Документ оказался на редкость вменяемого толка. Если вкратце, то мы с Зиновьевым обещались не вредить друг другу ни коим образом, особенно при помощи магии Ананке (в документе она была обозначена витиевато как «известное нам искусство»). Расписывалось и значение понятия «вред». Не убивать и не наносить физического вреда друг другу и близким. Не распускать друг о друге слухов, не чернить друг друга в прессе, не создавать урона для репутации.

Читая, я ловил себя на мысли, что Зиновьев предусмотрел решительно всё. Например, я подумал о том, что у него осталось «заряженное» шампанское, которого он может в любой момент выпить и обвинить меня в нарушении пакта. Однако, вообразите, в документе прямым текстом было написано, что три ящика шампанского с зельем, оставшиеся у Зиновьева, признаются за нуль, и никакая их дальнейшая судьба не может считаться нарушением пакта. Фактически я могу даже подослать Диль с приказом поменять ящики местами с нормальными, чтобы опоить Зиновьева принудительно…

А, нет, не могу. Пункт 7.1 запрещает приказывать фамильярам проникать в жилища друг друга с какими-либо целями. Исключение — использование фамильяра в качестве курьера или вестника, но и при таких обстоятельствах фамильяр обязан постучаться и получить приглашение на вход, как обычный человеческий визитёр.

Дочитав, я уснул, а утром, проснувшись, вышел на крыльцо.

— Диль!

— Да, хозяин.

— А чего такая растрёпанная, где была всю ночь?

— Хозяин…

— Ладно, ладно, не отвечай. Прочти этот пакт и скажи, что думаешь.

За несколько секунд Диль пробежала взглядом документ и пожала плечами.

— Выглядит очень даже разумно, хозяин. Я не вижу никаких лазеек для Зиновьева.

— Если бы этот пакт имел юридическую силу… Но это ведь так, жест доброй воли.

— Хозяин, ты не заметил?

— М?

— Это ведь не обычная бумага.

— Ананке?

— Да. Зиновьев предлагает сжечь документ с подписями, и тогда действительно все эти пункты станут обязательными к исполнению. Их нарушение повлечёт за собой смерть от истощения.

— О как… С его стороны было крайне тактично об этом умолчать.

— Хозяин, он аристократ. Он и в мыслях не держал, что ты можешь решить нарушить договор, заключённый между двумя аристократами. Кроме того, он полагал, что ты знаешь о такой возможности магии Ананке. Он её, вероятно, изучал сам, а ты лишь получал от меня выжимки по необходимым разделам…

— Ладно-ладно, понял. Я недоросль, жертва ЕГЭ, продолбавшая все мозги нейросетками, а Зиновьев — старая школа, только на таких, как он, весь мир ещё и держится. Ты мне вот что скажи: если мы это сожжём, как полагается, то можно будет, наконец, снять антифамильярную защиту с дома?

Диль не спешила с ответом. Она на всякий случай пробежала взглядом пакт ещё раз и сказала:

— Пункт 7.1 я бы предложила доработать. Тут запрет приказывать фамильяру проникать в дом с какими-либо целями. Но визиты фамильяров мы не запрещаем. Необходимо дописать, что хозяева должны категорически запретить своим фамильярам что-либо приносить в дом принимающей стороны или же забирать, а также тем или иным образом изменять имеющиеся в доме предметы… Запрет находиться в доме в невидимом состоянии. Принимающая сторона должна быть уведомлена о присутствии чужого фамильяра и дать согласие, в противном случае… Да. Если хочешь, я могу сама дописать, у тебя в кабинете. Здесь есть место.

— Действуй. Потом мне на подпись.

Диль, вероятно, управилась гораздо раньше, чем мы позавтракали, но постучала из деликатности только тогда, когда я допил кофе. Подрезав доктора, дверь я открыл сам.

— Прошу. — Диль протянула мне планшетку с разъёмом под чернильницу и держателем для перьевой ручки.

— Это где ты такое взяла?

— Купила, хозяин.

— Очень красиво. Сколько должен?

— Ты… не можешь быть мне должен.

— Ладно, понял. Сочтёмся, когда с кошельком буду.

