В этой сцене было нечто великолепное, от чего захватывало дух. Эстетика ужасного, романтика кошмара. Я ненавидел себя за то, что испытываю все эти совершенно неуместные чувства, но ничего не мог поделать.

Сверкнула молния, вновь осветив фигуру, стоящую на крыше особняка под проливным дождём.

— Вадим, пожалуйста, я тебя умоляю! — кричала матушка Серебрякова, мечась по раскисшему газону, заламывая руки. — Спустись! Не надо, не делай! А я говорила, что она тебя погубит, я знала с самого начала!

— Уважаемая! — заорал я, превозмогая раскат грома. — Вы нихрена не помогаете!

— Как вы смеете говорить со мною в подобном тоне⁈

— Пошла вон! — сменил я тон кардинально.

Серебрякова отступила от неожиданности, но в бегство не обратилась. Аристократка, что тут сказать. Не привыкла убегать от проблем. Тут же завопила на меня что-то невразумительное, но её крик потонул в шуме дождя и дополнительном раскате грома, который достался нам совершенно бесплатно, без молнии.

Вадим Игоревич стоял на крыше. С петлёй на шее. С револьвером, приставленным к голове. И полностью игнорировал мечущихся внизу перепуганных близких.

Кроме меня и матушки Серебряковой, здесь присутствовал мрачный Дмитриев, который смотрел вверх, стиснув кулаки. Дождавшись, когда гром умолкнет, а паникующая женщина прервётся, чтобы вдохнуть, он рявкнул:

— Прекрати этот цирк, клоун! Что ты устроил⁈ Из-за бабы — стреляться? Вешаться? С крыши прыгать? Ч-чёрт, да как ты вообще всё это выдумал⁈

Как верно заметила Танька, с фантазией у Серебрякова было так себе. А то, что было, как-то всегда подразумевало оружие. Но смех смехом, а ситуацию он создал такую, что если поскользнётся, то шансов выжить у него будет… Примерно девяносто девять из ста. Диль его успеет спасти.

Больше всего меня смущал револьвер. Штука сволочная и очень близко к виску. Диль сразу сказала, что предпочла бы не лезть. Одно резкое движение пальца — и всё, никакая скорость не поможет.

— Вадим, вспомни, что ты — мужчина! — заорала матушка. — Вспомни, что ты — аристократ! Ты не должен вести себя столь неподобающим образом!

Серебряков не реагировал. Я вполголоса выругался.

— Диль!

— Да, хозяин?

— Веди меня к лестнице на чердак. А вы, двое — говорите всё, что угодно, лишь бы он меня дождался!

Я побежал к дому. Внутри было светло, тепло и куча перепуганных слуг прилипли к окнам, не зная, что делать. Что-то в своём жизненном предназначении понимал только Анисий, этот вернейший и надёжнейший человек, прошедший с Серебряковым огонь и воду. Он стоял у запертой изнутри чердачной двери и лупил её топором.

— В сторону! — приказал я. — Диль!

В воздухе мелькнула изящная девичья ножка (Диль была в платье, со свадьбы так и не переоделась), и дверь с треском ушла в проём. Мы рванулись внутрь. К счастью, лаз на крышу не запирался снаружи, и через минуту мы очутились под проливным дождём.

Только тут я вспомнил, что по документам являюсь стихийником и сотворил несложное заклинание — «Зонтик». Капли стали облетать меня и Диль.

К Серебрякову мы приближались со спины, однако на середине пути я изменил стратегию и пошёл с фланга, чтобы он меня видел. А то от неожиданности пальнёт чего доброго и не будет у меня лучшего друга.

— Вадим Игоревич, — сказал я, установив в дополнение к Зонтику, ещё и приватный канал для общения, — давайте поговорим!

— О чём? — поступил ответ. Тусклый, безжизненный, но всё же ответ. — Я жду подходящего раската грома, который наполнит моё сердце восторгом бури и яростной решимостью. Вы слышите?

— Что?

— Каждый раскат всё ближе. Скоро очередной грянет прямо над домом, и тогда всё закончится.

— Вы его не услышите.

— Почему?

— Я заглушил звуки.

— Чёрт вас побери, Соровский! Не мешайте мне прощаться с жизнью!

— Вы меня, конечно, извините, но только я именно что и буду мешать вам прощаться с жизнью.

— Нет, Александр Николаевич, не извиню! Вы уже положительно не в своё дело влезли. Если я принял решение — значит, так тому и быть. Люди вроде меня живут страстями и умирают так же!

