— Здравствуйте, Елизавета Касторовна!

— Здравствуйте, Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна. Приятно видеть вас в таком цветущем виде. Мальчик, девочка?

— Д-да…

— Примите мои горячие поздравления.

— Спасибо. Вы зайдёте? Чай, кофе?

— Благодарю, не стоит. Мы можем просто сесть в гостиной, обойдёмся без напитков.

Монаршья фамильярка была одета по-простому, даже слишком. Ситцевый сарафан делал её похожей на самую обыкновенную девушку, пожалуй, даже мещанского сословия. Если бы не цвет волос, то и зацепиться-то не за что.

— Прошу простить несколько затрапезный вид, — сказала она, опустившись в кресло. — У меня был выходной.

— У тебя бывает выходной⁈ — внезапно нарисовалась Диль.

— Да, раз в месяц, — кивнула Елизавета Касторовна. — А у тебя нет?

— Нет! Никогда.

— Диль, побойся бога! — ужаснулся я. — Я тебя иногда неделями ни о чём не прошу.

— Это, хозяин, совершенно другое! Ты ведь можешь меня попросить в любой момент. А выходной — это когда ты попросить не можешь, и я могу сама распланировать весь день.

— Всё именно так, — кивнула Елизавета Касторовна. — Выходной день — признак высочайшего доверия хозяина к своему фамильяру.

— Будет у тебя выходной, — пообещал я Диль. — Потом решим.

— Я хочу завтра!

— Из-за матча, что ли?

— В том числе…

— Ладно, завтра у тебя выходной. Довольна?

— Да! Спасибо, хозяин!

В порыве чувств Диль меня, сидящего, обняла и исчезла, не разомкнув объятий. Мы с Танькой обменялись озадаченными взглядами в духе «что это вообще сейчас было?»

— Вы так быстро и опрометчиво приняли решение, — покачала головой Елизавета Касторовна. — Воля ваша, но вы ведь понимаете, что завтра весь день вы действительно не сможете призвать Дилемму Эдуардовну?

— В смысле… технически?

— Ну да. В этом и смысл.

— Оу… Ну да, надо было вникнуть. Ладно, люди, в конце концов, вообще без фамильяров всю жизнь живут, и ничего, как-то справляются.

— Действительно. Однако предлагаю перейти непосредственно к цели моего визита. Вам, полагаю, знаком Эмиль Германович Зиновьев?

— Имею счастье знать этого человека.

— Искренне надеюсь, что с вашей стороны это простая вежливость. Счастье весьма сомнительное. Я также знаю его лично и могу сказать, что человек пренеприятнейший. Любит себя до безумия, всех остальных людей вовсе не считает за людей, они для него — инструменты, не более. При этом преследует исключительно свои эгоистические цели. Пытался войти в министерство, и его случай смотрел лично Его Величество, консультировался со мной. Мне пришлось познакомиться с этим человеком, собрать о нём сведения и в результате ему было отказано. Такие люди не должны иметь официальную власть никогда.

Я даже вздрогнул несколько раз — настолько прямолинейно и жёстко говорила Елизавета Касторовна. Ей не было смысла юлить, не того уровня персона.

— Не так давно мне на стол легло прошение от Зиновьева. Оно прошло уже несколько инстанций и на всех было одобрено. Речь о том, чтобы дозволить перепечатывать и продавать книги, добытые из иных миров. Если быть точной, то из того единственного мира, доступ к которому из нашего возможен. Министерство финансов приложило аналитику, прогноз отчислений в казну. Суммы весьма впечатляющие. Министр культуры в своей резолюции отметил, что это — важный шаг в приобщении к культуре низшего сословия. Собственно говоря, от меня требовалось лишь подписать бумагу, даже не обязательно было ставить в известность Его Величество из-за таких мелочей как книги. Но меня смутило редкостное единодушие министров. Я провела расследование и пришла к выводу, что Зиновьев, формально не сделавшись министром, тем не менее имеет на весь аппарат сильное влияние. Я не знаю, что это — шантаж? подкуп? дружба? — но это работает.

Сказал бы я вам, Елизавета Касторовна, что это и как работает, но не буду. Послушаю дальше.

— Дальше я попыталась отыскать Зиновьева и обнаружила, что он — в Белодолске. Это уже было странно. Я ознакомилась с прессой за последние месяцы, пообщалась с господином Серебряковым, кстати, он передавал вам привет. И пришла к вам. Меня интересуют два вопроса. Первый: что происходит у вас с Зиновьевым?

