На этот раз нас посадили не в обычную камеру, да и арестовывать пришли не обычные люди. Через ведомство господина Жидкого дело не проходило. Его спустили сверху и сразу в магическую управу.

Мы с Серебряковым не сопротивлялись. Могли бы, конечно, однако не сочли нужным. Взрослые всё-таки люди, знали, на что шли. Значит, нужно с гордо поднятыми головами встретить последствия. Так, чтобы наши дети нами гордились.

— У вас хотя бы будут дети, способные вами гордиться, — ворчал Серебряков, слоняясь по камере. — А у меня и того нет. Какая, в сущности, дрянь! Род Серебряковых пресечётся столь нелепым образом…

— Не будьте столь пессимистичны, друг мой. Посмотрите на всё с другой стороны.

— Какой же это?

— Мы вместе сидим в тюрьме. Удивительное приключение! Я-то уже опытный сиделец, мне эти стены как родные, а вам, полагаю, с непривычки некомфортно. И всё же, сконцентрируйтесь на позитиве.

Я, например, видел позитив. В отличие от обычной, простонародной камеры, эта больше напоминала… комнату в общежитии. Пол деревянный, большое окно, в которое можно глядеть, пусть и через решётку, и видеть отдалённый город. Комфортная температура. А самое главное, удобства были вынесены наружу. С одной стороны, это напрягало, так как удобства были общественными, а с другой, всё же радовало, что справлять нужды не приходится на глазах друг у друга.

Больше того! Вертухай, постоянно дежурящий за дверью, являлся по первому стуку и спрашивал: «Чего изволите-с?» В общем, тюрьма была такая, что Пушкин в своём лицее онемел бы от зависти.

Для аристократа, впрочем, все эти тонкости не имели ни малейшего значения. Введи аристократа в огромный дворец, забитый аттракционами и разнообразными яствами, и скажи, что это тюрьма — аристократ всенепременнейше зачахнет, ибо у него отняли свободу и скомпрометировали перед светом.

Я же, во всех смыслах, был человеком из другого мира, посему с большим удовольствием лежал на панцирной кровати, совершая лёгкие и не слишком целомудренные движения, чтобы заставить сетку «играть» на манер батута.

Серебряков остановился и задумчиво наблюдал за моими упражнениями.

— Послушайте, Соровский, какого дьявола вы делаете?

— Серебряков, хватит тухнуть! Разбудите внутреннего ребёнка.

— Какого ещё ребёнка⁈

— Как вы собираетесь заводить детей, если в вас нет внутреннего ребёнка, я недоумеваю… Чтобы ребёнок пришёл во внешний мир, его нужно выносить в себе, это же всякий, простите за тавтологию, ребёнок знает. Давайте, смелей!

Я встал на кровати и начал прыгать. Сетка пружинила достойно, я подлетал чуть не до самого потолка — если вытянуть руку вверх.

— Соровский, вы… Ах, чёрт, ну неужели это взаправду столь весело?

Когда через пять минут открылась дверь, изумлённому взгляду надзирателя предстало обескураживающее зрелище. Два самых аристократических аристократа в мире, арестованных за измену Родине, радостно хохоча прыгают на кроватях и швыряются друг в друга подушками, пух из которых летает по всей камере.

— Господа, — пролепетал надзиратель. — Господа, да что же это? Да как же вы, господа?..

Он расстроился. Ему даже поплохело — схватился за сердце. Немолодой был человек. Мы немедленно соскочили с кроватей, взяли его под руки и помогли сесть на стульчик. Серебряков налил воды из графина, сунул надзирателю под нос. Тот стал пить мелкими глоточками.

— Вы нас простите, — сказал я, осторожно касаясь плеча надзирателя. — Мы это так… От нервов. Больше не побеспокоим.

— Вы меня, господа, вовсе не беспокоите, — пролепетал надзиратель, впрочем, тут же побледнел и начал скатываться со стула на пол.

— Пр-р-роклятье! — рыкнул Серебряков. — Позаботьтесь о нём, Соровский! Я за целителем.