На всякий случай я прочитал пункт 7.1, у которого появились подразделы. Подумал, вздохнул. Никого авторитетнее Диль для консультации у меня в этом мире не было… А в другом — и подавно.

Надо подписывать. Конечно, я бы чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы Зиновьев оказался на дне морском. В саркофаге, залитом бетоном. Однако хватит. Надо иногда думать не только о себе, но и о людях, за которых несёшь ответственность. Всех уже порядком задолбало это осадное положение. Хочется спокойно и беззаботно жить, наслаждаясь летом и прочими временами года, которые по какому-то недоразумению продолжают существовать с неясными целями, мешая лету.

— Добро пожаловать в реальный мир, — решился я. — Здесь существуют мудаки, и ничего ты с этим не поделаешь. С ними приходится договариваться и терпеть их существование…

— Не обязательно со всеми договариваться и всех терпеть. Только тех, у кого есть фамильяр четвёртого ранга и способности к магии Ананке.

— Диль… Ладно. Молчу. — Я вывел свою подпись под пактом. — Ступай к Зиновьеву. Вежливо постучи, передай и скажи, что я бы хотел, если у него нет каких-либо возражений и дополнений, лично присутствовать при сжигании.

Диль упорхнула. А я отправился одеваться.

Да, были каникулы, они же отпуск для нерадивых преподавателей, которые спихивают всю рутину на фамильяров, но их при этом почему-то не увольняют. Однако мир всё же не без добрых людей, и иногда приходится ходить на работу даже в отпуск.

Я забрал из кладовки оружие и пошёл в академию. По пути мне встретился городовой и вежливо поинтересовался, что это я такое несу.

— Винтовки, — сказал я и приразвернул простыню. — Можете себе представить: только сейчас сообразил, что мог фамильяра сгонять, ещё ночью. Ну да ладно, мне всё равно в ту степь. Заодно и прогуляюсь.

— Прогулки на свежем воздухе — дело хорошее, ваше сиятельство.

Городовой отдал мне честь и пошёл дальше своей дорогой.

— Эй! — рявкнул он вдруг так, что я обернулся. — Это у тебя что, рогатка? Стёкла бить, подлец, затеял? А ну, стой! Стой, тебе говорят!

Пацан лет двенадцати, струхнув поначалу, вдарил бежать со всей доступной его возрасту быстротой. Городовой оптимистично побежал следом, грузно топая сапогами.

— Как хорошо, что есть люди, стоящие на страже нашей безопасности, — заметил я. — Город может спать спокойно.

Добравшись до своего кабинета, я примостырил два новых экземпляра на стену, отошёл и полюбовался. Вроде гармонично легли.

Патроны я брать не стал, оставил их дома, в кладовке. Так оно как-то спокойнее.

Выпив кофейку для подкрепления нервной системы, я отправился в кабинет к Прощелыгину, имея все основания застать его там.

Дело в том, что с жильём у него как-то не ладилось. Средствами для аренды он пока не сумел возобладать, а с общежитием было тяжело. Как студент, он уже не мог там обитать, ибо студентом не был, а на преподавательском этаже все места были заняты. Наверное, мне требовалось в это тоже как-то влезть, разобраться и сделать хорошо и правильно, однако всё руки не доходили.

Акакий, впрочем, не возражал против того, чтобы жить в кабинете. Он был в быту совершенно неприхотлив, и жёсткий диванчик его вполне устраивал. Когда я пришёл, Акакий как раз выскочил мне навстречу с полотенцем, перекинутым через согнутую руку, в другой держа зубную щётку и коробочку с зубным порошком.

— Александр Николаевич? — удивился он мне.

— Акакий Звездомирович, — ответил я тоном человека, дающего ответ на поставленный вопрос.

— Что-то случилось?

— Скажите, пожалуйста, такую вещь: вы по психиатрической клинике соскучились?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что вы снабдили двух людей, не имеющих опыта обращения с оружием, двумя боевыми винтовками.

— Ах, вот оно что… Видите ли, Анастасия Анатольевна мне некоторым образом небезразлична, а тут этот ваш Зиновьев…

— Беспокоились за Анастасию Анатольевну?