— Сложно сказать… Он выдумал некое соревнование. Хочет быть первым, что бы это ни значило. По сути дела, всё это выливается в то, что он делает всяческие широкие жесты на публику… А я за ним разгребаю. Впрочем, из последнего: он профинансировал гимназию, в которой преподаёт Татьяна. Насколько я понял, просто дал денег. Так что, хочется верить, мне на это влиять не придётся…

— Не просто дал денег.

— Действительно?

— В документах, которые подписал совет попечителей гимназии, прямо указано, что в фойе должна быть поставлена статуя, изображающая Зиновьева, а гимназия — названа его именем. Всё это будет устроено уже к сентябрю.

Танька побледнела от с трудом сдерживаемой злости. Пальцы впились в подлокотники кресла.

Я усмехнулся. Н-да, хороший удар, респект вам, Эмиль Германович. Значит, у Таньки будут в следующем году два варианта: либо работать в гимназии вашего имени и каждый день видеть вашу бронзовую физиономию, либо уволиться и бросить Даринку. И ведь, что характерно, никакого вреда! Впрочем, это было сделано ещё до заключения пакта о ненападении.

— Этот человек таков во всём. Но дело сейчас даже не в этом. И не в той странной истории с анонимными голыми студентками в вашем кабинете, хотя это уже вызывает серьёзные подозрения… Которые вас не касаются. Я пришла к вам, поскольку выяснила, что вы проходили экспертом в деле с изъятыми у господина Черёмухова книгами. Сразу скажу, что история эта мне не нравится совершенно. Во-первых, откуда-то эти книги в таком количестве появились. Поскольку сам Черёмухов не маг, выходит, он имеет некоего покровителя. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы назвать имя этого покровителя. Доказательств нет, привлекать его к суду я не планирую, но просто между нами. Сначала совершить преступление, а потом наглым образом требовать признать его результаты законными… Это возможно при какой-нибудь демократии и прочих диких формах правления. Однако у нас всё-таки просвещённая монархия.

— Хвала Господу.

— Воистину. Во-вторых, я бы хотела получить от вас некое заключение по итогам экспертизы книг.

Я растерянно поморгал.

— Заключение?..

— Да. К делу подшито заключение, согласно которому книги действительно изданы в ином мире, но меня интересует другое. Я, как вы понимаете, фамильяр. Достаточно хорошо изучила людей. Однако сама принять такое решение не могу и обсудить его толком не с кем, поскольку у меня есть серьёзные подозрения насчёт любого человека из правительства. Особенно теперь, когда стало очевидно, что многие из них так или иначе пляшут под дудку Зиновьева.

— А как же Его Величество?..

— Повторюсь: я не стала бы тревожить его по такому поводу. Согласна, это не мелочь, в перспективе. Но для принятия взвешенного решения ему потребуется прочитать не одну из этих книг. А если вы действительно знакомы с их содержанием, то согласитесь: это не то чтение, которое подобает монарху. Поэтому я вас прошу, Александр Николаевич: напишите… Пусть Дилемма Эдуардовна напишет с ваших слов, так быстрее — что-то вроде рецензии на совокупный объём книг. Меня интересует, что вы думаете насчёт того, стоит ли наводнить ими наш рынок и международный. Да или нет. Если нет — обоснование. Если да, то следует ли брать все, или вы считаете нужным предложить некие критерии.

— Хорошо, я… сделаю.

— Буду весьма благодарна, если получу отчёт в течение недели. А пока скажите мне всё на словах.

— Но мне нужно подумать.

— Александр Николаевич, мне тоже нужно будет подумать, и мне нужна пища для размышлений. Вы наверняка можете уже хоть что-то сформулировать, особенно если ваш ответ — это категорическое «нет».

Я встал и прошёлся по гостиной, напряжённо размышляя. Остановившись у окна, сказал:

— Я против политики запретов и ограничений доступа к информации.

— Понимаю вас.

— Однако тут случай особый. Во-первых, самое глупое и наивное: эти книги, как физические объекты, краденые. И как минимум всей аристократии это известно, поймёт и простой народ. Как будет выглядеть император, благословивший издание ворованных книг?

— Резонно. Что-то ещё?

