается?
— Это ещё в лучшем случае! Рассказывают вовсе страшные истории, когда роженица себе весь воздух в палате забирала, и акушеры от удушья мёртвыми падали. Может, и врут, конечно, да только вы уж простите, Александр Николаевич, но никто не станет рисковать.
— Здрасьте, как говорится, приехали… И что же, все стихийницы самостоятельно, как кошки, рожают? А ну как там что-то пойдёт не так?
Медсестричка покраснела, огляделась.
— Александр Николаевич, вы только на меня не сердитесь, если я искренне…
— Да я вообще человек не сердитый. Местами добрый даже.
— У вас разве своего доктора нет?
Я вспомнил своего доктора и поёжился. Уж кого-кого, а этого Снуля я бы от родового процесса держал максимально далеко. Желательно даже в другом городе.
— Обычно у аристократов есть личный доктор, который всем и занимается. А к нам приходят совсем уж… небогатые. Но, как видите… — Медсестра показала рукой на чёрные провалы окон.
— Позиция, в целом, понятна. Будем думать. Благодарю вас за информацию.
Я пошёл к дороге искать извозчика. Дойдя, решил прогуляться. На ходу у меня лучше получалось обрабатывать информацию.
Ситуация, конечно, специфическая, хотя можно было предположить нечто подобное. Личный доктор… Нет, всё же права Танька была: ненормальной мы жизнью живём, даже личным доктором не обзавелись. И ведь никто, что характерно, не подсказал, даже не намекнул! Даже Фёдор Игнатьевич!
А ведь, если подумать, то и это правильно. Равноправие равноправием, а столетия патриархата из песни не вычеркнешь, и глава семьи у нас по-прежнему хотя бы номинально — мужчина. Ему всё решать и обустраивать. А если сам чего не сообразит — так его отец ему подскажет. Но никак уж не тесть со своими советами.
А Танька — а что Танька… Ей доктор до сих пор был нужен, как козе баян. Здоровьем боженька не обидел, а охота регулярно обследоваться на фоне нормального самочувствия возникает, наверное, уже сильно после полтинника. Вот все и жили в святой уверенности, что как-то всё само образуется. Это хорошо ещё, что я очнулся и начал выяснять, как обстоят дела. А то стояли бы тут, обалдевшие, с отошедшими водами и пустотой в голове.
С Танькой я в тот же день поделился своими думами, и она побледнела. Выяснилось, что хотя и слышала, конечно, как чудят магини в родах, но не думала, что это к ней как-то относится, и уж подавно не представляла, что в проблему превращается всё: от помещения до специалистов, могущих оказать содействие в этом непростом процессе.
— Варианты вижу такие, — сказал я. — Первый — дом. Оборудуем тут огнеупорную комнату как-нибудь. Подвал, на худой конец… Впрочем, чего сразу худой? Нормальный конец. Подвал прекрасно подойдёт, только облагородим, конечно.
— Я не хочу рожать в подвале.
— Понимаемо. Вариант два: построить что-то с нуля…
— Звали, Александр Николаевич?
— Нет, доктор, вам послышалось.
— Храни вас Христос.
— И вам того же, доктор. Так вот, построить что-нибудь, Диль проект набросает. Роды принимать будет Леонид, тут уже без вариантов, ну и плюс, за деньги какого-нибудь опытного акушера привезём, будет через окошко консультировать.
— Я буду чувстовать себя подопытной зверушкой!
— Нет, Тань, ты будешь чувствовать себя рожающей женщиной. Боюсь, все остальные чувства придут позже, но быстро затмятся волшебным ощущением того, что ты справилась, и у тебя отныне есть два чудесных малыша, которые любят тебя больше всего на свете и нуждаются в тебе так, как никто и никогда.
— … А ещё варианты есть?
— Есть. Поехать на природу и, как русские крестьянки, в поле…
— Саша, фр!
— Под присмотром специалистов, разумеется!
— Фр!!!
Революционную идею подкинул внезапно Леонид, которого, скрепя сердце, Танька согласилась допустить до столь интимного и даже сакрального процесса. Выслушав всё, что я имел сказать, он отхлебнул крепчайшего кофе (мы с ним беседовали в той самой летней кафешке, куда когда-то давно приводил меня Фёдор Игнатьевич) и сказал:
— Ванная.
