Супруга действительно ждала меня на улице, беспокойно цокая туфельками туда-сюда.

— Саша! — бросилась она ко мне. — Я думала, погибну. Ты ушёл, вдруг появляется Диль и говорит, что тебя арестовали! Что случилось? Это из-за тех мужчин, что за нами следили?

— Угу, из-за них. Дома поговорим. И желательно после полуночи.

Полночь нужна была мне, чтобы сменились сутки, и я смог призвать Диль. Она явилась, сказала, что никаких фамильяров поблизости с прослушкой нет. Мы оккупировали столовую к неудовольствию доктора Снуля, которому пришлось перебазироваться со своими мемуарами в свою же комнату.

— Первое, оно же главное, — начал я заседание. — Каков счёт?

— Четыре — три, хозяин. В нашу пользу.

— В таком случае не вижу повода не выпить. — Я разлил по бокалам сливовый сок. — За спортивные достижения!

После того как мы выпили, Танька сказала:

— Я думала, Зиновьева хватит удар. Ещё и жара такая. Предложила ему зонтик. После третьего гола он выглядел совсем худо.

— Ты молодец, правильно поступила. А он?

— Не взял. Посмотрел на меня молча, встал и ушёл.

— Хромает воспитание у некоторых аристократов, увы… Ладно, теперь второй по значимости вопрос. Зиновьев опоил транквилизаторами нашу команду. Это ладно, это я посчитал. Никакого прямого вреда мне и моим близким здесь нет. Но дальше! Этот хлыщ пишет анонимку, где обвиняет меня в использовании магии Ананке и утверждает, что я буду её использовать во время игры. Расчёт хорош, не придраться. Я должен был подумать, что он обработал наших магией Ананке и броситься наносить контрудар. Тут-то меня и берут тёпленьким, с поличным. Был Соровский да весь вышел. Но вот это уже однозначно вред. Почему Зиновьев до сих пор жив? А кстати, он жив?

— Жив, — подтвердила Диль. — И я вижу только одно объяснение. Анонимку он написал до заключения пакта.

— Вот змея! — воскликнула Танька. — Это… Это просто гадина, тварь!

— Н-да, — усмехнулся я. — Изящно. Заложить бомбу и лишить меня возможности нанести контрудар. Я, конечно, не думал, что мы с ним сделаемся лучшими друзьями, но всё же так резко… А сколько он их ещё успел заложить?

Вопрос был риторическим. Танька побледнела, Диль развела руками.

— Ну, есть один способ узнать. — Я достал из кармана торрель. — Зиновьев успел запустить какие-либо процессы, которые должны навредить мне, до подписания пакта?

— Halb.

— Что-то кроме подставы с футболом и магией Ананке?

— Nichts.

— Хорошо. — Я убрал торрель. — Понадеялся, что этот удар будет сокрушительным. А теперь ему придётся крутиться на общих условиях. Диль, что бутылки?

Диль нехорошо хмыкнула и заговорила:

— Килька хотел их забрать. Я не допустила. У нас с ним фактически дошло до драки на поле, но я вовсе не понимала, почему он должен забирать нашу воду! Он быстро исчез, видимо, Зиновьев его отозвал. Бутылки я все собрала, даже пустые, и отнесла Фадею Фадеевичу, он пообещал приобщить их к делу.

— Прекрасно.

— Правда, предупредил, что доказательство это такое себе. Зиновьев всегда сможет заявить, что бутылки кто-то подменил, может, даже мы сами, чтобы подставить его.

— Когда же это закончится? — спросила приунывшая Танька. — В тюрьму тебя ещё не забирали…

— Забирали. Жидкий приезжал арестовывать за алмазы, помнишь? Не довёз, правда, но, тем не менее… К слову, Диль. Я с одним мужиком хорошим сидел, Платоном звать. Можешь разыскать его жену? Размотай как следует всю эту историю с алиментами, узнай, можем ли мы чем-то помочь.

— Сделаю, хозяин.

— А мы? Саша, мы-то что будем делать?