— Кроме того, это будет ещё и интеллектуальное воровство. Какими бы примитивными ни были эти тексты, до них додумались не мы. У нас есть своя литература, свой путь развития. Взорвав такую, фигурально выражаясь, бомбу, мы фактически уничтожим весь прогресс. Из ниоткуда появится конкурент, который просто погребёт под собой то, что наше, исконное. Серебряков однажды рассказал мне, как страны запада оказывают гуманитарную помощь народам Африки… Неравнодушные граждане делают пожертвования, приносят какие-то вещи… Но эти вещи продаются малоимущим на внутреннем рынке, а на вырученные деньги закупаются или изготавливаются товары массового потребления и продаются народам Африки по ценам ниже рыночных. Таким образом под видом помощи на них, во-первых, наживаются, а во-вторых, подрезают крылья их экономике, не оставляя шанса вырваться из-под навязчивой опеки. Примерно то же самое будет с массовым изданием иномирных книг. Мы попадём в интеллектуальное рабство… К кому? Вот это — хороший вопрос. К миру, который даже не догадывается о нашем существовании? Пожалуй, нет. К тому, кто стоит у источника. К Зиновьеву.

— А относительно содержания книг что вы можете сказать?

— Они разные. Если обратиться только к содержанию, то что-то можно было бы издать, а что-то лучше бы сжечь. Пожалуй, это всё, что я могу сказать. Да, если нужно моё категорическое мнение, то мнение это — нет.

— Благодарю. — Елизавета Касторовна встала и протянула руку. — Вы очень помогли. Жду отчёт в письменном виде как можно скорее.

Я подошёл к ней и пожал руку. Хотел кое-что уточнить, но монаршья фамильярка, посчитав разговор законченным, в одностороннем порядке испарилась.

* * *

День выдался жарким. Дойдя до стадиона, мы уже облились потом. На Таньку было жалко смотреть, и я надел на неё свою шляпу.

— Саша, это выглядит смешно!

— Зато солнечный удар не схватишь.

— Зато схватишь ты. Вон продают зонтики!

Перед входом на стадион действительно стоял торговец, бодро отпуская белоснежные лёгкие зонтики от солнца. Мы купили один, и я вернул себе шляпу. Привык к ней, как к родной, уже странно себя чувствую, если вдруг забуду и без неё выйду. Да и прохожие косятся.

— Хорошо, что Дарина не любит футбол, — сказала Танька. — Не представляю, как дети такое выдерживают…

В очереди и вправду хватало детей, которые, в отличие от обливающихся потом взрослых, не выказывали никакого недовольства, а, напротив, ещё и норовили постоянно скакать.

— Ой, ну вот Дарина, мне кажется, ещё и не такое выдержит. Она всё-таки из простых людей, у неё в крови преодоление любых трудностей. Это ты — изнеженная аристократка.

— Фр!

— Идём, воды купим. Там, внутри, продают, я знаю.

Когда мы, взяв по бутылочке ледяной воды, отправились искать свои места на трибуне, Танька дёрнула меня за рукав.

— Саш! Только не подумай, будто я схожу с ума, но мне кажется, что за нами следят.

— С чего ты взяла?

— Двое мужчин глаз с нас не спускают.

— Может быть, это потому, что мы такая красивая пара?

— Взгляды у них такие холодные… Не оборачивайся! Они в очереди за нами стояли, к воде за нами спустились и сейчас следом идут.

Ну, не сказать, чтобы это был такой уж эксклюзивный маршрут… Однако озаботиться стоит. Хотя бы для успокоения супруги.

— Диль, — сказал я негромко.

И ничего не произошло. Впервые. Мне аж поплохело на секунду, но потом я вспомнил, что у Диль выходной. Н-да, по всем законам жанра. Если вешаешь на стену ружьё — всенепременно, зараза, пальнёт. Причём, в самый неподходящий момент.

Танька верно истолковала моё затруднение.

— Пафнутий, явись невидимым, — сказала она. — За нами следят двое мужчин. Наблюдай за ними. Если затеят недоброе — дай знать.