Серебряков умчался. Я положил надзирателя на пол, открыл окно (решётка стояла снаружи и подобным открытиям не мешала), чтобы впустить свежий воздух.

— Послушайте, уважаемый, ну что это вы такое затеяли? Кто же так умирает, скажите вы мне на милость? Умирать нужно дома, с комфортом, с близкими людьми рядом. Да и не в вашем возрасте, если уж совсем точно! Бросайте это неблагодарное дело.

Надзиратель, хватая ртом воздух, таращил глаза в потолок и слушал невнимательно.

— Был бы тут Леонид… Эх, нет Леонида. Ну, раз мы с ним сердце оперировали, очень сложный случай, так что позвольте, я всё же взгляну.

С этими словами я сел рядом с надзирателем, положил руки ему на грудь. Веки опустились, отсекая визуальные раздражители, и я сосредоточился на том, чтобы почувствовать сердце.

Ну да, вот оно, бьётся, будто в агонии. Выглядит всё вроде как правильным образом, никаких мутаций, как у господина Жидкого. Но засбоило. Что причиной? Что мы знаем о всякого рода инфарктах? Мало, очень мало…

— Диль!

— Да, хозяин?

— Что является причиной инфаркта?

— Нарушение поступления крови к сердцу. Чаще всего из-за холестериновых бляшек, закупоривающих сосуды.

Ясно. Значит, копаем глубже. Артерии, текущая по ним кровь… Стоп, а тут у нас что? Тут у нас крови нет. Я не специалист, но, похоже, это всё непорядок. Нет крови, нет крови, нет кро… А, вот она где остановилась. Н-да, действительно, какая-то фигня мешает. Что ж, возьму на себя смелость и ответственность, мне не привыкать…

Я растворил холестериновый тромб, и кровь хлынула в умирающий участок сердца. Наградой мне послужил громкий и хриплый, переполненный жизнью вдох пациента.

— Ну, вот. А то придумали, тоже мне. Сейчас ещё по сосудам пробегусь, всю эту пакость устраню, раз зашёл.

Единожды нащупав вреднопакостный холестерин, я уже без проблем смог его увидеть во всех сосудах и разом грохнуть. Нехудо бы, кстати говоря, Фадею Фадеевичу то же самое провернуть. Да и вообще всем друзьям и знакомым, Фёдору Игнатьевичу в первую очередь, а то тоже ведь чуть чего за сердце хватается. Выйду на волю — займусь обязательно.

— Спаситель… — просипел надзиратель.

— Да, ерунда. Любой бы на моём месте, и всё такое прочее. Вы сами себя спасайте почаще! Питайтесь правильно. Диль, расскажи господину надзирателю, как правильно питаться.

— Меньше жирной и жареной пищи, лучше исключить вовсе. Также исключить спиртное и курение. Больше физической активности. Отдавайте предпочтение чёрному хлебу, лучше зерновому. Вообще зёрна полезны. Ешьте орехи, рыбу.

Надзиратель, осовело моргая, впитывал фамильярную премудрость. А тут как раз подоспели Серебряков со штатным магическим целителем.

Целитель немедленно оттеснил меня от пациента и уже своими методами его обследовал. Я не возражал, отошёл к столу.

— Господа, — сказал надзиратель, когда ему позволили, наконец, подняться. — Я же не просто так пришёл вас побеспокоить. Вас вызывают. Обоих. Если будет на то ваша воля, не согласитесь ли пройти за мной?

— Отдохнуть бы вам, — проворчал целитель. — Да и вообще, перевелись бы на должность поспокойнее. Лучше даже на пенсию.

Надзиратель отмахнулся, забормотал что-то невразумительное и вышел в коридор. Мы с Серебряковым двинулись следом. Я молча махнул Диль — мол, свободна, отпускаю. Фамильярка исчезла.

