Эпоху правления Екатерины II принято называть просвещенным абсолютизмом. Так обозначается политика абсолютизма в ряде европейских стран во второй половине XVIII в. Суть просвещенного абсолютизма состоит в преобразовании наиболее устаревших социальных институтов: упразднении некоторых сословных привилегий, подчинении церкви государству, проведении реформ (крестьянской, судебной, школьного обучения и т. д.)[576]. К «просвещенным монархам» традиционно относят Густава III в Швеции, Иосифа II в Австрии, Фридриха II в Пруссии. Используя популярность идей французского Просвещения, они изображали свою деятельность как «союз философов и государей».

Безусловно, «просвещенной государыней» следует считать и Екатерину II. Русская культура во всех ее проявлениях — в искусстве, науке, образовании — в годы правления Екатерины II расцвела пышным цветом.

Восшествие Екатерины на русский престол было поистине триумфальным, завершив череду, а если точнее, эпоху дворцовых переворотов, терзавших Россию после смерти императора Петра I. Эта эпоха примечательна тем, что гвардия стала реальной политической силой, возводившей и свергавшей с русского престола того или иного претендента. В самом начале руководили этим процессом «птенцы гнезда Петрова», разлетевшиеся после его смерти и затеявшие борьбу за власть, едва не погубившую государство, но их достаточно быстро оттеснили другие люди и другие политические силы. Здесь уместно вспомнить ближайших предшественников Екатерины II на русском престоле и последствия их правления.

Пожалуй, наиболее сильный негативный отпечаток на нашу историю наложило царствование императрицы Анны Иоанновны. «Это царствование, — писал В. О. Ключевский, — одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней — сама императрица»[577]. Далее, характеризуя ее окружение, он пишет: «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении. Этот сбродный налет состоял из «клеотур» двух сильных патронов: «канальи курляндца», умевшего только разыскивать породистых собак, как отзывались о Бироне, и другого канальи, лифляндца, подмастерья и даже конкурента Бирону в фаворе, графа Левенвольде, обер-шталмейстера, человека лживого, страстного игрока и взяточника»[578]. Армию возглавил фельдмаршал Миних, Коллегию иностранных дел — Остерман, Академию наук — Шумахер, уральские заводы — Шемберг, двор и гвардию — братья Левенвольде. Все они не только беззастенчиво грабили государственную казну и проводили антинациональную политику, но и рядились в тогу благодетелей и просветителей России. Неслучайно именно в это время возникла норманская теория происхождения Русского государства, утверждавшая, что русский народ всегда нуждался и нуждается во внешнем управлении. Бироновщина едва не стоила России всего, что создавал и создал Петр I. Немецкая камарилья, окружившая русский престол, презирала русский народ и ненавидела страну, власть в которой волей случая захватила. При этом «высочайшие манифесты превратились в афиши непристойного самовосхваления и в травлю русской знати перед народом»[579].

Сам герцог Бирон и иже с ним, возможно, и не имели глобальных амбиций, кроме желания обогатиться. Да этого и не требовалось. Взятками и лестью недоброжелатели России вполне добивались требуемого результата. А результат был плачевный. «Между тем народное, а с ним и государственное хозяйство расстраивалось. Торговля упала: обширные поля оставались необработанными по пяти и по шести лет; жители пограничных областей от невыносимого порядка военной службы бежали за границу, так что многие провинции «точно войною или мором опустошены», — как писали иноземные наблюдатели»[580]. Не лучше обстояли дела и во внешней политике. Это время получило в народе название «бироновщина». При этом сам Бирон, будучи фаворитом Анны Иоанновны, формально не занимал при дворе никаких официальных должностей. Однако его назначение умирающей императрицей регентом при ее наследнике — только что родившимся внучатом племяннике Иване Антоновиче — в 1740 г. узаконило его положение «возле трона» и взорвало ситуацию уже внутри самой немецкой клики: ведь к власти рвались многие, считавшие себя более достойными, чем «безродный конюх», ставший герцогом Курляндским отнюдь не по праву рождения. Очередной дворцовый переворот, организованный фельдмаршалом Минихом, привел к падению Бирона. Регентшей стала мать младенца-императора Анна Леопольдовна. Но ее короткое правление только усугубило ситуацию. Засилие иноземцев во власти продолжилось, управление делами государства пришло в окончательное расстройство. Не имея социальной опоры внутри страны, регентша и ее окружение пытались укрепить свои позиции усилением и без того масштабных репрессий против русского дворянства, о которых В. О. Ключевский писал: «Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож… Тайная разыскная канцелярия… работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность. Шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев… Ссылали массами, и ссылка получила утонченно-жестокую разработку… Зачастую ссылали без всякой записи в надлежащем месте и с переменою имен ссыльных, не сообщая о том даже Тайной канцелярии: человек пропадал без вести»[581]. Казалось, еще немного, и Россия просто исчезнет. Но Бог миловал!

