Я постучал в дверь. Рука спутницы с силой сжала мне локоть и тут же расслабилась. Да, она нервничала, и я её полностью понимал. Судьбоносный миг наступает.

Повернув голову, я увидел лишь чёрную шляпу и плотную чёрную вуаль.

— Ты в порядке?

— Я в предвкушении…

— Терпи, остались мгновения.

Дверь распахнулась, и пред нами оказался надменнейшего вида дворецкий. Меня он узнал сразу, но виду не подал и спросил:

— Чего желают господа?

— Передай господину Зиновьеву, что чета Соровских хочет засвидетельствовать ему своё почтение.

— Разумеется. Прошу вас в гостиную.

Сразу в гостиную, даже не в прихожую. Похоже, на наш счёт тут были сделаны какие-то распоряжения. А может, просто адекватный слуга сам понимает, что графа и графиню нехорошо оставлять у двери, будто коммивояжёров. Война войной, но приличия-то знать надо.

В гостиной мы сели в кресла. Я отрешённо наблюдал за женщиной лет сорока, которая специальной метёлкой избавляла от пыли рамы висящих на стенах картин. В гостиной доминировали горные виды; вероятно, так Зиновьев пытался показать гостям возвышенность своего духа.

— Успокойся, — тихо сказал я, услышав, как сбилось дыхание сидящей рядом. — Ты помнишь условия.

— Помню… — прошелестело в ответ.

Женщина с метёлкой покосилась в нашу сторону, видимо, почуяв неладное, но тут же вернулась к своему занятию. Впрочем, ненадолго.

Послышались решительные шаги человека, полагающего себя некоронованным властелином вселенной. Мы встали. Я положил руку на плечо спутнице.

— Господин и госпожа Соровские! — провозгласил Зиновьев, входя в гостиную. — Какая приятная неожиданность!

Он протянул мне руку. Ухоженную руку с профессионально обработанными ногтями. Я пожал её своей, которая никогда не знала иных инструментов, кроме обычных маникюрных ножниц. Зиновьев сверкал улыбкой, сверкал набриолиненными благородно седыми волосами, и вообще выглядел на все деньги в своём безупречно отглаженном костюме. Он как будто целую неделю готовился меня встретить.

А на мне был основательно помятый костюм. Причёска оставляла желать лучшего. Да и из взгляда, боюсь, ушёл былой боевой задор.

— Не выпить ли нам шампанского? — потёр руки Зиновьев.

— Не откажемся, — пожал я плечами.

— Килька! Ах, да, Килька… Ты! С метёлкой! Заканчивай это и быстро принеси нам по бокалу шампанского.

* * *

У Кильки был выходной. Так вот и приходит мода из Москвы в провинцию. Елизавета Касторовна обмолвилась, Диль услышала и сделала себе. Килька узнал от Диль и загорелся этой идеей.

Зиновьев ни за что не дал бы фамильяру выходного, если бы Килька не проявил стратегического мышления. Он сказал, что Соровский до такой степени благороден, что даёт выходные своему фамильяру. Разумеется, Килька тут же получил два выходных дня подряд.

Зиновьев искренне полагал, что теперь справится и без фамильяра. Ведь он добился всего.

— Жалко, что так получилось с твоим хозяином, — сказал Килька Диль. — Ты же понимаешь, я бы предупредил и всё такое…

— Разумеется, понимаю, — перебила Диль. — Хватит о работе.

Они гуляли в центре города, мало чем отличаясь от остальных парочек. Разве что цветом волос, да ещё Килька был в ушанке, и на него косились, но ничего не говорили. Ну, мёрзнут у человека уши в плюс двадцать шесть, ну, бывает. Кто мы такие, чтобы осуждать чужие слабости.

— Я бы так хотел обыграть твою команду в честном матче, — продолжал сокрушаться Килька.

— Этого никогда не случится.

— Да? Не будь столь самоуверенна!