Не знаю, была ли та комната, куда привёл нас надзиратель, комнатой для допросов. Если да, то это заведение мне уже решительно нравилось. Мы вошли, по сути дела, во вполне приличную гостиную не слишком богатого, но уютного дома. Всё необходимое наличествовало: стол, обтянутые кожей кресла и диван, мягкий пушистый ковёр, хрустальная люстра, переделанная под магическое освещение. Был даже камин, по летнему делу пустой и молчаливый, однако являющий собой выдающийся потенциал.

В допросной нас встретила сидящая за столом Елизавета Касторовна.

— Долго же вы заставляете себя ждать, господа, — заметила она. — Присаживайтесь.

Мы подчинились. Надзиратель, расшаркавшись, удалился за дверь, ждать дальнейших распоряжений.

На столе перед Елизаветой Касторовной лежал один-единственный лист бумаги. Мой отважный донос на Зиновьева, а также на самого себя. А вы думали, я шучу, блефую, чтобы вывести его из себя? Ни разу нет. Соровские не опускаются до лжи! Они до неё поднимаются. Время от времени. А так, вообще, честнейшие люди.

— Начну издалека, — заговорила Елизавета Касторовна в своей спокойной манере. — Я получила и изучила ваш отчёт касаемо книг иного мира и приняла решение. Массового издания не будет. Однако все эти книги отныне считаются собственностью государства Российского. Они будут напечатаны ограниченным тиражом и поступят в академические библиотеки. Доступ к ним будут иметь лица, занимающиеся магической академической деятельностью.

— Разумно, — кивнул я. — Впрочем, был уверен, что вы поступите правильно.

— Кроме того, указом государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, учреждается новая дисциплина: филология иных миров. На текущий момент, как вы знаете, в стране и в мире сложилась проблемная ситуация: некромантия де-факто запрещена, и множество людей, прежде бывшие элитой среди элит в силу относительной редкости своего дара, оказались едва ли не париями. Им будет предложена возможность переквалификации. Нам действительно нужны исследования литературы иных миров. Из этой литературы можно будет извлечь пользу как в плане развития языка, так и в плане развития общества. По крайней мере, мы сможем делать выводы о том, какие пути избирать не следует. Ритуал изъятия книг из иного мира будет проводиться официально, согласовываться в магической управе и преследовать исключительно академические цели. Почему вы морщитесь, Александр Николаевич?

— Если книжки изымут, у нас библиотека опустеет. Некрасиво получится. Эти длинные стеллажи, лишённые обитателей…

— Это всё, что вас страшит?

— И ещё бесконечность космических далей.

— Тут согласна, от космических далей действительно делается нехорошо. Если бы вы только представляли, сколько там такого, что вовсе не подвластно человеческому разуму… Впрочем, мы отвлеклись. Не извольте беспокоиться относительно своей библиотеки. Вы со временем получите все книги, только перепечатанные в наших типографиях. Оригиналы, разумеется, не должны храниться у частных лиц. Вы, кажется, имеете некий вопрос?

— Да, Елизавета Касторовна, вы очень наблюдательны. Я, как вы могли заметить, сижу фактически в тюрьме и, учитывая тяжесть моих преступлений, вряд ли ещё когда-нибудь переступлю порог своего дома. Супруга, полагаю, тяжело будет переживать этот удар, а чтение — одно из крайне немногих доступных её складу ума утешений. Поэтому я бы попросил вас изымать и заменять библиотеку как-нибудь по частям…

Елизавета Касторовна кивнула.

— Хорошо, что вы перешли к основному делу. Ответьте, пожалуйста, на вопрос: о чём вы думали, когда освобождали тульпу, представляющую угрозу для всего живого, для всей планеты или даже вселенной? Я знаю, что вы хотите ответить: «О голых женщинах», знаю, что я не вхожу в число этих воображаемых счастливиц, но в настоящий момент мой вопрос следует интерпретировать так: «Какими мотивами вы руководствовались, совершая поступок, за который вам полагается смертная казнь?»

— Казнь, да? — Я в задумчивости почесал кончик носа и посмотрел на Серебрякова. — Вы знали?