Стабилизировало ситуацию воцарение (разумеется, в результате очередного дворцового переворота на штыках ненавидящей иноземцев гвардии) императрицы Елизаветы, дочери Петра I. Ее правление и современники, и последующие поколения историков оценивали и оценивают по-разному. И это понятно. Противоречивая была натура у матушки-императрицы. «Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы и понять дипломатические хитросплетения своего канцлера Бестужева-Рюмина»[582]. С другой стороны, «…с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания. При двух больших коалиционных войнах, изнурявших Западную Европу, казалось, Елизавета со своей 300-тысячной армией могла стать вершительницей европейских судеб»[583]. Могла, но не стала. По меткому замечанию В. О. Ключевского, Елизавета Петровна «была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую, по русскому обычаю, многие бранили при жизни и, тоже по русскому обычаю, все оплакали по смерти»[584].

Справедливости ради необходимо отметить, что, несмотря на всю противоречивость ее царствования, императрице Елизавете удалось сделать главное: она не только смогла сохранить наследие Петра I, но даже и приумножить его в известной степени. Это и победа в Семилетней войне, и открытие первого в России настоящего Московского университета, и многое другое. В любом случае пользы от ее правления было больше, чем вреда. Неприятное в ее правлении тоже было. И самое главное из этого перечня — наследник.

«Не оплакало ее только одно лицо, потому что было не русское и не умело плакать: это — назначенный ею самой наследник престола — самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица Елизавета. Этот наследник, сын старшей Елизаветиной сестры, умершей вскоре после его рождения, герцог Голштинский, известен в нашей истории под именем Петра III»[585].

Он был внуком сразу двух выдающихся личностей своего времени — Петра I и Карла XII. Но «вероятный наследник двух чужих и больших престолов, он по своим способностям не годился и для своего собственного маленького трона»[586].

На Петре III мог прерваться как глобальный Русский проект, так и русская государственность как таковая. Не любил он Россию, и это мягко сказано. С детства его готовили именно к шведскому престолу, и только воля и упрямство императрицы Елизаветы помешали этим планам сбыться, и герцог Голштинский Карл-Петр-Ульрих стал великим князем Петром Федоровичем. Но в душе, а также по своему кругозору и мировоззрению он так и остался герцогом Голштинским, таким же мелким и незначительным, как и его герцогство. «Ум его, голштински тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи. Напротив, на русском престоле Петр стал еще более голштинцем, чем был дома»[587].

Кроме того, он был весьма дурно образован, если в данном случае вообще можно говорить о хоть каком-то образовании. Писать и читать умел, неплохо играл на скрипке и даже считал себя виртуозом, но не более того. Разумеется, его учили, но «…рано став круглым сиротой, Петр в Голштинии получил никуда негодное воспитание под руководством невежественного придворного… В Голштинии его так плохо учили, что в Россию он приехал 14-летним круглым неучем и даже императрицу Елизавету поразил своим невежеством. Быстрая смена обстоятельств и программ воспитания вконец сбила с толку и без того некрепкую его голову. Принужденный учиться то тому, то другому без связи и порядка, Петр кончил тем, что не научился ничему»[588].

Вместе с тем за период его короткого, если не сказать краткого, пребывания у власти в России был издан ряд вполне толковых и полезных указов, «…каковы были, например, указы об упразднении Тайной канцелярии, о позволении бежавшим за границу раскольникам воротиться в Россию с запрещением преследовать за раскол»[589]. Но это вряд ли можно поставить ему в заслугу: не сам же он их разрабатывал.

Как уже отмечалось, гвардия в России превратилась в политическую силу, но новый император умудрился настроить против себя не только ее. Отказавшись от плодов победы в Семилетней войне, от тех приобретений, на которые был согласен даже король Фридрих, Петр III настроил против себя армию, а его демонстративно презрительное отношение к православным обрядам побудило и духовенство задуматься о том, что царь не настоящий. Да и представители знати были, мягко говоря, не в восторге от нового императора. Даже и готовиться особенно было не нужно. Гвардия достаточно «натренировалась» в этом вопросе за предыдущие десятилетия. В такой атмосфере очередной заговор становился просто вопросом времени.