— Если бы я не была самоуверенна, мы бы не вышли на первенство города, бросив вызов профессиональной команде. Футбол — моя страсть, в нём я всегда буду номером один.

— Страсть… — вздохнул Килька.

Он знал, в отличие от большинства людей, что у фамильяров четвёртого ранга действительно может появиться то, что они называют страстью. Что-то, что отчаянно интересует фамильяра помимо служебных обязанностей, и в этом фамильяр добивается невероятных успехов.

Есть нюанс: на земле не могут существовать два фамильяра с одинаковыми страстями. Так уж устроено всё, есть некий баланс, который нельзя нарушить. И в итоге Килька действительно не мог обыграть Диль, при всём своём желании.

— Я на земле гораздо дольше тебя, а у меня до сих пор нет страсти…

— Это потому, что у тебя очень злой и эгоистичный хозяин, который не оставляет тебе возможностей для самореализации, полностью тебя подавляя.

— Ты права…

— Но это ненадолго.

— В каком смысле?

— Мороженое! — раздался крик, и Диль, повернув голову, увидела полного усатого мужчину, который прятался под нежно-голубым тентом и размахивал руками, привлекая к себе. — Нет ничего лучше в жаркий день, чем мороженое! Ледяное, сладкое! У нас амулет, заряженный стихийной магией! Подходите!

Образовалась очередь из трёх человек. Диль, схватив Кильку за локоть, втащила его в хвост.

— Что значит «ненадолго»? — Килька не позволил сбить себя с толку этим маневром.

— Ты прекрасно знаешь, что мой хозяин враждует с твоим.

— Да, и мой вроде как победил.

— Ничего он не победил. Расстроил две свадьбы, а сам даже не сумел поссорить моего хозяина с Серебряковым.

— Его это не слишком огорчает. Главное, что напакостил и вышел сухим из воды. И он таких пакостей ещё миллион придумает. А твой хозяин слишком благороден, чтобы отвечать ему тем же.

— Говорю тебе: успокойся. Всё наладится. Нам два рожка, но я наберу их сама, возьмите деньги.

Продавец, опешивший от такой самоуверенности со стороны юной покупательницы, молча открыл лоток, и оттуда поднялась волна приятной прохлады. Диль взяла в одну руку специальную ложку, в другую — вафельный рожок.

— Твой хозяин даёт тебе деньги? — вяло восхитился Килька.

— Угу.

— Насколько же убога моя жизнь…

— Не грусти. Держи мороженое.

Диль принялась заполнять рожок себе.

— Не доверяете мне? — очнулся продавец. — Мне, честнейшему человеку?

— Я никому не доверяю, кроме хозяина, но дело не в этом. Я — фамильяр. Если вы мне дадите мороженое своими руками, может получиться так, что вы меня покормили. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Продавец ничего не понял, но сделал глубокомысленное лицо. Диль и Килька удалились, облизывая мороженое.

— Как прекрасен выходной, — простодушно радовался Килька. — Всё же я кое-что в этой жизни понимаю. Вот, стоило лишь намекнуть моему, что твой даёт выходной, как сразу…

Диль улыбнулась краешком рта. Тем краешком, которого Килька не мог видеть. Килька никогда не узнает, что про выходной она ему рассказала специально, прекрасно понимая как психологию фамильяра, так и психологию Зиновьева. И вот, выходной. Осталось лишь вытащить Кильку в город и чем-нибудь его занять. Дать хозяину время исполнить задуманное.

Если что-то пойдёт не так — хозяин призовёт. У неё-то рабочий день. И даже если Килька сразу вслед за ней переместится, у неё будет фора по времени.

Впрочем, Диль надеялась, что помощь хозяину не понадобится. Всё должно было получиться сегодня. Трудности начнутся потом. Когда хозяина придут арестовать, и на этот раз — с куда более серьёзными на то основаниями.