— Разумеется. Впрочем, я принял во внимание смягчающие обстоятельства и посчитал, что нам грозит всего лишь пожизненное заключение, бессрочная каторга…

— Ясно… Что до вашего вопроса, Елизавета Касторовна, то тут весьма просто. Я столкнулся с опасным противником, опасным не только для меня, но и для всего живого, прямо скажем. Его оказалось невозможно переубедить, перевоспитать… да и одолеть обычными методами также не вышло. Пока он влиял на минутные настроения людей, я ещё с этим мирился, но он дошёл до того, что начал менять их судьбы, причём, не в лучшую сторону. Это противоречит кодексу.

— О каком кодексе вы говорите?

— Неписаный кодекс мага Ананке. Сохраняя уважение к свободной воле человека, мы тем самым признаём её существование и сохраняем за собой аналогичное право на свободное волеизъявление. Да, в руках мага Ананке почти неограниченная власть, и да, оспорить эту власть, спросить с мага Ананке почти невозможно. Тем больше причин ограничивать её самостоятельно и самому с себя спрашивать, сообразуясь при этом с общечеловеческими ценностями. Согласно этому кодексу, играть людьми как марионетками, заставлять их принимать решения, разрушающие их жизни — недопустимо. Зиновьев сию черту переступил. Да, прямо скажем, не в первый раз переступил, но тут уже действительно полилось через край. Мне нужно было найти нечто, способное решить проблему радикально.

— Почему вы не рассматривали такой очевидный способ, как поставить в известность магическую управу? Я бы поняла, если бы вы боялись разоблачения, но с учётом этого письма — не могу.

— Объясняю, это весьма и весьма просто. Как-то раз Зиновьев вычудил нечто совсем уж странное, прислал ко мне фамильяра с чемоданом золота. Я, разумеется, не взял, но потом, постфактум, мне в голову стукнуло, что это могло быть не просто подкупом. Для начала нам удалось установить, что чемодан и вправду заряжен магией. Впоследствии, когда мы с Зиновьевым заключили пакт и частично сняли ограничения, удалось провести непростую операцию. Диль подговорила Кильку стащить из чемодана один слиток, что он и сделал. Сама Диль, сообразно пакту, этого исполнить не могла. Завладев слитком, она, в моём присутствии, показала его ментальному магу, некроманту, психокинетику, метаморфу, анимагу, целителю — и никто ничего не понял, как, собственно, и я, носитель сразу трёх магических искусств. Тогда мы отправились к хорошему знакомому боевому энергетику, и тот, едва увидев слиток, побледнел, будто наступил на свою могилу. Он человек опытный, в прошлом — работал на правительство, о чём рассказывать до сих пор не может, ибо связан многочисленными подписками о неразглашении. Сейчас работает начальником охраны у Бекетовых.

— Я знаю Антона Геральдовича лично. Продолжайте.

— Так вот, он объяснил нам, что, судя по всему, единственное предназначение этого золота состоит в том, чтобы запустить некий смертоносный луч, который направится, предположительно, в сторону Москвы. Масштаб разрушений будет чудовищным, и, что очень интересно, вычислить источник луча будет довольно легко. По той простой причине, что выброс энергии будет сопровождаться взрывом. Иными словами, я погибну с гарантией и получу посмертную славу террориста. Это полная победа Зиновьева, после такого, если Танька и выживет, что вряд ли (чемодан был доставлен фактически ночью, когда она была дома), она и сама лишится титула, и дети родятся не пойми кем, и штрафов за мой поступок ей придётся заплатить столько, что проще сразу идти на паперть.

Елизавета Касторовна покраснела. Я помолчал. Насколько я успел разобраться в загадочной физиологии фамильяров, краснели они от страха.

— Господь Всемогущий, Соровский! Почему вы мне об этом не рассказывали? — ужаснулся Серебряков.

— Да я об этом особо никому не рассказывал. Смысл? Это ничего не меняет. Даже если бы я узнал, что Зиновьев — это одна из личин князя тьмы — что с того? Проблема остаётеся, решений — не видно.

— Вы не обратились в управу, поскольку предполагали, что Зиновьев мог затаить нечто в том же духе на случай своей поимки или гибели? — тихо спросила Елизавета Касторовна.