— Праздновать победу.

— Что⁈ Саша, я спрашиваю про Зиновьева! Ты ведь наверняка, как ты это называешь, какую-то ответку будешь выдумывать.

— Да тут и выдумывать ничего не надо, Тань. Понимаю, для тебя шок, что твоего мужа арестовывали, тебе кажется, что Зиновьев нанёс урон. Но ты упускаешь два важных момента. Во-первых, его задумка сорвалась, я на свободе, и даже тени подозрения надо мной не осталось. В то время как автор анонимки, который столь осведомлён о магии Ананке, теперь крепко засел в головах как прокуроров, так и магов из управы. Это не говоря о том, что Елизавета Касторовна что-то подозревает.

Танька вздохнула, принимая аргумент.

— А во-вторых?

— А во-вторых, наша команда победила команду Зиновьева в матче-реванше, Таня. Мы доказали, что первая победа не была случайностью. Впереди матч на первенство города, затем — края, и во всех этих прелестях команда Побережной участия не примет. Зиновьев проиграл. И если ты думаешь, что для него это ерунда — уверяю, ты ошибаешься. Думаю, он прямо сейчас в ярости грызёт свои туфли.

— И Кильку лупит, — пригорюнилась Диль.

— Ничего, до смерти не залупит.

— Всё равно неприятно…

— Понимаю. Меня, кстати, восхищают ваши отношения. Несмотря на то, что иногда вы вынуждены драться за бутылки, вы всё равно любите друг друга. В этом ваше отличие от людей, и оно прекрасно.

— Мы просто разделяем рабочее и личное.

— Вот-вот, я об этом и говорю.

— Саш, а как мы будем праздновать победу?

— С проститутками, естественно!

* * *

Проститутки были нашему приезду очень рады. По их словам, они тут уже начали немножко дичать, место всё же глухое, и вдруг — бездна народу. Приехали мы с Танькой и Даринкой, приехали вообще все Догадкины, отец и сын Аляльевы (матушка почему-то не захотела принять участие в этой авантюре), Серебряков с Прасковьей Ивановной, Дмитриев с Кунгурцевой, Леонид, Боря со Стефанией, Натали с кипой бумаги, Апраксина и Настя. Привезли замаринованного мяса, разнообразных вод и соков, да и вообще всяческой бакалеи.

Самой большой неожиданностью была Апраксина. Которая внезапно, как гром среди ясного неба, на предложение Игната ответила согласием. Судя по выражению лица парня, он сам был этим несколько шокирован. Всё же, хоть и хорохорился, а с трудом верил, что такая солидная аристократка отважится на столь беззастенчивую демонстрацию чувств: прийти в компании простолюдина на вечеринку, где присутствуют проститутки и матёрые высокоранговые аристократы. Это, по сути, было аналогично помолвке, сопряжённой с плевком в лицо свету.

— Только где же вы ночевать все будете? — всполошились выбившиеся во главу ковена Люда и Полина. — Домик-то крохотный совсем, мы сами на полу спим. А обратно в ночь ехать негоже…

— Всё рассчитано, — сказал я, и мы с Серебряковым стали вытаскивать из повозки палатки.

День выдался солнечный, ясный, жаркий и весёлый, наполненный пением птиц, звоном насекомых и неповторимым ощущением волшебства и вечной жизни, присущим любому правильному лету.

Все нашли себе какие-то занятия. Серебряков и Аляльевы ставили палатки, Кузьма сменил свою угрюмую рожу на что-то более приемлемое и занялся мангалом, Игнат ему помогал. Диль начала разбирать стену дома с целью заняться его расширением. Дмитриев разложил шезлонги для дам, поставил зонтики. Дамы занялись отдыхом.

Я тоже был занят. В задумчивости обошёл посадки. Оценил картофельное поле, грядки, покивал. Потом направился к Диль, ворочающей брёвна.

— Как с Платоном? Выяснила?

— Да, хозяин. Всё так, как он тебе и говорил: жена ему изменила с его двоюродным братом, от него и родила.