— Прошу прощения?
— Ванная комната подойдёт идеально, это распространённая практика, даже и не только у стихийниц. Сама ванна не загорится уж точно, да и стены там — камень. Ну, сделаете потом ремонт, я думаю, это не будет проблемой.
— Да не ремонт меня беспокоит. И помещение — вопрос второй. Мне бы не хотелось, чтобы вы в процессе погибли или схлопотали ожоги.
— Хм. Мне бы тоже не хотелось. Стихийник нужен на подхвате. Причём, опытный и сильный, такой, чтобы мог нейтрализовать Татьяну. А у неё как, простите, с Мережковскими обстоит?
— Она сто лет не проверялась… Но выпустилась с твёрдой восьмёркой.
Леонид присвистнул:
— Вот это здорово! Хм, тут подумать надо. Первое, что в голову приходит — из студентов кто-нибудь, эти сейчас все рекорды бьют. Но у студентов опыта… Да и попробуй угадай, вдруг от впечатлений в обморок хлопнется. Н-да-с, задачка. Впрочем, время пока есть, я подумаю, кого можно привлечь.
— Если что, у меня восемь Мережковских тоже.
— Очень бы хотелось, чтобы девять… А лучше — десять. Вы, Александр Николаевич, человек рассудочный, и это хорошо. Но женщина в родах — это высвобожденное животное начало, она себя совершенно не контролирует, и на пике может переплюнуть в силе даже превосходящего её в Мережковских мага. Оставьте пока, я подумаю. Разумеется, в крайнем случае будете вы и будем уповать на удачу.
В общем и целом, с каждым днём Танька нервничала всё сильнее, и приглашение Зиновьева нисколько не помогло ей отвлечься, даже наоборот, подкинуло нервяков. Но мы всё же поехали. Потому как известное дело: друзей держи под рукой, а врагов — ещё ближе.
Дверь открыл Килька. Он сделался куда более жизнерадостным, чем в последнюю нашу встречу. Пожалуй, даже хотелось сказать, что стал выглядеть здоровее.
— Это потому, — объяснял он, пока мы ждали в гостиной, — что хозяин от меня почти совсем отстал со всякой ерундой.
— Это как?
— Я никому не врежу, никого не убиваю, не подставляю. Бросил даже тренировать команду с Побережной!
— Поздравляю от всей души, всегда приятно, когда кто-то избавляется от неинтересной работы.
— Благодарю вас, Александр Николаевич. Я теперь занимаюсь делами действительно важными. Каждое утро добываю букет цветов, экзотических для этих широт. А кроме того, выполняю всяческие капризы хозяйки дома — с одобрения хозяина, разумеется. И — вы, боюсь, не поверите, — он однажды сказал мне «спасибо»!
— Ничего себе… Кирилл Умоляевич, у меня к вам вопрос, пока ещё хозяин не явился. Видите ли, есть способ фамильяру сменить хозяина…
— Я знаю. Способ есть, он сравнительно несложен. Впрочем, можно и магией Ананке добиться того же самого. Я ценю то, что вы хотите предложить, но — нет. Не сейчас. По крайней мере, оставьте для меня возможность прийти к вам и воспользоваться предложением, когда станет действительно плохо. Сейчас всё хорошо, и лучшего я даже пожелать не могу.
— Килька, — вздохнул я, — ты, боюсь, не понимаешь…
— Я полностью отдаю себе отчёт в том, что мой хозяин накуролесил достаточно, чтобы заслужить виселицу. Знаю, что над его головой медленно сгущаются тучи. Понимаю, что, как бы он себя ни обезопасил, однажды за ним, скорее всего, придут… Но сейчас он счастлив, и у нас всё хорошо.
Помолчав, Килька тихо добавил:
— Иные люди не настолько сильны, чтобы оставаться людьми, не обладая счастьем… Может быть, счастье для того и придумано, чтобы у всех был шанс?
Эта глубокая мысль осталась без ответа, потому что тут как раз появился Зиновьев. С супругой.
