В себя я пришёл в постели. Первым делом почувствовал боль, а уже потом — сухость, теплоту и мягкие простыни. Которым вскоре будет суждено отправиться в помойку.
Нехотя приоткрыл глаза. Увидел Леонида, сосредоточенно копающегося у меня в области живота.
— Добрый вечер, Леонид…
— Утро, — сказал тот коротко.
— Как прикажете…
Глаза начали закатываться, но их остановило сферическое зрелище какой-то кровавой каши, висящее надо мной. В этой каше двигался огромный пинцет. Всё ближе и ближе к крохотному свинцовому шарику.
— Анна… Савельевна? — пробормотал я.
— Тише, — отозвалась Кунгурцева. — Зачем вы вообще очнулись?
— Надо было… анестезировать…
— Вы полагаете, будто это так просто, — проворчал Леонид. — Анестезия, в полевых условиях… А если у вас дыхание остановится? Если сердце? Нет уж. Потерпите боль, будьте мужчиной!
— Надо было анестезировать, если не хотели, чтобы я очнулся.
— Александр Николаевич шутит, — вздохнула Анна Савельевна. — Не очень удачно, однако старается. Это нас утешает. Выше нос, Вадим Игоревич!
— Я застрелил друга.
— Не застрелили, а подстрелили. Разные вещи.
— Ещё неизвестно…
— Так! — рыкнул Леонид. — Серебряков! Немедленно уймите свои пессимистические карканья. Совершенно не помогаете и даже мешаете. А вы, Анна Савельевна, лучше молчите вовсе.
— Почему это я должна молчать?
— Потому что все здесь присутствующие на вас невероятно обижены за сегодняшнюю выходку. Что это за мелодрама? Не хотели замуж — не надо было доводить до свадьбы. Ославили себя, Дмитриева и Александра Николаевич на весь город — и ради чего? Ради прихоти?
— Леонид, я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы сами замолчали! Я весь день в раздрае! Сама себя не понимаю и боюсь.
— Я вам… сочувствую…
— Спасибо, Александр Николаевич, я так рада, что вы понимаете мою боль…
Пинцет наконец схватил пулю и потянул. Я заскрежетал зубами. К горлу подкатила тошнота. Повернул голову набок, чтобы хотя бы не захлебнуться. Поморщился, вернул обратно.
— Всё! — выдохнул Леонид. — Повезло вам, Александр Николаевич, сказочно. Вам, Вадим Игоревич, кстати, тоже. Никакие органы не задеты. Зашиваю. Придётся ещё немного потерпеть!
— Диль!
— Да, хозяин? Прости меня! Прости, хозяин!
Я хотел ей сказать, что она не виновата. Что это я сам отдал ей приказ спасать Серебрякова, и поэтому она не смогла поймать пулю. Но сил было очень мало, и всё это я выразил мучительной гримасой. Силы же вложил в слова:
— Обезболивающее достань. Хорошее. Внутривенное. Шприцы, штук пять. И…
Диль исчезла.
— Жопа, — прокомментировал я. — Танька знает?
— Никто не знает, кроме нас, — сказал Леонид, протыкая меня иголкой. — Не было времени делать заявление в газету.
— Хорошо. Значит… Молчать. Кто-нибудь, Таньке скажите, что я решил пожить. У. Вадима Игоревича. Леонид, ненавижу вас…
— Благодарю-с, лестно заслужить ненависть графа.
— О чём я… Да, уехал погостить. Всё. Захочет. Навестить. Пусть приедет. Но без. Парвати…
Тут в кадре появился Вадим Игоревич с лицом человека, прошедшего ад сверху донизу и вернувшегося, но не испытывающего никаких положительных эмоций по поводу пережитого приключения.
— Александр Николаевич хочет сказать, что у него дома гостит Прасковья Ивановна. И если она узнает, что я его подстрелил, это послужит маслом в огонь её чувства! Александр Николаевич хочет, чтобы она думала, что он не желает находиться с нею под одной крышей, компрометировать её и себя, и потому уехал временно жить ко мне, таким образом показывая свои истинные чувства. Этот ход спасёт всех в глазах света. И об этом он думает, пока терпит невероятную боль, едва разминувшись со смертью! О Господи всеблагой, я не заслужил такого друга!