— Какое вероломство…

— Брат сам женатый.

— Какая грязь, кошмар.

— Так Платон, как всё узнал, брату череп проломил и в бега ударился. Четыре месяца прятался, грабежами жил. Поймали, когда спьяну на боевого мага с ножом наскочил.

Я присвистнул. Н-да, вот тебе и алименты… Если уж в тюрьме порядочных людей не встретишь, то где их тогда искать⁈ Расстроен я. Разочарован в лучших своих чувствах. А какой человечище… казался. Я ж его полюбить успел, будто родного.

— Что делать будем? — осведомилась Диль, берясь за лопату — ей надо было расширить фундамент.

— С Платоном — ничего, пусть сидит, как сидел. Брат живой?

— Живой, только заикается и шепелявит.

— Тоже пусть. Жене Платона с ребёнком помощь не требуется?

— Требуется, ещё как. Брат-то из семьи уходить не стал ради них и содержать, разумеется, не хочет.

— Фиговенько… Как бы это всё так обстряпать, чтобы не совсем тупо выглядело?

— Можно подбросить деньги.

— Нет, Диль. Давай сделаем иначе. У меня есть невероятная идея.

Выслушав мою невероятную идею, Диль подвисла.

— Судя по твоей кислой физиономии, есть какие-то возражения?

— Хозяин, я не хочу служить никому, кроме тебя. И это вовсе неправильно…

— Ты просто будешь ей помогать три дня.

— Она ведь не аристократка.

— И что?

— Аристократы могут владеть фамильярами — и то не все! — в том числе и потому, что они являются образцом высокой морали.

— Диль, во-первых, вспомни Зиновьева с фамильяром аж четвёртого ранга и расскажи мне о его высокой морали.

— Это другое! Он призвал фамильяра при помощи магии Ананке.

— А кто я — ты помнишь?

— Это уже совершенно точно другое!

— Всё другое, Диль. Куда палкой ни ткни — попадёшь в другое. Жизнь состоит из частных случаев, а категории для их сортировки выдумывают люди, чтобы меньше напрягаться. Приказ я тебе дал, с завтрашнего утра приступай. Скажешь женщине, что происходит, и семьдесят два часа начнут отсчитываться с этого момента. По сложным случаям консультируйся со мной. Ежедневный доклад.

— Поняла, — вздохнула Диль и начала рыть.

Настроение у фамильярки подпортилось, поэтому я погладил её по голове и поцеловал макушку, получив в ответ невразумительный бурк.

Как самый занятой, я продолжил обход владений. Пусть не своих, но владений же. Проститутки весело болтали с Настей… Собственно, уже не стоит называть девушек проститутками, надо придумать им новое обозначение. Фермеры? Так себе. Крестьянки? Немного лучше, но тоже не фонтан. Трудная задача. Да и так ли уж обязательно лепить на людей ярлыки? Выдумывать категории для сортировки? Пусть будут просто девушки. Начнём постепенно переучивать мозг.

Кузьма угрюмо тупил на мангал, ожидая, когда прогорят дрова, чтобы можно было готовить шашлык. Игнат от него отступился, супруга пыталась наладить контакты с Настей и её подругами — они были ей самыми близкими в социальном плане из всех присутствующих.

— Дай угадаю, Кузьма, — сказал я, встав рядом с хмурым мужчиной. — Думаешь о том, что тебя заставили готовить для аристократов, унижая тем твоё достоинство?

— Какой, — пробухтел Кузьма. — Надоело мне сиднем дома сидеть.

— Ну, вот, на природу выбрался.

— Толку с той природы! Мужику работа нужна. Что ж это за закон такой, чтобы в своём доме нахлебничать.

Закон был и вправду странненький. Покидать дом он категорически запрещал. Исключение — перемещения между своими жилищами и до магазина. При этом, внезапно, выплачивалось пособие. Как мне объяснил Жидкий, суть была в том, что заключённый не занимает места в тюрьме и получает тюремный паёк в денежном эквиваленте.