* * *

— Я вижу, вы носите траур, — сказал Зиновьев, ощутимо нервничая.

Он привык, что шампанское появляется у него моментально. Привык в любой непонятной ситуации прикладываться к бокалу и черпать в нём сомнительную и токсичную поддержку. А сейчас прислуга засбоила. У прислуги, понимаете ли, не были отлажены алгоритмы. Шампанским всегда заведовал Килька, а прислуга лишь иногда позволяла себе стырить бутылку-другую. Но и эту практику они уже с месяц как притушили, после случая с опростоволосившейся кухаркой, уволенной за неуставное созерцание обнажённой всадницы.

Моя спутница наклонила голову в знак согласия. Я вынужден был взять вербальную часть диалога на себя.

— Да, вы совершенно правы. Траур.

— Случилась какая-то трагедия? В таком случае примите мои глубочайшие…

— Бросьте, Эмиль Германович. Вы прекрасно знаете, какая случилась трагедия. Вы при помощи магии Ананке разрушили две превосходные пары и выставили меня виноватым.

Зиновьев вздрогнул и заозирался. Я его понимал. Кильки-то нет, следовательно, может быть всё, что угодно.

— Александр Николаевич, вы… Прежде чем говорить такие вещи, хотя бы призовите фамильяра и прикажите выяснить, не следят ли за нами. Килька уже почти месяц ежедневно докладывает мне о пристальном внимании со стороны Елизаветы Касторовны.

— Это не имеет никакого значения, — усмехнулся я.

— Вы, боюсь, не понимаете. Если возьмут меня, я сдам и вас. Я прилично пожил, а вот вы ещё молоды, готовитесь стать отцом. Вы потеряете больше, чем я.

— А вот это, Эмиль Германович, философский вопрос. Может ли человек что-то потерять? Как поётся в одной из моих любимых песен: «Всё в этом мире взято взаймы». Больше в этой песне ничего не поётся, да и надо ли, если и так всё понятно? Будем ли мы о чём-то жалеть после смерти? Или жалеть будут другие, а мы просто проецируем это на себя? Или же мы просто эгоистично и бессильно бесимся от осознания, что бо́льшая часть мира вовсе не вспомнит о нас? Для меня смерть — это повод не ходить на службу, не более того. А что смерть для вас? Осознание того, что вы так и не стали первым даже в провинциальном Белодолске? Понимание, что чего бы вы ни достигли, рано или поздно вас затмят другие, и вы не будете более способны ответить? Да, Эмиль Германович, всё, что мы теряем — это наши презренные страстишки, как сказал бы мой дорогой друг Акакий Звездомирович. Нас не было в живых вечность до нашего рождения и не будет ещё вечность после смерти. Есть ли смысл так цепляться за этот крохотный миг? Или же чем он короче — тем ярче и прекраснее?

— Что… Что вы пытаетесь сказать?

— Что я положу конец нашей вражде, господин Зиновьев. Дилемма Эдуардовна сегодня утром отнесла Елизавете Касторовне чистосердечное признание. И вы там упомянуты неоднократно. Что же вы побледнели? Не ожидали? А между тем, будь вы хоть самую каплю умны, поняли бы давно, что доводить эту ситуацию до крайности нельзя. Вы перегнули палку, Эмиль Германович. Я тысячу раз вам говорил, что являюсь окончательным и бесповоротным эгоистом. Я не терплю ни малейшего дискомфорта. А осознание, что из-за меня страдают мои близкие, это ещё какой дискомфорт. И сегодня я прекращаю всё. Траур на моей спутнице теперь должен быть вам понятен.

Бокал выпал из руки Зиновьева и беззвучно приземлился на ковёр. Разумеется, бокал был уже пуст; полные у этого человека в руках не задерживались.

— Значит, вот как… — Ссутулясь, будто разом прибавил лет двадцать возраста, Зиновьев подошёл к окну. — Вот как вы решили… Мерзко. Мерзко с вашей стороны. Выходит, что я был прав, вы — не аристократ. Аристократ никогда не обратился бы к властям, чтобы разрешить личный конфликт.

