— Кто следит? — уточнил я на всякий случай.

— Двое человек шли за тобой по проходу, — пояснила Диль. — Сейчас они стоят у ограждения и посматривают в нашу сторону.

Меня как будто выключило на несколько минут. В мозгу хаотически метались мысли, пытаясь собраться в связную цепочку. И когда за несколько секунд до конца первого тайма нам заколотили третий гол, цепочка выстроилась.

— Диль, я понимаю, что у тебя выходной, но если не сложно, принеси мне бумагу из моего ящика стола и карандаш.

Диль молча исчезла и спустя мгновение вернулась.

— Спасибо. — Я свернул лист и спрятал его во внутренний карман пиджака, вместе с карандашом.

Игроки подошли к Диль, вяло поздоровавшись со мной. Стёпа при этом даже подзевнул.

— Ребята, что с вами такое? — спросила Диль. — Вы ведь были вчера в превосходной форме.

Внятного ответа не прозвучало, каждый мямлил что-то своё. На Диль смотреть было жалко. Она просто не знала, какой совет дать команде, которая, кажется, вовсе не собирается играть.

— Стёпа, — подозвал я единственного знакомого игрока. — Подойди.

Аляльев вразвалочку приблизился. За весь тайм он даже не запыхался. Я заглянул ему в глаза, кивнул.

— Стой смирно.

Положил руку ему на лоб, зажмурился, концентрируясь. Так-так-так, что тут у нас такое в крови?

— Следующий, — сказал я и перешёл к другому игроку.

Нет, Зиновьев не настолько туп, как мне изначально показалось. Он сделал всё так, чтобы я поверил: против нашей команды работает магия Ананке. И я ведь почти поверил… А он хорош! Как выразительно зеленел! А за игрой так увлечённо наблюдал вовсе не потому, что ему было интересно смотреть, как его подопечные разделывают команду опоённых транквилизаторами студентов. А потому что этот матч был частью большого плана.

Наш малыш научился играть по-взрослому. Расставлять ловушки, сочинять многоходовки и использовать силу соперника против него самого. Вот только он никак не оставит эту дурацкую привычку: недооценивать соперника.

— Ладно, — вздохнул я. — Начнём.

— Что начнём? — спросил вялый студент.

— Детоксикацию начнём. Стойте спокойно, сейчас наступит просветление.

Поскольку все чужеродные молекулы в крови я почувствовал одновременно, на их нейтрализацию у меня ушло мгновение. Студент вздрогнул, взгляд его прояснился.

— А… Что?..

— Следующий! — крикнул я. — Не задерживаемся, перерыв заканчивается!

Последнего, Аляльева, я вылечил, когда судья дал свисток. Стёпа посмотрел на меня совершенно осмысленным взглядом.

— Нас опоили?

— Да. Не знаю, где и как…

— В раздевалке. Там бутылки с водой стояли! Сразу стояли! От Зиновьева!

— Кто сказал, что от Зиновьева?

— Так ведь он финансирует этот матч. Нам так сразу и сказали: вода от Зиновьева. Она и сейчас тут…

Стёпа посмотрел на стоящие у скамейки запасных бутылки.

— Ясно. Ладно, иди и заколоти им минимум три гола!

— Сделаю! — Стёпа побежал к команде.

Я подошёл к бутылкам.

— Диль?

— Да, хозяин?

— Это пить нельзя.

— Я поняла.

— Уничтожать и нейтрализовывать тоже не станем, послужат доказательством. Раздобудь ребятам нормальной воды.

Диль исчезла и вновь появилась с охапкой бутылок, на которых красовались надписи на иностранном языке.

— Вода из альпийских родников, — доложила она.

— Звучит продаваемо. Главное, чтоб без транквилизаторов.

На всякий случай я проверил одну бутылку. Чисто.

— Ты меня извини, Диль, но матч я, скорее всего, не досмотрю. Удачи вам! Расскажешь потом, как вы их разделали.

Диль обняла меня. Я погладил её по голове и попросил кое о чём предупредить Таньку. Кивнув, Диль как будто тут же о моём существовании позабыла. Её внимание привлекли события на поле. А там основательно подрасслабившиеся побережники пытались организовать хаотическую защиту ворот, но явно не успевали. Я улыбнулся. Да, знакомое ощущение. Когда соперник, зевнувший фигуру в дебюте, внезапно начинает дикую атаку в миттельшпиле, и внезапно оказывается, что игра ещё ни разу не закончена. Бесит, но куда деваться. Такова жизнь.

Я выбрался с поля на подобающую мне, как зрителю, территорию и отправился в туалет. Там, встав у рукомойника, я воровато огляделся и достал из внутреннего кармана бумагу с карандашом. Выдохнул и начал писать.

Вскоре открылась дверь. Увлечённый письмом, я не обратил на это внимания и спохватился только тогда, когда на моей правой руке защёлкнулся наручник.

— Господин Соровский, вы арестованы за использование магии Ананке, — произнёс мне на ухо голос, скрипучий и нудный, как будто принадлежал пережившему три пожара и одно наводнение сейфу с покосившейся дверцей.

