Несмотря на всё ещё открытую проблему с Зиновьевым, я чувствовал себя великолепно. Потому что лето! Закончились экзамены, отпала нужда ходить на службу и рано просыпаться. Лето — это настоящая жизнь! Когда тепло и можно одеваться небрежно, когда светит солнце, снабжая организм витамином Дэ или Дэ-три, чёрт их разберёт. Когда сердце трепещет от ежедневного ожидания каких-то добрых чудес. Что может быть лучше лета?

Правда, в августе Татьяна должна была рожать двойню, это немного нас тревожило, однако тревога не отравляла ощущения лета, а, напротив, служила в качестве уместной специи в и без того вкуснейшем блюде.

Мы прекрасно понимали, что беспокоиться решительно не о чем. Есть специалист по магии мельчайших частиц, есть хороший прикормленный лекарь Леонид, есть вообще целая команда, собаку съевшая на исцелении сложнейших случаев. Уж с родами-то как-нибудь совладаем.

Правда, Татьяна стала видеть проблемы там, где их не было.

— Саша, я не могу допустить, чтобы ты видел меня во время родов.

— Я тебя, Таня, всецело понимаю. Мне бы тоже не хотелось этого видеть совершенно. Однако как специалист по ММЧ, я пропустить твоих родов не могу. Всё, что угодно, может пойти не так. А уровень медицины… сама знаешь.

— Нет! Я буду тебе отвратительна после такого…

— Пф! С чего бы? Не говори ерунды. Всё, Тань, этот вопрос не обсуждается. Если бы я был только стихийником — тогда другой разговор, рожай одна, я в коридорчике посижу, книжку почитаю. А так — извини. Наши способности накладывают на нас ответственность, вот чему научила нас вселенная Марвел.

— Ну… Ну, хорошо, — нехотя уступала Татьяна. — Но Леонида я не хочу!

— И это весьма похвально. Ты моя жена и хотеть должна меня, а не Леонида. Уверен, он и сам тебя не хочет, ибо очень культурный человек и властвует над своими желаниями.

— Ты понимаешь, о чём я! Он не должен видеть меня в таком виде.

— Кто-то тебя в таком виде всё равно увидит.

— С этими людьми я не дружу, я не буду ходить к ним в гости и принимать их у себя.

— Во-первых, не зарекайся…

— Фр!

— А во-вторых, Леонид — единственный маг-целитель, который имеет позитивный опыт работы со мной. Если что-то пойдёт не так, мы с ним решим всё быстро, понимая друг друга с полуслова. Это не шутки, Тань. На кону три жизни.

— Но Леонид!

— Леонид — профессионал. Как человек — чудак ещё тот, конечно, но в работе — это совершенно иная личность. Он каждый день, когда на службу идёт, видит полтора десятка мужиков, которых от бессилия лечил. Преувеличиваю, конечно… Но, тем не менее.

— При чём здесь это?

— Честно говоря, не знаю. Потерял мысль. Когда начинал говорить, вроде бы к чему-то вёл… В общем, забудь. Леонид на подхвате будет обязательно. Разумеется, изначально роды он принимать не станет, подключится только в случае необходимости.

— И Кунгурцева будет? — с выражением безысходности на лице спросила супруга.

— Куда ж без неё… Кунгурцева нужна обязательно для визуализации. Ещё будет Серебряков…

— Что⁈

— Н-да, я вот сейчас как раз подумал, что Серебряков — это, наверное, действительно немногго через край. Значит, Стефания. Сделаем ей разрешение на применение дара в палате…

— Кошмар… кошмар! Я как будто бы буду рожать у тебя в кабинете во время одного из этих твоих собраний. Ужас!

— Не такой уж страшный у меня кабинет… Весьма даже симпатичный, я бы сказал.

Хотелось добавить: «Уж куда лучше этой кринжовой розово-голубой детской», но я сдержался. Всё-таки семейная жизнь делает человека мудрее, и он начинает думать, прежде чем говорить.

Тем временем ситуация со свадьбами начала налаживаться. Однажды к нам в гости зарулил Серебряков и сказал, что ранее направленное приглашение на бракосочетание с Прасковьей Ивановной просит считать недействительным.

— Неужели расстаётесь? — ужаснулся я.

— Что вы! Господь с вами. Просто мы вчера с Порфирием посидели за сливовым соком, детство повспоминали… И решили, что нехудо бы свадьбы в один день справить.