— Вадим Игоревич, вы просто расстроены из-за того, что сорвалась свадьба. Ну подумайте же вы, что будут говорить в городе! Серебряков покончил с собой из-за несчастной любви! Позор! Посмешище! И мне будет хотеться их всех вызывать на дуэль, а я этого не могу, у меня фамильяр. И тогда мы с Диль будем просто подстерегать их ночью на улице и бить им морды. Однажды меня арестуют и посадят, я опозорюсь на всю страну, Его Величество от меня отвернётся, моя жизнь закончится!

— Будьте вы прокляты, Соровский! Почему вы всё, чего коснётесь, превращаете в балаган⁈

— Я больше ничего не умею, Вадим Игоревич!

— Что вы знаете о несчастной любви⁈ По-вашему, я, как подросток, не могу совладать с назойливым желанием обладать объектом влюблённости⁈ Нет! Мы с этой женщиной были близки. Я рассказывал ей такое, что не поверил бы больше ни одной живой душе. Я смотрел ей в глаза и видел отражение себя. Мы были созданы друг для друга и не видели иной жизни! И вдруг перед всем светом, в миг, когда нужно было просто сказать «да», она смеётся мне в лицо, говорит, что всегда меня презирала, и скорее станет распоследней шлюхой, чем выйдет замуж за такое ничтожество, как я!

— Вот зачем вы это дословно запомнили?..

— Потому что эти слова резанули мне сердце! Во что мне теперь верить? Мир — хаос, в котором ни на что нельзя опереться!

— Да проснитесь же вы, в конце-то концов! Мир всегда был хаосом, в котором нельзя опереться ни на что, кроме самого себя!

— Так бы вы заговорили, если бы ваша супруга вдруг плюнула вам в лицо и ушла ко мне⁈

— Как бы ещё оставалось мне говорить!

Н-да. Серебряков был прав. Свадьба — обе свадьбы — действительно не задалась. Сначала Прасковья разразилась короткой, но прочувствованной речью, оскорбляющей Вадима Игоревича. Потом, выдержав паузу, в которую вместилось массовое офигение, она повернулась ко мне, сказала, что настоящий герой и мужчина — это я, благодаря мне она избавилась от векового проклятия, и именно ко мне в каюту её и принесла судьба, а я малодушно передал её жалкому и ничтожному Серебрякову. Но теперь она всё поняла, от судьбы не уйдёшь, и вопреки здравому смыслу, а также общественному мнению уходит ко мне, соглашаясь делить меня с моей законной супругой, ну или, на худой конец, довольствоваться остатками.

Когда Прасковья подошла ко мне, заговорила Кунгурцева. В своей обычной задумчивой манере она сообщила, что, вообще-то, в её жизни не было мужчины лучше, чем Александр Николаевич Соровский, и она не видит смысла менять шило на мыло. Разумеется, она понимает, что жить со мною в качестве третьей жены — это нонсенс, перебор, но и довольствоваться меньшим она не будет, а потому выбирает ничего. Вещи Дмитриева пришлёт ему по почте.

Скандал вышел страшный. Прасковью пришлось действительно забрать домой. Цинично вернуться в домик, арендованный для неё Серебряковым, сделалось невозможным, а я, в свою очередь, не мог оставить девушку на улице, тем более, что погода начала портиться, да и серебряковская родня могла её запросто линчевать.

Дома мы с нею тщательно поговорили, но закономерно не добились ничего большего. Судьба, любовь — и как хотите. Хотите — гоните. Будет, значит, у крыльца лежать, как собака.

Сторговались на том, что пока Прасковья будет считаться гостьей, а там посмотрим. И не успел я препроводить её в гостевую комнату, как примчался Дмитриев. Он даже не стал бить мне морду, сразу огорошил новостью: Серебряков стоит на крыше дома и замышляет недоброе по отношению к себе. Пришлось тут же сломя голову нестись спасать друга, и вот мы здесь, на крыше, под проливным дождём.

— Не подходите ближе, Александр Николаевич.

— Да я всего лишь пытаюсь «Зонтик» на вас распространить! У меня магических умений не хватает его расширять.

— Что толку с вашего зонтика? Мы уже вымокли.

— С ним комфортнее.

— Комфорт! Скоро меня постигнет вечный комфорт. Чего ради вы меня хотите спасти, Александр Николаевич? Друзьями нам всё равно не быть. Я утратил и друга и жену в одночасье.

— А если я скажу вам, что ничего вы не утратили?

— Бред, Александр Николаевич, и вы сами видите, что сие есмь бред!

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти.

— Не бред. Прасковью Ивановну околдовали.