— Да, если угодно.

— Что ж, давайте-ка я вам расскажу вот что: она посреди ночи перепутала доктора Снуля с Зиновьевым и застрелила его из вашей винтовки. Теперь она в участке, даёт показания, доктор в морге, и Фадей Фадеевич Жидкий очень интересуется происхождением винтовки.

Коробочка выпала из руки Акакия. От удара с неё слетела крышечка, и зубной порошок, подобно свежевыпавшему снегу, припорошил пол и нашу обувь.

— В участке? — пробормотал Акакий. — Это невозможно… В каком именно участке? Я немедленно отправлюсь туда и возьму вину на себя!

— А доктора вам нисколько не жалко?

— Ни капли, он мне никогда не нравился. Однако я бы, разумеется, предпочёл, чтобы он остался жив. Ну, либо чтобы его застрелил кто-то другой. В идеале тот самый Зиновьев, это было бы прекрасным завершением истории.

Н-да, Акакий быстро оправился от шока. Он присел на корточки, поднял коробку и водрузил на место крышку. Внутри ещё оставалось достаточно порошка, чтобы разок почистить зубы перед заключением под стражу.

— Вы — непрошибаемый человек, Акакий. Ладно, это всё было художественным преувеличением. Никто не пострадал, однако если бы у вашей подруги дрогнул палец, минувшей ночью она застрелила бы меня, либо Татьяну Фёдоровну.

— Не смогла бы она вас застрелить, — совершенно расслабился Акакий. — Вас защищает фамильяр.

— Дело было в доме, который защищён от фамильяров. Я в нём теперь уязвим так же, как любой другой человек.

Акакий вновь напрягся. Всё-таки он понимал за собой некоторый косяк, и вынужденное стремительное взросление мешало ему высокомерно отмахнуться и обозвать все мои аргументы презренными.

— Откуда вы взяли эти винтовки?

— Александр Николаевич, ну не пытайтесь вы выглядеть наивнее, чем вы есть на самом деле, это вам не к лицу совершенно.

— Проясните?

— Вы ведь прекрасно осведомлены, что я, прямо скажем, никогда не был образцом законопослушного гражданина. Коль скоро уж в том году меня не очень шокировала необходимость сварить зелье на основе плоти мертвеца. Разумеется, у меня есть некоторые… скажем так, неофициальные возможности и знакомства. Имеются и некоторые не совсем законные вещи. Не то чтобы это всё составляло предмет моей гордости. Подобно Северусу… Снейпу, я не белый и пушистый персонаж, но моё последовательное пребывание в противоположных лагерях сделало меня тем, кто я есть, и, поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь именно таким, какой есть, я вам и бываю нужен. Не говоря о том, что вы мне симпатизируете.

— Я вам симпатизирую как персонажу! Как человека, я вас однажды в бетонном саркофаге похороню на дне Марианского желоба! — Дался же мне сегодня этот бетонный саркофаг! Вот бывает: прицепится что-нибудь с утра пораньше и весь день в голове крутится. — Потом, разумеется, уговорю Натали написать о вас роман и буду его раз в год перечитывать, позволяя себя одну-другую скупую мужскую слезу.

— Чего вы от меня конкретно хотите? — начал злиться Прощелыгин. — Чтобы я извинился?

— Было бы неплохо!

— Что ж, мне жаль! Возможно, поступок мой был опрометчив. Но я преследовал исключительно благие цели.

— В следующий раз, когда захотите попреследовать благие цели, проконсультируйтесь со мной!

— Буду иметь…

Что именно он будет иметь, Акакий договорить не успел. Потому что раздался взрыв, за ширмой которого мне почудился жалобный крик. Из проёма, ведущего к лестнице, вырвался невероятной расцветки поток и придал противоположной стене психоделический окрас, за который можно было бы отвалить модному дизайнеру хорошую сумму.

Акакий подпрыгнул на месте.

— Это не я! — сказал он на всякий случай.

— Очень бы хотелось поверить!

Взрыв был мощный, как оказалось впоследствии, вылетело несколько стёкол в окнах ближайшего фойе. На лестничной площадке погнуло балясины, лакированные перила поломало. Это не говоря о том, что вся лестничная клетка обрела ту немыслимую раскраску, которую мы уже лицезрели на стене коридора.