Танька схватила меня за руку. Мы поднялись навстречу хозяевам дома.
— Господа Соровские! — Высокомерная улыбка Зиновьева нисколько не изменилась. — Приятно видеть вас без траура.
Мы обменялись рукопожатием. Танька во все глаза смотрела на тульпу.
— Позвольте вам представить мою супругу. Сфера Семёновна Тулпанова.
— Фамилию менять не стали? — вырвалось у меня.
— Смена фамилии — признак слабости, — отрезала тульпа. — А мы оба хорошо знаем, кто у кого ползает в ногах, когда никто не видит.
— Ну что же ты, дорогая. Здесь нет ничего постыдного, и я закажу ковёр помягче, чтобы избавить тебя от этих отвратительных мозолей на коленках.
— Отвратительных⁈ Ты, червь! Во мне нет ничего отвратительного, я — совершенство от туфелек до шляпки!
— Да-да, дорогая. Разумеется. Как ты скажешь. Ведь и шляпку и туфельки тебе купил я, чтобы хоть как-то выноси́ть то, что между ними.
У меня было такое впечатление, как будто два бульдозера, сшибившись ковшами, отчаянно рычат моторами, но не могут пересилить друг друга. Впечатление усилилось, когда эти двое после всех сказанных слов поцеловались. На лице тульпы при этом была гримаса ненависти, а Зиновьев смотрел снисходительно. Но при этом тульпа сжимала его руку.
Уровень токсичности отношений — сотня. Но, кажется, все довольны.
Тульпа, кстати, и вправду выглядела как иллюстрация к слову «совершенство». Она изменилась. Тогда, в спортивном зале, в ней не было индивидуальности. Да, её внешность была безупречной, однако сказывалось то, что тульпа хотела покорить весь мир. Теперь она походила на человека. Изменилось выражение лица, взгляд, осанка. Её больше не формировал весь мир, её формировал единственный ультраэгоист — Зиновьев. И Сфере Семёновне этого хватало.
Пожалуй, лет этак десять назад я бы рисковал влюбиться в такую женщину. И она бы меня уничтожила… Какое счастье, что все мы живём свою жизнь и имеем удовольствие наблюдать за чужими.
— Прошу прощения, господа Соровские, — сказал Зиновьев, оторвавшись от тульпиных губ. — Вы всё-таки прибыли на ужин.
Как же он хорош… Прозвучало будто: «Вы, должно быть, устали жрать помои в той клоаке, которую называете домом, и вам не терпится поесть настоящей пищи». Ладно, давайте просто смиримся: до таких высот мне не подняться. Может быть, в следующей жизни… Впрочем, касаемо этой самой следующей жизни ясности не было. Всё, чего я мог добиться от Диль, это заверения, что она будет меня сопровождать. Она не подтверждала, но и не опровергала концепций реинкарнации, рая и ада, Олимпа и Аида, однажды даже допустила существование Вальхаллы. Когда же я загнал её в угол расспросами, призналась, что это — единственная информация, которую она не может раскрыть хозяину ни при каких обстоятельствах, чтобы не испортить сюрприза. Не смогла даже ответить на вопрос, будет ли там интересно. Долго думала, потом пожала плечами и просто сказала: «Будет по-другому». На том и порешили.
— Хочу предложить тост! — Зиновьев поднял бокал.
Мы сидели за огромным столом, скучковавшись к одному его краю. Возглавляли пиршество хозяева дома, а мы с Танькой рядышком примостились от них по правой стороне. Аппетита особого не было, всё же логово Зиновьева, тут как-то не до того.
— Излагайте, — сказал я, взяв свой бокал.
— Я хочу выпить за вас, Александр Николаевич.
— Неожиданно…
— Вы — величайший человек из всех, что я встречал, и осмелюсь признаться даже в присутствии супруги, что мне до вас далеко.
— Разумеется, — вставила Сфера Семёновна. — Соровский по крайней мере мужчина, именно поэтому к нему бегут все женщины.