— Верёвку…
— Что, Александр Николаевич⁈
— Верёвку. Снимите. Вам не идёт.
Серебряков рассеянным движением коснулся болтающейся на шее петли. Тут же в сердцах плюнул и сорвал её.
— Попросил бы не плеваться и вообще отойти подальше, куда вас изначально и отправил, — прорычал Леонид. — Вы обезумели совсем⁈ Здесь операция идёт! Начнётся сепсис…
— Улетучиваюсь!
Вадим Игоревич исчез. Появилась Диль с охапкой медикаментов. Леонид бросил беглый взгляд на упаковку с ампулами, на шприцы и кивнул.
— Инъекцию приготовить и сделать сумеете, Дилемма Эдуардовна?
— Да!
— Действуйте. Нервной системе Александра Николаевича необходимо отдохнуть.
Мне в руку ткнулась игла, и почти сразу боль начала уходить. А вместе с ней куда-то понеслась и реальность. Я закрыл глаза и отрубился.
Очнулся в той же постели, вновь от боли, но уже такой — застарелой, ноющей. Скучной, как ревматизм, ни к селу ни к городу образовавшийся в области живота.
Кто-то держал меня за руки. Я открыл правый глаз — увидел зарёванную Таньку. Открыл левый — увидел Диль.
— Так и помереть не жалко…
— Саша, ты дурак! — всхлипнула Танька. — Как же я рада, что ты живой… Я чуть не убила этого идиота Серебрякова!
— Я его спасла, — подтвердила Диль. — Татьяна пыталась пронзить его вот такой сосулькой.
Диль отпустила мою руку, чтобы показать размер сосульки.
— А Серебряков и не сопротивлялся?
— Нет, конечно. Понуро стоял и ждал расправы.
— Ещё бы он сопротивлялся! — взбеленилась Танька. — Негодяй! Жалкий позёр! Ты никогда больше не станешь принимать его у нас дома! Или… Или я буду уходить из дома!
— Но я люблю его, Таня…
— А меня ты не любишь?
— Тебя тоже люблю, но как брата…
— Фр!!!
— Полностью согласен. Ладно. Потом это всё… Что там Парвати?
На такие сложные конструкции как «Прасковья Ивановна» мне было лень тратить силы.
Парвати, как оказалось, вполне нормально провела ночь, ничего не учудила. К завтраку вышла, вела себя вполне светским образом. Изъявляла желание ехать с Танькой ко мне, однако узнав, что я у Серебрякова, притухла и сказала, что подождёт тут.
— Мне теперь изображать дома, будто бы всё в порядке, чтобы не шокировать женщину, которая хочет быть твоей второй женой, — подытожила Танька. — Это какое-то безумие.
— Но! Заметь. Она одетая.
— Что ж, спасибо судьбе хоть за это… Саша, я тут подумала над твоими словами и решила — ты прав.
— Ну разумеется прав. Очень рад, что ты это наконец осознала. А какие именно слова имеются в виду?
— Ну, помнишь, ты предлагал уехать во Владивосток?
— Ой…
— Поехали. Как только ты окрепнешь — сразу поедем. Подальше от этого всего. От Зиновьевых, Серебряковых, Парвати…
— От себя не уедешь, Тань.
— Я и не хочу уезжать от себя! Мы меня полностью устраиваем! Но у нас скоро появятся дети, и как им жить в этом вот всём⁈ Я устала. Мне надоело. Я боюсь. Давай уедем, Саша!
— Танюш, повторяю: куда бы мы ни поехали, себя мы возьмём с собой. Во Владивостоке тоже начнётся какое-нибудь безумие, центром которого окажемся мы, и, быть может, мы ещё с нежностью вспомним Зиновьева. Нет уж… Слушай мудрого Серебрякова: ехать куда-то нужно за приключениями, а не за покоем. Покой следует искать внутри себя.