— Что такое? — Леонид пулей слетел по лестнице с верхнего этажа. — Что за взрыв? Есть пострадавшие?

— Вон, — показал я пальцем вниз.

Там, на площадке между пролётами, лежал человек. Кто он, понять было невозможно, так как весь он был окрашен в цвет бешеной радуги. Но Леонид не страдал предубеждениями и бросился на помощь.

Как оказалось, Леонид присутствовал на посту вовсе не в результате случайности. У него так и не было врачебного кабинета, а клиентура имелась. Не в общежитие же их вести, право слово.

Леонид быстро провёл диагностику. Черепно-мозговая травма, сломанные рёбра, возможно, повреждён позвоночник. Однако пациент был скорее жив. Я вызвал Диль, она принесла носилки, и мы с нею осторожно подняли пострадавшего. Леонид стоял рядом, на ходу что-то подлечивая взмахами рук. Акакий же, поняв, что от него пользы особой нет, присел рядом с тем местом, где лежал несчастный.

На полу имелись капли какой-то жидкости. Акакий с отвагой истинного учёного ткнул пальцем в каплю и сунул его в рот. Мгновение спустя он скривился и плюнул. Встал.

— Отвратительно. Презренно.

— О чём вы говорите, господин Прощелыгин? — спросил я уже с середины пролёта.

— Не важно. Я предоставлю другим открыть эту тайну. Не хочу касаться. Мне необходимо почистить зубы. Всего хорошего, господа.

Тайна раскрылась не сразу. Потребовалась пара дней.

Краска, покрывшая неизвестного, была невероятно стойкой. В больнице её попытались было оттереть, но, осознав бесперспективность, изменили шкалу приоритетов и начали лечить от более серьёзных повреждений. Леонид, разумеется, активно участвовал. Я, коль уж оказался рядом, также помогал, хотя большой необходимости в этом и не было.

— А давненько нам с вами сложных случаев не попадалось, — заметил Леонид, мысли которого текли по сходному с моим руслу.

— Да вот, заикание не так давно…

— Ну! Ну, да, но это, согласитесь, не тот масштаб. Вот со Старцевым, например… Н-да. Кстати, вы случайно не знаете, как они там, с Помпеевой?

Я случайно знал. Совершенно случайно. Случайнее, можно сказать, не бывает.

Старцевых судили и приговорили Семёна Дмитриевича к высшей мере, то есть, смертной казни. Его супруга, несмотря на скотский характер, получила пятёрку за пособничество.

В камере смертников Старцев сидел, глядя в стену невидящим взглядом, производя такое впечатление, будто его вновь настигли последствия ментального удара Гнедкова. Утром Старцева должны были лишить жизни. Человек, который хотел получить примерно всё, остался с круглым нулём и нулевыми же шансами на исправление.

Должно быть, он вовсе не знал, о чём думать. Никогда и ни разу не предполагал он, что дойдёт до подобного. Раскаяние пыталось залезть в его голову, но Старцев не видел в нём спасения и лениво отмахивался.

Тогда пришёл страх и вломился, не спрашивая разрешения. Старцев затрясся и заплакал. Вновь подступило раскаяние, но теперь уже перед ним встала гордость. «Уйди, — сказала гордость. — Как он сможет тебя принять? В собственных же глазах он тогда станет совершенным червём, раскаивающимся лишь в корыстных целях, чтобы разжалобить Всевышнего. Он, как-никак, аристократ».

«Сложный человек, — согласилось раскаяние. — Но я не уйду. Я тут посижу».

У гордости не нашлось возражений, и раскаяние спокойно сидело рядом, ожидая своего мгновения.

Вдруг Старцеву, который валялся на полу, рыдая и скуля, показалось, что кто-то пришёл. Это могли быть только люди, родившиеся, чтобы отвести его к палачу. Старцев встал, повернулся, попытавшись осушить слёзы, сохранить хоть какие-то крохи достоинства.

И замер.

За решёткой стояли трое, глядя на него сумрачно и печально.

— Вы⁈ — прохрипел Старцев. — Что вы тут?..