— Не смешите. Кто бы мог это сделать? Да и как? Чтобы дать ей зелье, нужно было… Я не знаю, что! Она сидела в своём доме, ни с кем не общалась. Вы выдаёте желаемое за действительное.

— Не было никакого зелья. Это — магия Ананке. Зиновьев.

— О! Так Зиновьев теперь — маг Ананке⁈ — Серебряков расхохотался. — Что ещё за нелепицы выдумаете вы, чтобы убедить меня опустить револьвер? Уберите свою глушилку и оставьте меня один на один со стихией, Александр Николаевич!

— Зиновьев маг Ананке с самого детства. Помните рассказы Вовка? Именно так он устранял конкурентов. Ананке, иногда — Килька.

— Ну, допустим, — нехотя признал Серебряков. — Но теперь?.. Зачем ему это? Что ему до Прасковьи Ивановны?

— Чтобы достать меня! Мы с ним враги. Весь этот спектакль нужен исключительно ради того, чтобы уничтожить меня. Если вы сейчас убьёте себя, это убьёт и меня, как вы не понимаете!

— В вашей гипотезе есть один существенный изъян, Александр Николаевич, — грустно улыбнулся Серебряков, шевельнув мокрыми обвисшими усами. — Зачем ему громоздить такую схему, если он мог бы просто раздавить вас магией Ананке?

— Не мог.

— Почему же?

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

— Потому что я сам — маг Ананке.

Серебряков вздрогнул.

— Мы с ним не можем воздействовать друг на друга. Проверяли.

— Постойте…

— Мы с ним заключили также пакт, запрещающий вредить друг другу и своим близким. Но понятие вреда было там расписано слишком конкретно, и вот что он устроил. Он ведь своим воздействием никого не убил, не покалечил. И даже то, что вы сейчас собираетесь сделать, лишь ваш выбор. Ну вот, Вадим Игоревич, свершилось! Вы знаете мою, пожалуй, самую страшную тайну. И я доверяю её вам потому, что продолжаю считать вас своим другом! Вместе мы найдём решение!

Серебряков опустил револьвер, задумчиво на него посмотрел. Сверкнула молния, грома не последовало — я глушил все внешние звуки. Вспышка поэтому казалась какой-то спокойной, умиротворяющей, будто бы знаменующей окончание кризиса.

— Вы мне нужны, Вадим Игоревич, — сказал я. — И в грядущей борьбе, и в последующей жизни.

— Прасковья…

— Прасковья Ивановна очень скоро придёт в себя. Помните Догадкиных? Чтобы вывезти их из загородного дома, Зиновьев тоже применял магию Ананке. Госпожа Догадкина захотела уехать и преисполнилась ко мне неприязни. Но вы ведь видели её тогда, на отдыхе! Не так много времени прошло, а она как будто забыла об этом помрачнении.

— И вы хотите сказать, что с Прасковьей Ивановной произойдёт то же са…

Правая нога Серебрякова скользнула. Он взмахнул руками, как дирижёр, и грянулся всем телом о крышу. Как будто невидимое чудовище схватило его за лодыжку и потянуло вниз. Будто змея, метнулась следом мокрая верёвка.

— Диль! — крикнул я.

Фамильярка рванулась на подмогу. Грянул выстрел — Вадим Игоревич машинально спустил курок. Фамильярка вздрогнула.

— Тащи его! — приказал я, поморщившись, и сел на мокрую крышу.

Серебряков успел соскользнуть. Попытался зацепиться за край крыши, но пальцы не удержались, и он полетел навстречу неминуемой гибели.

К счастью, Диль успела вовремя. Держась за крышу одной рукой, другой она схватила Серебрякова за воротник пиджака и рванула вверх. Буквально вышвырнула его обратно — Серебряков приземлился с грохотом, заменившим пропущенный раскат грома.

— Хозяин! — Перепуганная фамильярка бросилась ко мне. — Хозяин! Хозяин!!!

— Хозяин, хозяин, — проворчал я, испытывая в этот страшный час одно лишь кромешное раздражение, как будто меня ужалила оса, от которой я уворачивался и убегал целый час. — Хватит паниковать. Леонида сюда. Мгновенно!

Диль исчезла. Вадим Игоревич, ниже по течению, приподнялся на руках и уставился на меня. Молнии сверкали одна за другой, не оставляя тьме ни шанса.

— Александр Николаевич… Как же…

— Так бывает, когда без толку размахиваешь оружием, Вадим Игоревич. А ведь день начинался так хорошо… И всё под откос, всё вообще. Всегда знал… что не надо выходить из дома. Сидел бы спокойно, читал… И…

Я не договорил. В глазах потемнело, и я куда-то провалился.