— Да? А как насчёт той анонимки, по которой меня арестовали?

Зиновьев вздрогнул. Указание на очевидный пробел в логике больно его ужалило.

— Пора бы уже запомнить. Каждый мой ответный удар сильнее и страшнее вашего. Так что, если не возражаете, победу в нашей битве я запишу на свой счёт.

— Победа будет моей!

— О нет. Историю пишут победители, Эмиль Германович. А когда ваша голова скатится с плахи, не останется никого, кто бы написал её за вас. В то время как о моих подвигах уже существует целая библиотека, принадлежащая перу одной юной, но чрезвычайно талантливой писательницы. Утерянный вами Черёмухов, ненавидящий вас всем сердцем, уже открывает издательство, в котором эти книги будут выходить. Посреди этого города будет стоять моя статуя, пусть лет через сто. Моим именем будут называть улицы и площади. А вы навсегда останетесь лишь моим придатком. Вспомнят меня — вспомнят и вас. Только так и никак иначе. Навеки и даже после смерти — номер два. Не надо было приезжать в Белодолск, Эмиль Германович. Не надо было начинать битву, заранее обречённую.

Зиновьев взревел. Он бросился на меня, будто бешеное животное. Красные глаза, летящая во все стороны слюна. Мне сделалось неприятно, и я малодушно заслонился своей спутницей.

Не успев изменить траекторию, Зиновьев налетел на неё, чуть не повалил. Спохватился и придержал за плечи, не давая упасть, забормотал было какие-то извинения. Но тут шляпа с вуалью соскользнула с её головы, и Зиновьев осёкся.

— Что… Кто?.. — просипел он. — Кто это? Что… Что ты привёл в мой дом⁈

* * *

Серебряков был человек… своеобразный. Даже среди аристократов он выделялся особым складом характера. Можно сказать, он был ультрааристократом. Убедить его поступить спокойно и благоразумно не мог никто. Но стоило предложить совершенно безумную авантюру, которая грозит если не виселицей, то тюрьмой — и вот, глубокой ночью мы с ним едем в повозке, управляемой верным Анисием, по частично дремлющему городу.

— Всё же, Александр Николаевич, эта ваша иллюминация прекрасна, — заметил Серебряков, глядя в окошко. — Но имеет и свои минусы. Ночью проехать куда-то незамеченным сделалось решительно невозможным. Такое ощущение, что каждый твой шаг немедленно попадает в газеты.

— У любой медали есть две стороны, Вадим Игоревич. Любое изобретение приносит столько же вреда, сколько пользы, но без изобретений не будет развития, и человечество откатится к каменному веку. К примеру, взять обычный кухонный нож. Величайшее изобретение, без которого не было бы никакого прогресса. А вместе с тем — самое распространённое орудие убийства. Суть заключается в том, что нам никогда не создать мир, абсолютно безопасный, безусловно удобный. Инь и Ян.

Тут я вытащил из-за ворота амулет с Диль и помахал им, иллюстрируя свои тезисы наглядной демонстрацией упомянутого символа.

Диль, к слову сказать, нравилось жить в амулете. Она затруднялась описать свои ощущения от пребывания в нём, как будто таких слов и ощущений в человеческом мире не существовало вовсе. Конечно, моя фамильярка жила насыщенной жизнью: тренировала футбольную команду, встречалась с Килькой, выполняла мои приказания. Но иногда прямым текстом просила призвать её в амулет.

Я в конечном итоге для себя объяснил это тем, что в амулете Диль проходит процедуры подзарядки и ментальной чистки. Может, это и близко не так, но кому какое дело. Буду считать так.

— Если всё так, как вы говорите… можно и вовсе ничего не делать. Прогресс. Что — прогресс? Точно такая же палка о двух концах. В чём-то плюс, в чём-то минус.