— Лично меня попросил прийти Александр Николаевич, — сказала Кунгурцева. — Сама бы я не пошла ни за какие коврижки. Что за чушь! Если бы в этом человеке было хоть что-то хорошее…

— Что-то было, — сказал я. — Едва излечившись, женился на Помпеевой. Которая, прямо скажем, была уже не в самом соблазнительном возрасте, да и социальным статусом похвастаться не могла. При такой-то мегаломании господин Старцев мог приударить за кем-то более перспективным. Но умудрился через десятилетия пронести свою любовь.

— Что за чушь! — была непреклонна Кунгурцева.

— И она ждала его все эти десятилетия. А теперь, после отсидки, вновь останется одинокой, никому не нужной, без надежды на какое бы то ни было счастье.

— Она заслужила и большего.

— Согласен, они не заслужили света. Покоя тоже. Но нельзя наказывать человека, забирая у него любовь. Любовь — это то единственное, что и делает нас людьми. Вопреки логике, здравому смыслу и даже самому Леониду.

— Чушь, — буркнула Кунгурцева, но всё же применила заготовку.

Старцев шарахнулся. Рядом с ним оказался второй Старцев. Такой же понурый и утлый.

— Открывай, Диль.

Диль звякнула стыренными ключами…

Когда мы сажали Старцева на поезд, он спросил тихо и без особой надежды:

— А Арина Нафанаиловна?..

— Пять лет она заслужила, — сказал я.

— Я заслужил и больше.

— Но получите те же пять лет. Напишите ей письмо. Надеюсь, сообразите подписаться чужим именем.

Старцев опустил голову. У него задрожали губы. Он вообще эти дни чуть чего начинал плакать. Особенно после того как прочитал в «Последних известиях» короткую заметку о своей успешной казни.

— Если я узнаю, что ты вернулся, суда не будет, — сказал до сих пор молчавший Серебряков, которого мы тоже задействовали на одном из этапов. — Дуэли тоже. Поверь, у меня есть способы устроить так, чтобы человек просто исчез. Ты уже исчез. Останется совсем чуть-чуть доделать.

Паровоз дал гудок. Старцев в отчаянии оглянулся на раззявленную пасть готового пожрать его вагона.

— Но как же я… один? Я даже не знаю языка!

— А кто вам сказал, старый друг, что вы будете один? — приблизился, широко улыбаясь, господин Гнедков.

Старцев вздрогнул, выпучил глаза.

— Вы⁈

— Я, я. Собственной персоной. Не без вашей милости изрядная часть моей жизни обратилась в прах, но то, что оказалась разрушена и вся ваша, меня некоторым образом утешает. Предлагаю забыть старые обиды и вспомнить золотые деньки, общих знакомых. Найдётся, о чём побеседовать во время путешествия, а?

Гнедков хлопнул Старцева по спине, и тот покачнулся, но устоял.

— Начнём новую жизнь. Америка — континент, на котором негодяи вроде нас веками обретали новую жизнь. Ну а когда Помпеева приедет — мы ещё посмотрим.

Старцев справился с собой, оттолкнул руку Гнедкова и прошипел:

— Её фамилия — Старцева!

— Посмотрим. Ох, посмотрим!

С этим они погрузились в вагон и отчалили в новую жизнь.

— Ну что, будете меня ругать? — спросил я, когда поезд исчез вдали.

— Нет, у самого камень с души, честно говоря, — отозвался Серебряков.

— Да? Не ожидал от вас.

— Нет ничего бесчеловечнее казни. Дуэль — это кипение крови! Смерть в бою преисполнена экстатического восторга! Но болезнь или казнь… Сидеть, не в силах ни на что повлиять, и считать мгновения до неизбежного финала… Человек так уходить не должен. По крайней мере, аристократ.

— Ваша правда, Вадим Игоревич. Ваша правда…

В реальном же времени, над койкой тяжело больного цветного неизвестного, я на вопрос Леонида ответил:

— Вы что же, газет не читаете? Старцев казнён, Помпеева отбывает пятилетний срок.