Возможности енота были крайне невелики в сравнении с фамильяром четвёртого ранга. Однако, как Танька успела выяснить, он мог вести наблюдения и давать показания по результатам. Да, с ним можно было разговаривать — приблизительно как с торрелем. Стукнуть лапкой раз — да, два раза — нет. Это он умел, и в этом состоял потолок его способностей к общению. Впрочем, на приём он работал гораздо лучше. Однажды Танька, сидя в гостиной, попросила его принести из библиотеки совершенно определённую книгу. Приволок! Впрочем, там трудно было ошибиться, книга эта на столике лежала. Когда экспериментировали с книгами со стеллажей, результат был печальнее. Енот волок всё подряд, явно не умея читать и уповая на авось. Вид у него при каждом появлении был такой, будто ждал от хозяйки смертной казни, но очень надеялся, что она смилостивится.

Когда мы отыскали свои места, то обнаружили сидящего рядом господина Зиновьева.

— Это было совершенно не обязательно, — сказал я, пожав ему руку.

— Я полагал, что мы с вами могли бы если не подружиться, то стать приятелями.

Угу. А ещё я тебя крёстным для детей позову. Для обоих сразу. И знаешь, что? Я к тебе их буду на лето привозить, как только подрастут. Такое огромное доверие испытываю.

Ох и злой я от жары делаюсь… Ужас. А надо как-то вести себя прилично. Зиновьеву с Танькой хорошо, они с детства наученные. А мне напрягаться приходится.

В результате я выдавил кислую улыбку, и мы сели.

Чувство настороженности тем временем усилилось. Сначала эта непонятная слежка, теперь — Зиновьев… Совпадение? Не думаю… Мы же пакт заключили, навредить он не может ни мне, ни Таньке. Вернее, конечно, навредить он может — ценой собственной жизни. Но это как-то совершенно бессмысленно и не в духе Зиновьева. Вот если я задумаю героически погибнуть во благо города, он, конечно, оттолкнув меня, сам бросится под вражеский танк, даже без гранаты, в этом я нисколько не сомневаюсь. Но погибнуть, пытаясь мне нагадить — это уже немного не в ту степь.

Отгремел гимн, выстроились обе команды. Мы полюбовались на Кильку в спортивной форме. Откровенно говоря, зрелище было не очень увлекательным, поэтому все с облегчением выдохнули, когда матч начался.

Команда Побережной завладела инициативой моментально. Даже такой безнадёжно далёкий от футбола человек, как я, понял: подготовка ребят серьёзно изменилась. Стремительная распасовка, прорыв к воротам… И Бекетов закатил гол. Наши ребята даже не успели почесаться.

— Красиво, — сказал я, повернувшись к Зиновьеву, когда публика закончила реагировать. — Какой итоговый счёт прописали?

— Что? — сдвинул тот брови.

— Хочу вздремнуть. Игра как таковая не очень интересна, так что буду благодарен, если вы мне сразу скажете счёт. Тогда я потом смогу в решающий момент проснуться и быть полностью осведомлённым.

Интересно, он правда думал, что я не догадаюсь? Аж позеленел весь от ярости. Властелин вселенной недоделанный…

И ведь не придерёшься. Никакого вреда поражение нашей сборной не несёт. Прямо здесь и сейчас игроки не потеряют ни денег, ни здоровья. А если даже на поле кому-то и сломают ноги, то в этом Зиновьев точно не виноват. Он же этого не просил.

Игра продолжалась. Это было, конечно, жалкое зрелище. Наши ребята выглядели так, будто их сварили и выпустили на поле. Двигались вяло, а если вдруг умудрялись завладеть мячом, то как будто вовсе не знали, что с ним делать. Я косился на Зиновьева и поражался его довольной роже. Редкостная имбецилия. Неужели он серьёзно не видит никакой разницы между победой в честной борьбе и вот этим позорищем?

— Мне нужно отойти, — сказал я Таньке и начал пробираться к проходу.

Первым делом я бросился вниз. Кто-то из охранников заслонил было мне дорогу, но потом, очевидно, узнал и растерялся. Воспользовавшись этим, я перескочил заграждение и оказался на поле. Осторожно, вдоль заборчика пробрался к Диль.

— Хозяин, — поздоровалась та с кислой миной.

— Зиновьев, — сказал я, кивнув на наши ворота, куда залетел уже второй мяч.

Поджав губы, Диль кивнула. Здравая реакция. Что тут ещё скажешь. Против магии Ананке нет противоядия.

Оторвавшись от поля, Диль скользнула взглядам по трибунам.

— Возможно, тебе будет это важно. За тобой следили.

Опять двадцать пять.