— Ого…

— Я предлагал их свадьбу на июль подвинуть, но потом мы вдвоём подумали и заключили, что идея содержит существенный изъян. Женщина свадьбу ждёт сильнее, чем мужчина, и от переноса на месяц расстроится неимоверно. А огорчать такую замечательную женщину как Анна Савельевна не хотелось. Вот и предпочли подвинуть нас. Прасковья Ивановна, напротив, была чрезвычайно рада. У меня порой складывается впечатление, что она до сих пор не верит в серьёзность моих намерений…

— Решение интересное.

— Правду сказать, был и ещё один мотив… Хотелось досадить матушке. Дмитриев для неё ведь — плебей, она и в бытность мою ребёнком не была в восторге от нашей с ним дружбы.

— За что ж вы так матушку?..

— Александр Николаевич, она сделалась невыносимой совершенно! Вообразите: до сих пор изыскивает аргументы против Прасковьи Ивановны. Её как будто бы заклинило на этом.

— Мне казалось, они примирились.

— Примирились, да только матушка охотнее видела бы её прислугой в нашем доме, чем невесткой.

— Ну что ж, не стану лезть в и без того сложное дело. На свадьбе, разумеется, будем присутствовать.

— К слову сказать, вы не читали последние «Последние известия»?

— Нет, увы.

— Полистайте! Любопытный материал вышел. Некие пожелавшие остаться неназванными студентки из вашей академии дали обстоятельное интервью. Согласно их показаниям, некое загадочное наваждение заставило их однажды прийти к вам в кабинет в непотребном виде. Благо, вас там не оказалось. После чего каждую из них пригласил к себе Зиновьев, наговорил про вас гадостей и убедил дать это самое интервью. Только сказать просил, что это вы их как-то околдовали.

Я едва сдержал улыбку.

Ну да, этот ход был особенно изящным с моей стороны. Как удачный ремикс на и без того отличную песню, он занял место в хит-параде даже выше оригинала.

Зиновьев хотел, чтобы девушки в интервью рассказали, как приходили ко мне голыми? Они и рассказали, всё по-честному. Только ещё упомянули, что рассказать об этом настойчиво просил их Зиновьев, и что всё это очень и очень подозрительно. Так удачно совпало, что Воробьёва происходила из рода, который славился юристами. Она сообщила в редакции, как бы между прочим, что даёт согласие на публикацию своих слов только as is. Без изменений. Если будут умолчания и перетасовки, редакция окажется на очень тонком юридическом льду.

«Последние известия», и без того уже находящиеся под колпаком прокуратуры, намёк поняли. Разумеется, Зиновьев им приплатил за это интервью, и разумеется, они эти деньги оставили себе. Потому как интервью честно напечатали. Вот.

Да только читающая публика получила вовсе не тот месседж, которого хотелось Эмилю Германовичу.

— Котировки Зиновьева упали чрезвычайно, — продолжал доклад Серебряков. — В свете одни отзываются о нём с презрением или негодованием, другие в растерянности разводят руками, не зная, что и думать. Рискну предположить, Александр Николаевич, что вы победили.

— Преждевременно, на мой взгляд. Опыт подсказывает, что должно случиться решающее сражение, должен грянуть последний и самый страшный удар. После чего настанет окончательная победа.

Я не верил в то, что Зиновьев после случившегося утрётся и убежит, поджав хвост, в Москву. Но реальность, как водится, меня удивила.

Однажды, возвращаясь с вечерней прогулки, мы с Татьяной к немалому нашему изумлению обнаружили возле крыльца Зиновьева.

— Добрый вечер? — поинтересовался я на всякий случай.

— Добрый вечер, Александр Николаевич.

— Что означает ваш визит?

— Перемирие.

— На основании чего?

Зиновьев тяжело вздохнул и посмотрел в небо.

— Мы оба зашли далеко. Слишком далеко. И оба это понимаем. Двое противников, равных по силе. Кто-то должен был уступить. Вы разрушили мою репутацию. Восстановить её — дело долгое и тяжёлое, а восстанавливать, продолжая бороться с вами, я нахожу невозможным. Посему предлагаю обсудить условия перемирия.

С этими словами Эмиль Германович сунул руку за пазуху, и тут Танька меня удивила. Она резко выбросила вперёд руку и… наставила на Зиновьева револьвер.