— Именно. Вот буддисты, которых так нежно любит господин Аляльев, примерно этой позиции придерживаются. Главное — не делать зла, да и вообще по минимуму вмешиваться в течение жизни. У каждого свой путь, своя карма.

— Ну, это уж совсем… Если все станут такими буддистами и никто не станет ни во что вмешиваться…

— Вадим Игоревич, ну что же вы… Это пагубный паттерн мышления: «А если все…» А если все станут аристократами? А если все сейчас будут ехать в карете? А если все будут жить в Белодолске? Ну разумеется, все не будут заниматься одним и тем же. Просто у каждого пути есть своё обоснование. Свои приверженцы. Беды начинаются, когда свой путь пытаются преподнести как единственно правильный. Что свойственно умам неуверенным и паникующим. Проще ведь убедить мир, чем себя.

— Прикончили вы меня своими аргументами, сдаюсь. Вообще, после ранения вы как будто бы стали в большей степени мыслителем.

— И не только мыслителем… Мне кажется, что после ранения я просто стал в большей степени. Как будто проснулся, что ли… Наверное, спасибо вам за это.

— Пусть я и немного смущён, но — пожалуйста. Рад оказаться полезным. Вы в любое время можете на меня рассчитывать.

Мы пожали друг другу руки и сменили тему.

— Как бы вы оценили наши шансы на успех? — спросил я.

— Как абсолютные.

— А наши шансы избежать полноценного наказания?

— Нулевые. Впрочем, я полагаю, что вы питаете некие надежды, вероятно, на протекцию Елизаветы Касторовны. Или же…

Он не договорил, но сделалось ясно, что в виду имеется магия Ананке. Я кивнул.

Ранение действительно изменило меня. Сделалось кристально ясным, что всю дорогу до этого момента я действовал полумерами или даже четвертьмерами. Надо было реагировать — я реагировал. Надо было нападать — я нападал. Из чистейшей любви к искусству. Как истинный художник, я не задумывался, будут ли какие-то последствия, и если будут, то какие именно.

Зиновьева неоднократно называл дураком, и он действительно не семи пядей во лбу. Но, в отличие от меня, он каждым своим действием пытался приблизиться к цели: утопить меня и возвыситься самому. А я лишь разгребал последствия и немножко пакостил, чтобы досадить. Что ж, если не ставить перед собой целей, нечего и удивляться, что этих целей ты не достигнешь.

Вовремя я повзрослел. Вот-вот сделаюсь отцом аж сразу двух детей. Пора.

Привратники узнали Серебрякова и, отдав честь, безропотно нас пропустили. Но возле нужного здания возникла заминка. Там ни в зад ни вперёд очутился некий офицер, который совершенно не робел Серебрякова, хотя явно его знал. Оба аристократа питали друг к другу с трудом скрываемую неприязнь и, видимо, испытывали огромные трудности с субординацией. Иными словами, были во всём равны, но офицер занимался понятными ему вещами, а Серебряков явно притащился исполнять какую-то дичь, что ставило его в уязвимую позицию.

— Вы, Афанасий Павлович, уж позвольте мне самому…

— Нет, Вадим Игоревич, я не позволю! Не позволю! Извольте явиться в дневное время, либо же приказ подписанный мне продемонстрировать. Коего вы не имеете.

— Не имею и даже не говорю, будто имею приказ начальства! Сие — моя личная инициатива.

— Инициативы вашей я не понимаю и вникать не хочу. Достаточно уже того, что мне это всё не нравится. Решайте вопрос официальным порядком.

— Вы — бюрократ, Афанасий Павлович, а это недостойно аристократа!

— Как вы смеете называть меня бюрократом⁈

— Я называю вещи своими именами!

— Поезжайте домой, Вадим Игоревич!

— Только после вас, Афанасий Павлович!

— Я, к сожалению, не могу, я на дежурстве!