— Каждую субботу одно и то же, — вздохнул я — просто чтобы озадачить противника.

А потом, разумеется, покорился. Кто я такой, чтобы противиться официальной власти Российской Империи.

* * *

В камере я осматривался с любопытством. Впервые оказался в таком интересном месте. Этакий каменный мешок с зарешеченным окном выше человеческого роста. Мрачно, сыро — всё как полагается. Подобрался и любопытный контингент. Интеллигентного вида мужчина лет сорока сидел на нарах и, обняв буйную головушку, раскачивался туда-сюда, видимо, с ужасом предвкушая расплату за совершённое преступление. Здоровенный бритоголовый бугай с непроницаемой тупости лицом, голый по пояс и весь испещрённый татуировками, подошёл ко мне, хлопнул по плечу и тихо сказал:

— Ты к нему не суйся, граф. Он в какой-то конторе счетоводом служил — пять человек сослуживцев зарезал на рабочем месте. Зачем таких в тюрьму тащить — недоумеваю. Таких лечить надо сразу, а в тюрьму — здоровых, нормальных людей сажать, с которыми хоть поговорить можно.

— И то правда, — кивнул я, отойдя подальше от опасного интеллигента. — Меня Сашей звать.

— Знаю тебя, слыхал. Я — Платон. За что тебя?

— Магию Ананке шьют.

— Это чего такое?

— Да кабы знал.

— Совсем посдурели. А я алименты не платил.

— Чего ж ты так, Платон?

— Так сын как подрос — один в один мой двоюродный брат!

— Ох ты ж…

— Вот и я подумал. Деньги ей ещё платить, козе драной.

С Платоном мы успели неплохо подружиться. Благо, время было. Как он мне объяснил, тут никого сразу не забирают, даже если всё понятно уже. Надо, чтоб человек пересидел, перепсиховал, надломился, испугался.

Вот мы и сидели с Платоном, пугались и надламывались. Когда пришли забирать счетовода, мы так ржали, что надзиратель аж за дубинкой потянулся. Когда пришли за мной, Платон уговаривал меня сделать наколку в честь первого опыта общения с КПЗ, и даже успел сломить несколько фортификационных сооружений моей психики. Во всяком случае, я начал всерьёз рассматривать варианты.

К счастью, меня увели на допрос, в связи с чем я почувствовал грусть и упадок. Вот так всегда: стоит познакомиться с хорошим человеком, и сразу надо куда-то идти. Лучше б чаю принесли… Отвратительный сервис, не пойду сюда больше. И отзыв напишу разгромный. Где-нибудь…

Комната для допросов отличалась от камеры более низким расположением окна и побеленными стенами. На деревянном столе горела керосинка, на стуле сидел с гнусной рожей какой-то мужик. Не встал, не протянул мне руку, только буркнул:

— Садитесь.

Дверь за мной закрыли. Я пожал плечами и сел.

— Меня зовут Денис Борисович Иванов.

— Приятно познакомиться. Александр Николаевич Соровский.

— Не паясничайте, не поможет. Я вам сразу сейчас обрисую ваши перспективы, чтобы без иллюзий. За использование магии Ананке — смертная казнь. Никаких послаблений быть не может. Всё, на что вы можете уповать — заступничество Его Величества. Вы, конечно, фамильяра своего отправите, там известно всё сделается быстро. Но только вы же взрослый человек и понимаете, что закон этот — он от государя и идёт. Не любит он магию Ананке.

— Да, я знаком с историей.

— Ну вот и прекрасно. Курить хотите? Ну как хотите, а я закурю.

— Я бы предпочёл, чтобы вы не курили. Смердит сие невыносимо, а тут и без того душно.

— Не в вашем положении условия диктовать. Так вот, секунду-с… Ага, продолжим. Пока что никаких официальных бумаг мы не заполняли на ваш счёт. И пока что всё можно преподнести иначе. Мы можем вас отпустить.

— Был бы весьма признателен.

— Вы доложитесь в магическую управу, что, так мол и так, открыл в себе дар Ананке, хочу зарегистрироваться и использовать его на пользу обществу. Тогда вы, полагаю, ещё и выиграете от всего этого, популярнее сделаетесь. Но только если не будет доказанного случая применения означенной магии. А он у нас, как вы понимаете, есть.

— Не уверен, что понимаю… Но вы продолжайте, я с увлечением слежу за вашей мыслью.

— Так всё ведь очень просто. Мы протокольчик по этому делу спрячем, а вы нам за то — некоторое одолженьице.

— Хм. То есть, вы собираетесь пойти на должностное преступление, а мне предлагаете вам за это…

— Александр Николаевич, ну что же вы упрямитесь? Неужели смертной казни хотите?

— Денис Борисович, вы знаете, иногда задумываюсь. Жизнь такая сложная и хлопотная… Устаёшь. Ей-богу, устаёшь. Бывают такие периоды, когда лёг бы и уснул, а просыпаться даже не хочется. Что есть смерть? Чего её все так боятся? Тот же сон, только вечный. Сна никто не боится. Напротив, все ворчат на пробуждения, что ходят потом злыми и невыспавшимися. Сбой логический налицо.