Я поинтересовался, почему нельзя расширить зону ареста до посещения рабочего места. Ответ получил ошеломляющий, в очередной раз напомнивший, что я не в своём родном мире.

«Да посмотрите вы вокруг, Александр Николаевич, — сказал Жидкий. — Эти люди, в большинстве своём, живут между работой и домом, ничего другого у них нет. В чём тогда наказание заключается? Предполагается, что заключённый осмысливает свою жизнь, понимает свои прегрешения и исправляется, готовится жить лучше. Если же его просто отпустить к прежнему существованию — что изменится? Да, государство тратит средства на содержание преступника даже под домашним арестом. Но в конечном итоге оно надеется получить законопослушного гражданина».

По правде сказать, выглядело это скорее так, будто кто-то принял закон, не особо подумав, и пока эта статья расходов не очень велика, никто в ту сторону не смотрит. Но однажды обязательно посмотрят и скажут: «Так, стоп!» Я бы обязательно сказал. Потому что если бы меня обязали сидеть дома и получать пособие, я бы спросил, что нужно сотворить, чтобы получить пожизненный домашний арест.

Это я, впрочем, преувеличиваю. Выплаты были на самом деле минимальными, они подразумевали приобретение именно тюремного пайка по оптовым ценам. В реальном городе на эти деньги прокормиться, в принципе, было можно, но впритык и одному. Поэтому госпоже Догадкиной приходилось работать, и Кузьма чувствовал себя иждивенцем, коим и являлся. Теперь, с появлением дохода от аренды, он чуток приободрился, но всё же хранил обиду на государство, поставившего его в такое положение.

— Ну, смотри, как я об этом думаю, Кузьма. Ты кражами занимался? Занимался. Наказание получил? Получил. Тебе неприятно, противно, ты не хочешь, чтобы так было. Ну так на то оно и наказание. Выдержишь — получишь шанс вернуться в общество полноправным членом и больше не совершать таких ошибок.

— Умный вы больно. Я-то мужик простой, мне не до умствований. Мне работа нужна.

— То есть, с установлением причинно-следственных связей совсем туго, да?

— Какой! Нет у меня никаких связей.

Я долгим грустным взглядом посмотрел на Кузьму и отошёл. Собственно, если к такому возрасту не научился делать выводы и учиться на своих ошибках, дальше уже можно чудес не ждать. И ведь искренне думает, что нет у него никаких связей. Отец аристократки! Человек, которому помогает лично граф Соровский! Н-дя, тяжёлый случай.

Натали сидела-лежала в шезлонге рядом с Танькой. Она скинула туфли и вытянула босые ноги. Кипу листов держала левой рукой, используя как письменный стол. Правая рука с карандашом резво скользила по странице, заполняя белоснежную пустоту убористым почерком.

Я тактично встал сзади, не в силах совладать с искушением. Искренне боролся с собой, но ничего не выходило. Минуты три спустя я сказал:

— Это было ошибкой.

— Вовсе нет! — откликнулась Натали так, будто продолжала беседу, которую мы с нею начали давно. — Вы сейчас освободите того дракона, которого пленили книгу назад, и натравите его на Бессмертного Иоганна и армию мертвецов! Я всё продумала!

— Я не о вашем произведении, любезная сердцу моему Натали. Не имею отвратительной привычки читать через плечо то, что не предназначено для моих глаз.

Совершенно невпопад Натали спохватилась и прижала к груди свой талмуд, чтобы я не увидел. Повернулась, глядя на меня глазами перепуганного оленёнка.

— Речь идёт об этой поездке. Я не должен был здесь оказаться. Всё пойдёт прахом, вся моя жизнь обрушится, и не только моя. Какая ирония… Я, способный на такие тонкие игры с величайшими негодяями нашего века, умеющий столь изящно просчитывать сложнейшие варианты, вплоть до мельчайших частиц, лапсердакнулся на такой мелочи! Воистину, на всякого мудреца довольно простоты! Взять и поехать на природу в жаркий день в таком обществе! Но лишь сейчас я осознал глубину той бездны, в которую…

Тут сидящая слева от Натали Кунгурцева вытащила откуда-то из-под себя плед, развернула его и набросила на ноги Натали.