— Ну и сколько это будет продолжаться⁈
— Вот тут ты права. Пора заканчивать.
— Что заканчивать? Саша, ты лежишь в постели с пулевым ранением.
— Ревнуешь?
— Да фр же на тебя, в конце-то концов!!!
Ранение было не таким уж страшным, особенно в контексте магии мельчайших частиц, сосредоточенной в руках целителя. Леонид навещал меня по три раза в день и помогал тканям восстанавливаться. Вставать и ходить я начал в первый же день. На второй ел нормальную еду. На третий испытал новое для себя желание покачать пресс. И Леонид мне сей процесс дозволил.
— Изумительно, — сказал я, делая подъёмы корпуса лёжа на полу. — Никогда не любил физических упражнений, а сейчас вдруг потянуло.
— Видимо, связано с ранением. Ощутили свой организм хрупким и уязвимым, и теперь хотите сделать его крепким.
— Точно. Вот накачаю шесть кубиков, чтоб пули отскакивали!
— Смейтесь-смейтесь, да только именно таким образом ваше бессознательное и рассуждает, если можно так выразиться. Но что вы всё-таки думаете насчёт Зиновьева? Магия Ананке! Это ведь смертный приговор. Разве у вас нет выхода на Елизавету Касторовну? Разве вы не можете уже прикончить его одним щелчком пальцев? И в таком случае, почему вы медлите?
Серебряков, этот надёжный, как лом, человечище, распространил среди знакомых строго ту часть полученной информации, которую было можно. Про то, что я — тоже маг Ананке, не знал более никто. И не узнает, я уверен. Даже если Серебрякова напоить и загипнотизировать, он скорее разобьёт себе голову об стену, чем выдаст мою тайну.
— Леонид, вы себе представляете, что такое эта магия?
— Слабо… Как-то меняют судьбу, подстраивают всяческие случаи…
— Маг Ананке может сделать примерно всё. Вообще всё. Пусть ценой жизни или даже полного исчезновения души, но — может. Как чисто технически выглядит арест такого человека — я не знаю. Шлёпнуть его по-тихому тоже не выйдет, его охраняет фамильяр четвёртого ранга.
— Вас, позвольте напомнить, тоже охраняет фамильяр четвёртого ранга, однако это не помешало шальной пуле поразить ваш организм. И я вас уверяю: у специалистов из магической управы найдутся способы совладать с Зиновьевым.
— Найдутся, — пропыхтел я, закончив подход. Мышцы пресса с радостью гудели от нагрузки. — Да только не факт, что сразу сработают. Может полечь много народу. Если сразу не выйдет, Зиновьев может скрыться и из подполья наколдовать такого…
— Александр Николаевич, вы рассуждаете за людей, чья работа — справляться с такими трудностями! Напоминаете мне моего отца. Пожилой человек, куча болячек, но стоит ему предложить обследоваться, и единственный ответ: «Да что они мне там скажут!» — и рукой машет.
— А он у вас разве сам не целитель?
— Отец? Нет. Стихийник. Целительницей была мама, царствие ей небесное.
— Соболезную.
— Не стоит, это было давно. Так касаемо Зиновьева. Сдайте его уже, и дело с концом!
— Что сдавать, Леонид? Недавно в прокуратуру подбросили анонимку, что я — маг Ананке. Меня взяли, подержали, не нашли состава преступления и отпустили. По-вашему, Зиновьев настолько глуп, чтобы не подготовиться к подобному? Особенно если учесть, что анонимку эту он, судя по всему, сам и подкинул. Доказательств нет.
— Цирк какой-то, ей-богу. Но Елизавета Касторовна может ведь невидимо за ним последить?
— Может. И Килька её сразу почувствует.
— Проклятье!
Леонид вскочил и забегал по гостевой спальне. А я, передохнув, начал второй подход.