Зиновьев замер. Немая сцена продлилась секунды три.

— Госпожа Соровская, я очень вас прошу никогда больше так не делать. Я, как-никак, боевой энергетик и проходил соответствующее обучение. В таких ситуациях я обычно сначала наношу смертоносный магический удар, а потом разбираюсь, что произошло.

— Тань, — сказал я и положил руку на револьвер. — Убери.

Супруга безмолвно повиновалась. А вот Зиновьева явно потряхивало. Причём, я понимал, что не от страха за свою жизнь. Как и полагалось аристократу, смерти он особо не боялся, но вот ухлопать беременную жену первого лучшего гражданина Белодолска ему отнюдь не улыбалось. От смутных обвинений жёлтой прессы и слухов о домогательствах к статуе ещё можно было отмыться, но от такого — уже никогда.

— Я не шучу! — Голос Зиновьева дрожал. — В академии был чудовищный случай из-за одной девушки. Мы с господином Колчановым стали соперниками, он меня вызвал. Я его честно предупредил, что у меня фамильяр, и биться я не могу. Этот несчастный поступил точно таким же образом, как вы, Татьяна Фёдоровна, и я его фактически испепелил…

Мы молчали. Эмиль Германович, тяжело сглотнув, закончил историю:

— Самое гнусное, что его родня до сих пор ничего не знает. Было разбирательство в… в нашей конторе, по военно-магической части. Тогда как раз гремели случаи с бандой боевых энергетиков, ходили слухи о запретах и особых мерах… Решили не афишировать. Благо, тела по сути не осталось. Впрочем, что я несу, какое «благо»… Прошу простить.

— А музыкант? — спросил я.

— Какой музыкант?

— В гимназии. Парень играл на скрипке, а потом ему, кажется, телега проехала по рукам. Там тоже было что-то в этом духе?

— Ах, вот вы о чём. Нет, здесь всё просто: магия Ананке. Я не пытаюсь представиться святым, Александр Николаевич. Ради достижения своих целей я готов практически на всё. Но у меня есть кодекс чести, есть табу, если угодно. Женщины и дети — нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Под детьми, понятное дело, я разумею тех, кто существенно моложе меня… Потому как технически тот музыкант был ребёнком, как и я.

— Предполагается, что из-за этого должен повыситься градус моего к вам уважения?

— Нет. Предполагается, что вы заслуживаете понимать, с кем имеете дело.

Зиновьев медленно вытащил из-за пазухи руку, держа в ней сложенные листы бумаги. Протянул мне.

— Взял на себя смелость набросать пакт о ненападении. Прописал условия. Прочтите, внесите правки, если потребуется, и пришлите почтой, либо фамильяром, как вам будет удобнее. Можете прийти лично. Если угодно, расцените как приглашение к визиту.

— Диль, возьми у господина Зиновьева бумаги.

Материализовавшаяся Диль взяла пакт, понюхала.

— Всё чисто, никакой магии.

— Прекрасно. Я прочту, Эмиль Германович. Ответ вы получите.

Финт с фамильяром Зиновьева нисколько не смутил. Он явно не настаивал на том, чтобы ему начали доверять. Только конченый идиот мог бы на этом настаивать после всего.

— Кстати говоря, Дилемме Эдуардовне будет, вероятно, интересно узнать: я отменил Кириллу Умоляевичу все связанные с вами запреты. Вы можете встречаться когда и как вам будет угодно. За сим — позвольте откланяться. Доброй ночи, господин и госпожа Соровские.

Зиновьев приподнял шляпу и слегка наклонил голову, после чего, вернув себя в исходное состояние, пошёл прочь от моего дома.

— Господин Зиновьев, — окликнул я его.

— Да, Александр Николаевич? — повернулся он, всем видом выражая заинтересованность.

— Пакт вы собственноручно писали, или Кильку заставили?

— Разумеется, заставил Кильку. Зачем-то ведь нужны фамильяры?

Я покачал головой, провожая взглядом своего врага номер один.

— Вот внезапно подумал. Если он ещё в гимназии или до неё обзавёлся фамильяром четвёртого ранга — это ж, получается, тот мог за него вообще все письменные работы делать…

— Это обман, и это плохо, Саша.