— Ах, какая жалость, по вам, верно, скучают дома!

— А что же вы ночами без приказа по месту службы явились? Как же ваша молодая жена?

— Вы переступаете черту, Афанасий Павлович!

— Вы её уж давно переступили!

Мне быстро надоело слушать эту пикировку, и я тактично отошёл в сторону. Дверь была заперта.

— Диль! Можешь тихонечко вскрыть замок?

— Нет, хозяин. Но могу помочь тебе вскрыть его при помощи магии мельчайших частиц.

— Ну… помоги.

Диль ткнула пальцем в щель между железной дверью и железным косяком.

— Вот тут пили.

— Что б я без тебя делал-то…

Я проник в указанное место щели своим мелкочастотным сознанием, нащупал им язычок замка и аккуратно разделил молекулы. Потянул дверь, та бесшумно открылась.

На лестнице я зажёг огонёк и пустил его лететь впереди меня. Диль шагала рядом, видимо, оказывая моральную поддержку. Чувствовал я себя не очень, но, видимо, к этому ощущению надо привыкать. Когда делаешь решительный шаг к жизненным переменам, всегда не по себе…

А мне ещё Дмитриев когда про это говорил! Когда объяснял, как уладить ситуацию с мертвецами. Прав был со всех сторон.

Спуск закончился. Огонёк подлетел к решётке, следом подошёл я.

Она сидела на прежнем месте. Мирная старушка, которой только вязания и камина не хватает для полноты умиротворяющей картины. Блёклые глаза уставились на меня.

— А… Ты… — Старушка пошлёпала сухими губами. — Поглумиться пришёл?

— Нет, — покачал я головой. — Заключить сделку.

— Это какую же сделку ты можешь заключить со мной?

— Я предлагаю тебе выйти отсюда, тульпа. Предлагаю пищу — энергию. Побольше, чем ты получаешь сейчас.

В глазах загорелся огонёк.

— А взамен?

— Взамен — ты не выйдешь за пределы дома, в который я тебя приведу. Преклоняться перед тобой будет один человек.

Огонёк погас. Старушка отвернулась к стене.

— Могла бы согласиться, просто чтобы вырваться отсюда. Но вы ведь всё равно меня сумеете назад упрятать. Я тихо сидеть не умею. А одного мне мало будет, Соровский. Ох, мало… Мне весь мир нужен.

— Какое удивительное совпадение. Ему тоже нужен весь мир. На меньшее он не согласен.

Старушка расправила плечи, встала и, по-молодецки выпрямившись, хрустнула позвонками.

— Да ну? — прошипела она и облизнула губы.

* * *

— Мне кажется, Афанасий Павлович расстроился, — заметил я на обратном пути.

Бледный потеющий Серебряков махнул дрожащей рукой.

— Н-ничего. П-переживёт.

— Этакими темпами у нас уже к утру будут неприятности.

— П-переживём.

— Дай-то бог. Дёргать Елизавету Касторовну я бы хотел только тогда, когда мы сумеем продемонстрировать ей какой-никакой результат. Иначе невнятица получится, она осудит…

— П-переживёт.

— Вадим Игоревич, вы как вообще?

— П-переживу…

Причина странного поведения Вадима Игоревича сидела рядом со мной. С мешком на голове. Таким, какой надевают осуждённым на смерть. Мешок обнаружился рядом с камерой, тульпа любезно пояснила, что её в таком виде водили на допросы и обследования. Ни то, ни другое ничего не дало, кроме и так известного: для изготовления такой вот тульпы нужны спецсимволы, магическая энергия и много лет. И то не факт, что получится вот именно это. Может получиться нечто совершенно другое.

Мотивы тульпы также были вполне понятны, она ничего и не скрывала: ей нужен мир, желательно — весь. Чтоб лежал у её ног и задыхался от вожделения. Но правду ведь говорят, что в глазах влюблённого объект любви — это целый мир.