Для того чтобы заговор перерос в успешный переворот, необходимо соединение двух обязательных компонентов: лидер, который смог бы собрать соратников, и знамя, вокруг которого они смогли бы организоваться для решительных действий. Лидеров в гвардии всегда было с избытком. Не было недостатка в них и в этот раз. «Настоящими дельцами предприятия была гвардейская офицерская молодежь, преображенцы Пассек и Бредихин, измайловцы Ласунский и братья Рославлевы, конногвардейцы Хитрово и унтер-офицер Потемкин. Центром, около которого соединялись эти офицеры, служило целое гнездо братьев Орловых»[590]. Вопрос со знаменем также решался однозначно. Им стала супруга императора Екатерина Алексеевна, урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская. Да, собственно говоря, она была этим знаменем изначально. «С первых же дней царствования Петр III начал усердно работать в пользу Екатерины, нисколько не подозревая, какой подвиг он совершает для будущего блага Русской земли»[591].

Взойдя на престол, молодая императрица столкнулась с массой проблем, требующих безотлагательного решения. Главная из них — своеволие гвардии, ставшее уже почти традицией. Ее воцарение было непрочным и в глазах гвардии таким же случайным, какие были и ранее до нее. В одном из писем Понятовскому Екатерина писала: «Мое положение таково, что я должна принимать во внимание многие обстоятельства; последний солдат гвардии считает себя виновником моего воцарения, и при всем том заметно общее брожение»[592].

Много лет спустя король Фридрих II сказал графу Луи Филиппу де Сегюру, ехавшему посланником ко двору императрицы, что «Екатерина была не столько виновницей, сколько орудием переворота: слабая, молодая, одинокая, в чужой земле, накануне развода и заточения, она отдалась в руки людей, хотевших ее спасти, и после переворота не могла еще ничем управлять»[593].

Эту проблему она решила изданием Манифеста от 6 июля 1762 г. В отличие от Манифеста от 28 июня, просто возвещавшего о восшествии на престол императрицы Екатерины II, этот был назван «обстоятельным». В нем, по словам В. О. Ключевского, «в лице низложенного императора манифест обличал и бичевал не злосчастную случайность, а самый строй Русского государства… Никогда русская власть с высоты престола так откровенно не вещала своему народу такой печальной истины, что венец государственного здания, в коем он обитает, своим непрочным построением всегда грозит разрушить самое здание»[594]. Выдержка из данного манифеста как нельзя лучше характеризует один из важнейших моментов начала царствования Екатерины: «…Но самовластіе, необузданное добрыми и человѣколюбивыми качествами въ Государѣ владѣющемъ самодержавно, есть такое зло, которое многимъ пагубнымъ слѣдствіямъ непосредственною бываетъ причиною. Чего ради вскорѣ по вступленіи на Всероссійскій Престолъ бывшаго сего Императора, Отечество НАШЕ вострепетало, видя надъ собою Государя и Властителя, который всѣмъ своимъ страстямъ прежде повиновеніе рабское учинилъ и съ такими качествами воцарился, нежели о благѣ ввѣреннаго себѣ государства помышлять началъ»[595].

Второй аспект манифеста — защита православия. На этом моменте императрица заострила внимание четко и обстоятельно: «Не имѣвъ, какъ видно, онъ въ сердцѣ своемъ слѣдовъ Вѣры Православной Греческой, {хотя въ томъ довольно, и наставляемъ былъ} коснулся перво всего древнее Православіе въ народѣ искоренять своимъ самовластіемъ, оставивъ своею персоною Церковь Божію и моленіе, такъ что когда добросовѣстные изъ его подданныхъ, видя его иконамъ непоклоненіе и къ церковнымъ обрядамъ презрѣніе, или паче ругательство, приходя въ соблазнъ, дерзнули о томъ ему напомянуть съ подобострастіемъ, въ осторожность: то едва могли избѣгнуть тѣхъ слѣдствій, которыя отъ самовольнаго, необузданнаго и никакому человѣческому суду неподлежащаго властителя произойти бы могли. По томъ началъ помышлять о раззореніи и самихъ церквей, и уже нѣкоторыя и повелѣлъ было раззорить самымъ дѣломъ; а тѣмъ, которые по теплотѣ и молитвѣ къ Богу за слабымъ иногда здоровьемъ не могли отъ дому своего отлучаться, во́-все законъ предписалъ, никогда церкви Божіей въ домѣхъ не имѣть. И симъ образомъ православными владычествовать восхотѣлъ, перво всего начавъ истреблять страхъ Божій, писаніемъ святымъ опредѣленный началомъ премудрости»[596].

Третьим важнейшим аспектом обстоятельного манифеста было указание на необходимость сохранения дела императора Петра I, которое оказалось под угрозой не только в результате неразумных действий свергнутого императора, но и всей системы власти в России, сложившейся после его смерти. «Между тѣмъ, когда все Отечество къ мятежу неминуемому уже противу его наклонялося, онъ паче и паче старался умножать оскорбленіе развращеніемъ всего того, что Великій въ свѣтѣ Монархъ и Отецъ своего Отечества, блаженныя и вѣчно незабвенныя памяти Государь Императоръ ПЕТРЪ ВЕЛИКІЙ, НАШЪ вселюбезнѣйшій Дѣдъ, въ Россіи установилъ, и къ чему Онъ достигъ неусыпнымъ трудомъ тридцатилѣтняго Своего царствованія»[597].