— Да, — сказал Зиновьев, но как-то так, что всем, включая тульпу, сделалось ясно, что он продолжает свою линию, игнорируя реплики из зала, так что комического эффекта не возникло. — Мы с вами вели войну практически полгода. Попортили друг другу немало крови. Но теперь именно вы положили этому конец. Столь изящным и неповторимым образом. Признаться, я неоднократно думал о настоящем перемирии сам. Прокручивал в голове разные сценарии, но всё было обречено на провал. Я не мог видеть жизни вне этой бесконечной битвы. Я даже воображал свою окончательную победу, представлял, как произношу речь на ваших похоронах, господин Соровский. И по моему лицу текли настоящие слёзы.
— Потому что ты старый сентиментальный слабак и ничтожество.
— Да! Слёзы! Я вынужден был признаться, что наше противостояние необходимо мне как воздух, коим я дышу. Я понял, что люблю вас, Александр Николаевич, так, как только может мужчина любить другого мужчину. И этот разлагающий душу кошмар, казалось мне, было невозможно остановить. Но благодаря вам же в моём доме появилось это прелестное существо.
— Убери руку с моего плеча, мразь. Мне опять придётся принимать двухчасовую ванну, чтобы забыть о твоём прикосновении!
— Женщина, отношения с которой — это вечная война. Война, в которой каждый день я — триумфатор и поверженный. По сути дела, я женился на вас, Александр Николаевич, только лучше, гораздо лучше и в несоизмеримо более привлекательной оболочке. И за это я хочу выпить. За любовь!
Я посмотрел на Таньку. В её глазах застыл ужас человека, готового броситься бежать. И я её понимал. Всё это выглядело и звучало как завязка натурального трэша, вроде «Бивня» Кевина Смита. Сможем ли мы выйти отсюда? Спасёт ли нас Диль? Поможет ли нам Господь⁈
Зиновьев опустошил бокал. Тульпа встала.
— Меня тошнит от твоих речей, ничтожество. Прошу меня извинить.
Сфера Семёновна удалилась. Зиновьев проводил её благожелательной улыбкой. Потом, посмотрев на меня, сказал заговорщицким тоном:
— На самом деле её не тошнит. Никогда. Она не ест и не пьёт, как следствие, не производит никаких омерзительных отходов. Идеальная женщина. Полагаю, ваша супруга не может похвастаться подобным?
— Дорогая, мы уходим, — встал я.
Танька не стала спорить.
— Ну что же вы, так быстро? Не отчаивайтесь, Татьяна Фёдоровна! На вашей стороне ваша прекрасная юность… Ой! Прошу прощения. Она ведь столь быстротечна. Какое счастье, что моя супруга останется молодой и цветущей всегда! Вы слышите, Соровский? Вечность! Её не коснётся старость!
— Рад за вас, — улыбнулся я. — А у нас зато будут очень красивые дети.
Зиновьев дёрнулся и покраснел. Казалось, будто ему двинули в поддых невидимым кулаком. Вряд ли Килька постарался, значит, ударили мои слова.
Мы выходили из дома под яростный вопль:
— Будь ты проклят Соровский! Будь ты навеки проклят!
— Бла-бла-бла, — тихо сказал я, чтобы не затевать дискуссии. — В принципе, неплохой вечер. В кои-то веки куда-то выбрались.
— Он сумасшедший, Саша!
— Да, знаю. Ну а кто без греха?
— Он абсолютно безумен!
— Ты ждала чего-то другого от человека, с дошкольного возраста обладающего неограниченными способностями и не стесняющегося применять их исключительно для удовлетворения своего Эго?
— Н-нет…
— Ну так чего же тогда расстраиваться?
— Страшно это всё.
Мне страшно не было. Я знал, что зверь надёжно заперт в клетке токсичных созависимых отношений. Наверное, он смог бы из неё вырваться… если бы за прожитые годы хоть раз отказал себе в чём-то всерьёз и надолго. Но Зиновьев привык немедленно удовлетворять все свои хотелки, а тульпа заботилась о том, чтобы он хотел лишь её.
— Надеюсь, он во время утех не называет её Александром Николаевичем…
— Саша!!!
— Что? Это было бы странно…
— Саша, фр на тебя!
— Это само собой, дорогая. Тут к гадалке не ходи.