Разумеется, истинная причина того, что я не обращаюсь в магическую управу, была в другом. В нашем с Зиновьевым пакте. Пусть встать на сторону закона с точки зрения морали и нравственности даже хорошо. Но магия Ананке-то будет смотреть не с точкии зрения морали и нравственности, а с точки зрения нанесения вреда. В пакте ясно прописано, что любые доносы и провокации в категорию вреда входят.
Сукин сын оставил меня безоружным! А сам продолжает давить. Но одного он не учёл.
Когда в человека попадает пуля, и его буквально вытаскивают с того света, что-то в человеке меняется. Близость смерти бесследно не проходит. Трудно выразить словами, что именно становится другим. Но почему-то я сейчас, стиснув зубы, поднимаю корпус, заставляю непривычные к нагрузке мышцы гореть огнём. И думаю о том, как раз и навсегда прикончить Зиновьева. Не нарушив при этом ни буквы, ни духа нашего пакта.
Открылась дверь, вошёл Серебряков с каким-то подчёркнуто несчастным видом. Я воспользовался этим как предлогом прекратить тренировку. Поднялся на локте и вопросительно посмотрел на газету в руке друга.
— Что там такое, Вадим Игоревич?
— «Последние известия». Прочтите…
Тон был похоронным. Я взял газету, сел поудобнее, опершись спиной о борт кровати, и прочитал заголовок: «Проститутки ломают семьи!»
Дальше можно было, собственно говоря, и не читать. Но я пробежал взглядом. Приведу лишь один абзац, содержащий в себе всю суть статьи:
«Господин Серебряков с невестой, госпожа Кунгурцева с женихом и чета Соровских присутствовали на этом безобразном кутеже. Как результат, обе свадьбы со скандалом расторгнуты, а граф Соровский ныне съехал из дома и проживает у Серебрякова. О разводе пока ещё не слышно, однако факты говорят сами за себя. И после всего этого господа Аляльевы на голубом глазу заявляют, что собираются инвестировать в предприятие проституток. По их задумке приличные семьи должны будут ездить туда с целью проведения досуга. Что ж, похвальное начинание. С любопытством будем следить за развитием событий».
— Полагаете, Зиновьев к этому непричастен? — спросил Серебряков.
— Полагаю, нет. Всё это ведь было не так чтобы особо секретно. Раскопать довольно легко, что ребята и сделали. Молодцы, что сказать… Профессионалы.
— Жаль Аляльева. Он так загорелся этой идеей.
Аляльеву жаль не было. Он навестил меня у Серебрякова, разумеется, ничего не зная о ранении и полагая, будто я просто решил пожить у друга. К моменту его визита, собственно говоря, именно так всё уже и выглядело. Я полностью восстановился и чувствовал себя как никогда лучше.
— Люди болтают всегда, — заявил Кирилл Тимофеевич, сидя в гостиной. — Причём, болтают о самом худшем, что могут выдумать. Отступить, сдаться — значит, признать их правоту. Уж вам-то, Александр Николаевич, о сём должно быть хорошо известно! Вы сами подверглись такому остракизму, что страшно вспомнить. И что? Вышли в чистый плюс!
Я, разумеется, не сказал Аляльеву, что в плюс я вышел лишь потому, что все грязные слухи обо мне были порождены магией Ананке и, как следствие, довольно быстро развеялись, не имея под собой оснований. В данном же случае всё гораздо хуже. И мне очень интересно самому, как будут выходить в чистый плюс Аляльевы. Впрочем, в глазах Кирилла Тимофеевича горело пламя. Он всерьёз закусил удила и, должно быть, искренне верит, что и Стёпе это интересно.
Аляльев засиделся. Он сменил множество тем, охрип, погрустнел. Дело катилось к ужину. В конце концов Серебряков озвучил то, о чём думали все:
— Вас из дома опять выгнали?
— Что за постановка вопроса, Вадим Игоревич! Не выгнали. Я сам ушёл, не в силах терпеть гнусные выпады этой… мегеры. Ну да, вы меня раскусили. Я хотел остановиться, как прежде, у господина Соровского, но там нет, собственно, господина Соровского, а компрометировать его супругу я не посчитал возможным, хотя она бы, вне всякого сомнения, не отказала в приюте несчастному скитальцу, но приличия…
— Оставайтесь, — вздохнул Серебряков. — Искренне надеюсь, что моя семейная жизнь не станет похожей на вашу.