— Зачем? — удивилась та. — День довольно жаркий.

— Благодарю вас, Анна Савельевна, мне гораздо лучше, — сказал я.

— Может быть, вам лучше провести время с мужчинами, Александр Николаевич?

— Может быть, может быть…

— Таня, — потыкала Натали мою супругу в плечо. — А что это всё означает?

Татьяна издала протяжный стон мученицы, но ничего не сказала. Я же покосился влево, где Игнат сидел на корточках рядом с распростёртой на шезлонге Апраксиной, также лишённой обуви, вздохнул и отправился к Серебрякову и Дмитриеву.

— Жизнь так жестока, — сказал я им. — Порой неоправданно жестока. Я хочу домой…

— Бросьте, Александр Николаевич! — хлопнул меня по плечу Серебряков. — Понимаю, я и сам — городской житель. Но иногда необходимо выбираться.

— Какой вы городской житель! Вы — путешественник.

— Ваша правда! Но между путешествиями я предпочитаю жить в городе, держать руку на пульсе. А не выпить ли нам по стаканчику сливового сока?

— Всё, что угодно, лишь бы выкинуть из головы прекрасное видение, которое не должно было попасться мне на глаза.

Дмитриев достал и откупорил бутылку из серебряковской кареты.

— Через неделю у нас с тобой свадьба. Можешь поверить, Вадим?

— Я бы не стал это так называть, звучит странно.

— Ай, да ну тебя! Вечно умничаешь. Понял ведь, что сказать хочу.

— Понял и разделяю. Действительно, трудно представить себя по ту сторону… Александр Николаевич, мы волнуемся! Успокойте нас, расскажите о жизни после свадьбы.

— Жизнь в браке, господа, — провозгласил я, подняв бокал, — подобна жизни вне брака, только в браке. Есть такие люди, которые полагают, будто после бракосочетания нужно сразу же всё изменить. Они верят в это потому, что родители говорили им, что всё изменится, говорили друзья и подруги, родственники и попросту чужие люди. Брак для них превратился в аналог загробной жизни, о которой мало что известно, но которая совершенно точно радикально отличается от жизни холостяцкой. Но остановитесь, задумайтесь! Кто делает супружескую жизнь такой? Мы сами! Своими ожиданиями, своими заблуждениями, своими невнятными требованиями. Только от нас зависит, каким будет следующий день. От нас и от тех, кого мы выбираем достойными влиять на наши жизни, Боря, я понимаю ваше желание приобщиться к сливовому соку, но уведите отсюда Стефанию и верните её обутой, на земле полно гвоздей, благодарю. Не надо бояться того, что всецело в нашей власти. Нужно лишь употребить эту власть! Нужно выбирать в жизненные спутники такого человека, который любит вас как есть и не потребует изменений. В то же время спутник — или спутница — должен быть таким человеком, ради которого хочется меняться и становиться лучше. В этом, как мне кажется, вы оба преуспели. Так что у меня на ваш счёт исключительно хорошие прогнозы. Оставьте сомнения, забудьте про страх и — живите сегодняшним днём! Каждый наш день — сегодняшний. Прошлого уже нет, будущее ещё не наступило. Прикладывайте все усилия к тому, чтобы настоящий момент был самым лучшим. Ура!

— Ура! — поддержали меня Серебряков, Дмитриев и успевшие присоединиться Боря со Стефанией.

Остальные почему-то не спешили разделить наш аперитивчик. Должно быть, из-за жары. Ну и пусть их, нам больше достанется.

Не успели мы допить, как послышался хриплый голос Кузьмы.

— Первая есть, разбирайте!

Дважды просить никого не потребовалось, все бросились расхватывать шампуры с аппетитно подрумянившимся мясом. Кузьма знал толк в шашлыках.