— Вы частично правы. Да, я предположил, а потом проверил. Благодаря Диль у меня есть нехитрое устройство, которое, отвечая на вопросы «да» или «нет», помогает установить практически всё, что угодно. С его помощью я подтвердил, что в случае ареста Зиновьева по обвинению в магии Ананке, эта самая магия запустит некий… процесс. Подробностей выбить не получилось, однако количество предполагаемых жертв исчисляется тысячами. Кстати, забавный факт. Именно поэтому Зиновьев не женат. Он предполагал, что однажды может попасться, и был, в целом, не против стать самым известным в мире террористом, но при этом не мог допустить, чтобы его жена и дети стали изгоями. Это… нездоровый человек, Елизавета Касторовна.

— И, тем не менее, вы написали на него этот донос.

— Ну, да… Я должен был как-то объяснить свой поступок, чтобы вы не позволили сразу же начать исправлять его последствия.

— Но ведь ничего не изменилось. Я пытаюсь понять: Зиновьев жив, на свободе, он по-прежнему маг Ананке, только теперь с ним живёт это… существо.

— Всё изменилось, причём, радикально. Сил Зиновьева теперь хватает исключительно и только на это существо. Ему нет дела ни до чего другого. Он столкнулся с противником, который куда сильнее меня, к тому же — вот уж незадача! — влюбился в этого противника моментально. Видели бы вы, как его напугало это чувство… Он ведь всю жизнь любил только себя. Собственно говоря, мы одним выстрелом уложили двух зайцев. С одной стороны, Зиновьев больше никого не побеспокоит. С другой, на содержание тульпы под стражей не придётся тратить государственные ресурсы.

— Но Зиновьев не будет жить вечно. В отличие от тульпы.

— Тульпа тоже не будет. Что такое тульпа? Иллюзия, питающаяся верой людей. Держа её взаперти, мы её кормили ежедневно разнообразной пищей. Теперь ей предстоит прожить годы на одном-единственном блюде. И когда это блюдо исчезнет, очень быстро растворится и она.

— И об этом вы тоже консультировались со своим нехитрым устройством?

— Разумеется. Делать такие вещи наобум — это же бред сумасшедшего. Чем я особенно горжусь — так это тем, что не нарушил пакт. Я ведь не принёс никакого вреда Зиновьеву. Одну лишь пользу — женщину его мечты. Лишённую всех человеческих недостатков. Пожалуй, главный поступок в жизни я совершил. Спас страну от чудовищной катастрофы, обезвредил опаснейшего злодея. Готов принять ответственность.

Я откинулся на спинку стула и с улыбкой развёл руками, предлагая говорить фамильярке. Та несколько секунд молча сверлила меня взглядом. Потом тоже откинулась назад и сложила руки на груди.

— Поскольку случай ваш чрезвычайно серьёзный, с ним ознакомился лично Его Величество. Он отдал на ваш счёт вполне конкретные указания. Я уполномочена процитировать часть его слов, внимайте.

Голос Елизаветы Касторовны неуловимо изменился, как у хорошего кинопереводчика, который начал озвучивать другого персонажа:

— «Институт аристократии в Российской Империи был сформирован исторически, но сохранился в веках и достиг нынешнего состояния по ряду объективных, обусловленных разумом причин. Задачей нашей всегда было поощрять существование класса высокоморальных, высокообразованных, сильных духом, свободолюбивых людей, не боящихся принимать самостоятельные трудные решения сообразуясь с высшими ценностными ориентирами. В критической ситуации каждый аристократ должен быть способен возглавить воинское подразделение, вплоть до полноценной армии, управлять деревней, городом, страной либо самостоятельно, либо через посредство им утверждённых лиц иного сословия. Крестьянство и рабочий класс — материальная основа государства, в то время как аристократия — духовная основа. Граф Александр Николаевич Соровский многажды доказал, что достоин носить звание аристократа, что помыслы его чисты. В ситуации с господином Зиновьевым он поступил дерзко, самоуверенно, рискованно и — победил. Как подобает аристократу. Помогающий ему Вадим Игоревич Серебряков также не посрамил своего звания. Мы не вправе требовать от аристократии слепого и бездумного подчинения букве закона. Закон призван охранять тех, кто не может обеспечить себе безопасность самостоятельно, и закон при любых обстоятельствах должен находиться в руках людей, могущих рассмотреть отдельно каждый случай. Закон — не бездушный господин над всеми нами, но инструмент, которым, в числе прочих, мы обеспечиваем порядок в империи. Именно так поступил граф Соровский. Действуя в интересах государства, он вынужденно преступил закон, и сейчас нам важно показать, за что мы держимся. Мы держимся не за закон, ибо не он — оплот нашего государства, залог его целостности, силы и процветания, но — аристократ, гордящийся своим происхождением. Сведения об обладании господина Соровского даром Ананке следует внести в реестр. Он обязан будет подписать новые документы и соответствовать новым известным требованиям. Применять какие-либо санкции за несвоевременное уведомление о наличии дара нахожу излишним в конкретном случае. Однако господин Соровский должен услышать, что я не в восторге от его поступка. Между императором и аристократией должно существовать полное доверие. Доверие, основанное на понимании того, что каждый человек судится в первую очередь по делам его, затем — по намерениям, и только из совокупности сих двух начал может родиться вердикт». Конец цитаты.

С минуту мы с Серебряковым сидели молча и неподвижно. Елизавета Касторовна не мешала. Потом мы переглянулись.

— Нас… прощают? — спросил Серебряков.

— Против вас нет никаких обвинений, — подтвердила Елизавета Касторовна. — Вы можете покинуть сии гостеприимные стены в любое мгновение.

— Но погодите, — тряхнул я головой. — Тут какая-то неувязка. Его Величество ведь не знал точно, для чего я похитил тульпу…

— Мы похитили тульпу.

— Вадим Игоревич, я ценю вашу преданность, но сейчас не об этом.

— Его Величество действительно не знал, для чего вы похитили тульпу, однако я взяла на себя смелость сказать, что вы поступили так ради всеобщего блага. Присовокупив информацию о господине Зиновьеве. Как ту, что предоставили вы в своём письме, так и ту, что удалось найти мне. И, поверьте, ваши сведения — это цветочки, как говорят в народе. Не стану утомлять вас подробностями, однако скажу лишь, что Его Величество знает, благодаря кому мы теперь вынуждены заменить практически всех министров. Вдумайтесь, Александр Николаевич. По сути дела, в стране полностью изменится состав правительства. Можете вообразить, какие потрясения нас ждут? Полагаю, можете. Но мы справимся. Если вы гарантируете, что теперь основная причина и проблема нейтрализована. Вы гарантируете?

— Я могу гарантировать всё, что угодно, Елизавета Касторовна.

— Вот и прекрасно. А теперь — ступайте, господа.

Мы попрощались и, притихшие, придавленные таким неожиданным счастливым разрешением, пошли к двери.

— Александр Николаевич, а вас я попрошу задержаться.

Серебряков покорно вышел, я же повернулся к монаршьей фамильярке. Та встала, расправила платье.

— Вы прошли над океаном кипящей лавы по тонкому, стремительно тающему слою льда. Надеюсь, что вы это понимаете.

— Уверяю вас — да.

— Скажите честно. Вы ведь спрашивали это ваше устройство об исходе?

Я принуждённо улыбнулся.

— Елизавета Касторовна, вы могли бы и не задавать этого вопроса…

— Вы заранее, ещё до того как поехали за тульпой, знали, что выйдете сухим из воды.

— Разумеется.

— Александр Николаевич… Сугубо между нами: вы — прохиндей.

— Поосторожнее с такими словами, Елизавета Касторовна. Была одна девушка, которая называла меня так же.

— И что же с ней случилось? Истребили её магией Ананке?

— Нет. Она собирается родить мне двойню в августе.

— Прекрасно, — тяжело вздохнула Елизавета Касторовна. — Граф Соровский шутит. Значит, мир продолжает существовать.