— Со своей стороны искренне надеюсь, что ваша семейная жизнь в самом ближайшем будущем состоится. То, что произошло на свадьбе, это какое-то безумие. Приписываю жаре. Помутнение! Впрочем, господа, отчего бы нам не употребить по капельке сливового сока перед ужином для, скажем так, укрепления аппетита?
На следующий день меня навестила вовсе уж неожиданная пара: Настя и доктор Снуль.
— Татьяна Фёдоровна нам по секрету рассказали, — шептала Настя, широко раскрыв от секретности глаза. — Мы — никому! Честное слово, я ни слова не сказала даже господину Прощелыгину! Как вы себя чувствуете, Александр Николаевич?
— Анастасия Анатольевна, вам пора бы уже запомнить, что я пули на завтрак ем. Что мне станет-то? Жив, здоров, гощу у друга. Всё хорошо. Вы, разумеется, останетесь на обед?
— Разумеется, останутся, если пришли, — сказал Серебряков.
— Разумеется, останутся, — подключилась матушка Серебрякова. — Как можно не отобедать с прислугой.
На неё никто не обратил внимания. Собственно, на неё уже давно никто не обращал внимания, и женщина тихо грустила, но не предпринимала попыток выступить с чем-то доброжелательным. Упрямо надеялась сломать систему и заставить весь мир смотреть на… мир её глазами.
И обед она проигнорировала, чем изрядно смутила доктора с Настей.
— Неприятно говорить, — сказал Серебряков, — но вы к аристократическому сословию не принадлежите. Ведёте вы себя так, как до́лжно, а посему все последствия вашего здесь присутствия, это лишь моя ответственность, мой выбор, моё желание. Предлагаю вам прекратить беспокоиться из-за отношения моей матушки. Отношение это направлено не на вас, а на меня, и мне с этим разбираться.
Прозвучало, на мой вкус, не очень вразумительно, однако гости этим удовлетворились.
После ужина подали чай с пряниками. Я свой пряник потрогал пальцем и отодвинул. Вкусный, зараза, но на ночь воздержусь. Кажется, после ранения у меня ещё и прорезался интерес к правильному питанию. Проклятый Леонид!
— Доктор, вот скажите мне, с точки зрения психологической науки…
— Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.
— Есть, предположим, человек, самовлюблённый до неприличия. Ради себя, любимого, готов весь мир стереть с лица земли, да только одно его беспокоит: никто тогда не будет им восхищаться. Ко всему этому, на беду, обладает огромными возможностями, богатством… И ведь жалко человека. Сам себя изводит, делает какие-то невероятные пакости, портит карму. Что самое грустное — не получает уже никакого удовольствия от жизни. Вся его жизнь — погоня за каким-то признанием, попытка заставить всех преклоняться. Самолюбование, самолюбование и ещё раз самолюбование. Как можно такого человека вылечить?
— Баба ему нужна.
— Доктор, вы меня расстраиваете. Что ж у вас, куда ни ткни, всюду баба?
— Не хотел говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу. Баба лежит в основе всего и она есмь ключ ко всему. Такому человеку, как вы описываете, прекрасно подойдёт скромная девица, глядящая на него влюблёнными глазами. Но! Если мы хотим пошатнуть его эгоизм, баба нужна совершенно другая. Эгоистичная и нарциссичная в ещё большей степени. А главное, такая, чтобы он сам пал к её ногам и облобызал ступни! Этакая Клеопатра. Меня за мои теории постоянно третировали, а я продолжаю считать, что девиации нужно ломать и ломать жестоко, вышибать клин клином!
— Отчего же, доктор. У вас весьма хорошие теории. Про ступни выразительно сказали, у меня аж мурашки по спине… Спасибо вам! Идейка одна появилась. Вадим Игоревич, можно вас на два слова?