— Философия ваша занятная. Многих я таких, хорохорящихся, видел. Да только немногие с этаким же настроем на плаху ложились. Вот ваш бывший коллега, господин Старцев, например, знаете, какую истерику устроил?

Знаю, конечно. Мы эту истерику в деталях с Кунгурцевой прописывали, аж прослезились несколько раз. Такую драму сделали, такой театр одного актёра… Серебряков, правда, обозвал нас графоманами и сказал, что так ни один аристократ себя бы вести не стал. Мы же его убедили в том, что нашей художественной задачей было — показать ужас зла, столкнувшегося с неизбежными плодами своей деятельности. Серебряков только махнул рукой, и иллюзионный Старцев отмахал программу на пятёрку с плюсом.

— Не знаю.

— Лучше б вам и не знать. Даже штаны намочил.

Ну, это уж вы привираете, не было такого. Изображать отправления естественных надобностей Кунгурцева отказалась наотрез. Из брезгливости.

— Жду от вас решения, господин Соровский. Много времени на раздумья дать не могу, но пять минут в вашем распоря…

Тут открылась дверь. В комнату с каменным выражением лица и с папкой в руке вошёл Фадей Фадеевич Жидкий. Даже не взглянув на меня, он подошёл к помрачневшему коллеге и, размахнувшись, врезал папкой ему по голове.

— Что вы себе позволяете⁈ — заорал Денис Борисович и вскочил.

— Ты себе что позволяешь, щенок⁈ — рявкнул Жидкий, как-то сразу сломив оппонента. — Со своими карьерными амбициями уже совсем разум потерял? — Денису Борисовичу прилетело папкой по щам. — Да тебе теперь дворником устроиться — постараться надо будет!

— Прекратите немедленно! Я арестовал мага Ананке!

Жидкий неожиданно успокоился, как будто кто-то тумблер переключил. На лице появилась кроткая доброжелательная улыбка.

— Мага? Ананке? Ничего себе! А почему же его до сих пор в управу не забрали?

— Заключение не готово ещё, — буркнул Денис Борисович.

— Ах, простите великодушно! Запамятовал. Вот заключение, в этой папочке. Изучите, прошу.

Жидкий бросил папку на стол. Денис Борисович налетел на неё, как стервятник на падаль, растерзал и вынул машинописный лист. Пробежал взглядом по строчкам и покачнулся.

— К-как? Как⁈

— Вижу, вы удивлены. Листок, который вы направили в управу — это обычная самая бумага. А то, что на этот листочке написано, вас не смутило?

На листочке было написано:

Говядина (филе) — 500 г.

Сливочное масло — 50–60 г.

Мука — 1 ст. ложка.

Говяжий бульон — 1–2 стакана.

Сметана — ½ стакана.

Лук репчатый — 1 шт.

Горчица (готовая) — 1 ч. ложка (по желанию).

Соль, перец — по вкусу.

— По-вашему, рецепт говядины по-строгановски — это такая уж страшная и запрещённая магия? Десяток ресторанов по городу назову, куда можете отправиться с проверками хоть сейчас!

— А откуда мне знать, что там должно быть написано⁈ — взвился Денис Борисович. — Я не маг!

— Вот оно как. Не маг. И в вопросе совершенно не разбираешься. А попросту говоря, получил анонимку и бросился устанавливать слежку и арестовывать человека, на которого лично Его Величество смотрит благосклонно.

— Но он это всё в туалете записывал!

— Да, — включился я в разговор. — Господин Зиновьев рецептом поделился, вот я и поспешил записать, пока из головы не вывалилось. Я ведь не знал, что это — магия Ананке… Теперь буду знать.

Жидкий сверкнул на меня глазами. Казалось, его возмущает то, что я шучу даже сейчас, находясь фактически в тюрьме. Ему было бы легче, если бы я не шутил. Накладывает всё же профессия отпечаток, никуда не денешься. Можно сколько угодно убеждать себя и окружающих в том, что для тебя главное — буква закона и порядок. Но в действительности, занимаясь тем, что сажаешь людей за решётку, начинаешь испытывать мрачное удовлетворение от того, что своей властью лишаешь их свободы и радости. А если они даже в заключении продолжают свободно радоваться — это подрывает веру в свои силы, вызывает уныние и геморрой.

На Дениса Борисовича было жалко смотреть. У него на глазах рассыпалось всё. Он, однако, быстро взял себя в руки и сказал:

— Приношу вам свои извинения, господин Соровский. Произошла чудовищная ошибка. Вы можете быть свободны.

— Случается, — сказал я, поднимаясь. — Обиды не держу, всё понимаю: служба.

— А я бы на вашем месте подержал обиду, — вмешался Жидкий. — То, что произошло, абсолютно непрофессионально. И подобная самодеятельность должна наказываться.

— Ну, это вы уж сами как-нибудь разбирайтесь. А меня супруга ждёт. Честь имею, господа.