— Знаю, что плохо и обман… А всё-таки жаль, что когда я учился, у меня фамильяра не было. Столько человекочасов было просто вычеркнуто из жизни на всяческую лабуду, эх…

Мы поднялись на крыльцо, я отпер дверь, открыл её и замер. Мне в грудь смотрели два ствола. Их держали Настя и доктор, бледные и решительные.

— Откуда. У вас. Винтовки? — спросил я максимально спокойным тоном.

Стволы опустились.

— Александр Николаевич! — выдохнул доктор Снуль. — Слава Богу! Не хотел стрелять в человека… И не буду.

— Откуда⁈

— Ружья-то?

— Нет, доктор. Винтовки. Я, конечно, не оружейный гик, однако обладаю внушительной коллекцией стрелкового оружия, которое временами от скуки чищу, и что-то да понимаю. То, что вы держите в руках, это не охотничье, не спортивное, а боевое оружие, созданное ради единственной цели: убийство человека. И, как следствие, запрещённое для покупки и хранения гражданскому населению. Так откуда?

Нарезное и вправду простым людям было нельзя ни при каких обстоятельствах. Аристократы же шли по совершенно иной статье, и могли, при желании, купить хоть крейсер, уставленный нарезными пушками. Главное с этим крейсером сильно не лапсердачить. Что подразумевало: не стрелять по своим и не провоцировать международных обострений. То есть, иными словами, никакого практического смысла в приобретении крейсера не было. Но я отвлёкся, а доктор побледнел, с ужасом глядя на винтовку у себя в руках. Насте тоже ощутимо поплохело.

— Господин Прощелыгин принёс, — пролепетала она.

— Что⁈ — Такого ответа я уж точно не ожидал.

— Г-господин П-прощелыгин. Он ведь знает, что мы боимся Зиновьева. И сказал, что так ему будет спокойнее.

Я долго молчал, пытаясь заставить себя перестать кипеть от злости. Потом откашлялся и сказал:

— Значит, так. Сейчас вы идёте в гостиную, там медленно и аккуратно кладёте оружие на стол и отходите. Сейф у вас есть? Так и думал, сейфа у вас нет. Очешуеть просто! У нас дома фактически живёт невероятно одарённый, гиперактивный, сверхлюбопытный ребёнок, у которого в активе несколько пожаров, а мы храним боевое оружие в открытом доступе! Даже не уведомив об этом хозяев.

Настя тихонько пискнула, услышав о такой точке зрения на события, но мужественно донесла винтовку до стола. Как и доктор. Я повернулся к Таньке.

— Дорогая. Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что? Разумеется, это кошмар какой-то. Тебе следует поговорить с Акакием.

— Револьвер, любимая. Револьвер тебе тоже Акакий подарил?

— Н-нет, — покраснела Танька. — Серебряков…

— Вот, значит, как…

— Ничего такого, Саша, ты не подумай! Просто когда всё это началось… Я беспокоилась. А у него ведь всегда с собой револьвер, вот я и подумала… Это даже не подарок, я заплатила денег, настояла!

— Тань, ты правда думаешь, что с моей стороны это сейчас — сцена ревности?

— Саша…

— На кой чёрт тебе — тебе! — револьвер⁈ Ты стихийница. Тебе быстрее человеку в рожу огнём метнуть, ну, или повалить его порывом ветра, чем достать револьвер, взвести курок и спустить его. Это во-первых. А во-вторых, ты действительно полагала, будто у тебя с револьвером есть хоть какие-то шансы против боевого энергетика⁈

— Когда ты так об этом говоришь, я чувствую себя очень глупо.

— Так ведь на то и расчёт.

— С револьвером мне стало гораздо спокойнее.

Мысленно я сосчитал до десяти и махнул рукой. Что с них взять… Акакий заботился о любимой женщине в своём неповторимом стиле и по своей извращённой логике, а Танька… Танька беременная. Гормоны, все дела. Что ж её как здоровую судить.

— Ладно. Надеюсь, что завтра Даринка не притащит на верёвочке гаубицу.

Винтовки я разрядил, замотал в простыню и спрятал в той самой кладовке, где раньше висела петля. Разумеется, петлю пришлось демонтировать, стул убрать. Но у кладовки оставалось одно неоспоримое преимущество: она запиралась на ключ. Ключ я нашёл и запер опасность.

После чего принялся читать написанный Зиновьевым пакт.