— Не читал, признаюсь… Казнён, говорите? Тяжко слышать. Зря спросил. Всё-таки есть в смерти по приговору что-то бесчеловечное, вы не находите?

— Увы. Человеческое, слишком человеческое. Животные друг с другом так не поступают. Ну что, с костями закончили?

— Да, мозг, насколько я могу судить, повреждён минимально. Всё, что этому несчастному нужно — время и покой. Но кто же это?

— Попробуем использовать ММЧ и отделить краску от тела…

А не вышло.

Нет, ММЧ прекрасно нащупывала молекулы краски, но дальше — всё. Отделить их не представлялось возможным.

— Вероятно, магия, — предположил Леонид.

— Магия? Неужели? — съязвил я. — Казалось бы, откуда ей взяться…

Прощелыгин хранил упрямое молчание. Однако вскоре действительно загадка открылась. Потерпевший пришёл в себя, начал издавать осмысленные звуки и оказался Геворком Антиноевичем, заведующим кафедрой зельеварения.

Поскольку ЧП произошло в академии, Фёдор Игнатьевич продемонстрировал живейшую заинтересованность. Он самолично явился в больницу и имел с Геворком Антиноевичем длительную беседу, которая закончилась чистосердечным признанием.

Так уж вышло, что дяденька сам себя загнал в угол. Ему было бы крайне сложно объяснить, за каким таким интересом он сварил хулиганское зелье, да к тому же сделал его настолько мощным, что хулиганство уже можно было переквалифицировать в терроризм.

Произойди всё в разгар учебного года, можно было свалить на студентов, мол, изъял, нёс утилизировать, а оно сдетонировало. Увы и ах, студентов в академии уже не было. Внятного вранья уверенный в успехе мероприятия Геворк Антиноевич заготовить не успел, а потому под напором Фёдора Игнатьевича быстро сдался.

Выяснилось, что целью был Акакий Звездомирович. Геворк Антиноевич за ним долго следил и в целом уразумел его распорядок дня. В частности, когда Акакий уходит из своего кабинета осуществлять утренний туалет. В этот отрезок времени он и планировал проникнуть в логово врага, бросить склянку, закрыть дверь и задать стрекача.

Ну а дальше просто. Громкий взрыв, выбитые стёкла, испорченный кабинет и всё, что в нём. Во-первых, сам Акакий понесёт обильный материальный ущерб, во-вторых, с него взыщут. А там, глядишь, и выкинут из академии.

Но на беду подвернулся я. Услышав голоса, Геворк Антиноевич замер на лестнице и, затаив дыхание, ждал, пока неожиданное препятствие рассосётся. Но вот хулиганское зелье ждать не захотело.

Финал у этой истории вышел справедливый и закономерный. Фёдор Игнатьевич с позором выгнал Геворка Антиноевича, а заодно отобрал у него комнату в общежитии. В которую заехал Акакий Прощелыгин, как раз нуждавшийся.

Краска с Геворка Антиноевича сошла полностью только к сентябрю, а до тех пор он старался из дома не выходить. Правда, ему для этого пришлось арендовать дом. Благо, хозяева отнеслись с пониманием. Потом он понял, что на свои сбережения долго не проживёт, и отправился в академию на Побережной предлагать свои услуги Вовку. Вовк не мог не спросить Геворка Антиноевича, как тот дошёл до такой яркой жизни. Геворк Антиноевич не смог не ответить. Вовк посмеялся и… взял.

Ну а что? Геворк Антиноевич — ценный специалист, опытный преподаватель, умеющий и в управление кафедрой. Уволен, конечно, за поступок небесспорный, однако по фактам не такой уж и страшный. Ну а то, что цветной… Подумаешь. С кем не бывает.

Я в этих событиях участия не принимал, только слышал от Акакия, Леонида, Фёдора Игнатьевича и Вовка, с которым мы однажды пересеклись в том ресторанчике с вкусной кашей. Я затащил туда Таньку, а Вовк как раз обедал со всем семейством. Вышло так себе. Пришлось поработать дедом Морозом для маленького Вовка, который от меня фанател.

Занимало же меня на самом деле в этот период нечто иное. А именно — перемирие с Зиновьевым, которое вошло в решающую фазу критического обострения.