Ну и, пожалуй, самое главное в манифесте — апелляция к народу и жертвенность самой императрицы и ее ближайшего окружения: «МЫ предостережены будучи скоропостижно отъ нѣкоторыхъ вѣрнѣйшихъ НАМЪ подданныхъ, и животъ свой или на избавленіе Отечества, или на всеконечное погубленіе опредѣлившихъ, Божіимъ подкрѣпленіемъ на такой страхъ поступили, каковаго только отъ НАШЕГО великодушія Отечество НАШЕ за любовь его къ НАМЪ требоватъ могло. И для того призвавъ Бога въ помощь, а правосудіе Его Божественное СЕБѢ въ оборону, отдали Себя или на жертву за любезное Отечество, которое отъ НАСЪ то себѣ заслужило, или на избавленіе его отъ мятежа и крайняго кровопролитія. По чему вооружася силою руки Господней, не успѣли МЫ только согласіе Свое объявить присланнымъ къ НАМЪ отъ народа избраннымъ вѣрноподданнымъ, тотъ часъ увидѣли желаніе всеобщее къ вѣрноподданству, которое НАМЪ всѣ чины Духовные, Военные и Гражданскіе всеохотнѣйшею присягою утвердили»[598].

Таким образом Екатерина II ясно дала понять, что не по прихоти гвардии, хотя и с ее помощью, а по промыслу Божию и по воле народа взошла она на престол Российской империи. Этим манифестом она не только поставила жирную точку в череде дворцовых переворотов, но и определила направление и характер своего будущего правления. Однако на этом, казалось бы, ясном и понятном пути обнаружилось немало трудностей. Во-первых, необходимо было завоевать популярность у широких народных масс. Для этого нужно было восстановить честь и национальную гордость народа, попранную прежним правлением. Во-вторых, надо было наладить работу правительства, основанную на законах и праве, а не на традициях и указах государей, изданных в незапамятные времена. И в-третьих, необходимо было учитывать в своей деятельности интересы дворянства как господствующего класса и в первую очередь его передового авангарда — гвардии. «Так популярная деятельность нового правительства, — писал В. О. Ключевский, — должна была одновременно следовать направлению национальному, либеральному и сословно-дворянскому. Легко заметить, что эта тройственная задача страдала несогласимым внутренним противоречием»[599]. Дворянство, неудовлетворенное даже Жалованной грамотой дворянству от 1785 г., желало большего, что не сочеталось ни с интересами народа, ни с потребностями государства.

В правительстве же просто не было достаточно компетентных и подготовленных исполнителей монаршей воли касаемо каких бы то ни было либеральных преобразований в духе идей Просвещения. Они просто не понимали, о чем идет речь.

Императрице пришлось решать задачу, сходную с той, с которой столкнулся молодой царь Петр в начале своего правления, когда менять нужно было все и сразу. Однако менять все и сразу Екатерина не могла. Не было у нее легитимности наследственной власти, которой обладал царь Петр Алексеевич. И безудержного петровского напора и темперамента, благодаря которому он сметал со своего пути любые препятствия, не особо задумываясь о последствиях, тоже не было. Тем не менее выход был найден. «Не будучи в состоянии согласить противоречивые задачи и не решаясь пожертвовать которой-либо в пользу остальных, она разделила их, каждую проводила в особой сфере правительственной деятельности»[600]. Национальная гордость была восстановлена блестящей деятельность на внешнеполитическом поприще, которой, по словам В. О. Ключевского, был дан полный ход. «…Внешняя политика была поприщем, на котором Екатерина всего удобнее могла завоевать народное расположение: здесь разрешались вопросы, понятные и сочувственные всему народу; поляк и татарин были для тогдашней Руси самые популярные недруги»[601].

Эти успехи были завоеваны не столько успехом дипломатов, сколько силой русского оружия и талантом полководцев.

Настоящим шоком для Запада стало завоевание Крыма и появление на Черном море российского военного флота, с нуля построенного адмиралом Федором Федоровичем Ушаковым. Ведь невозможно владеть Крымом, не владея Черным морем. Победы на море над турками, которые флот одержал под руководством адмирала Ушакова, решили эту проблему. Но затруднительно владеть Черным морем, не владея Кавказом. И эта проблема отчасти была решена Георгиевским трактатом. Грузия по нему не входила в состав Российской империи, но первый, очень важный шаг был сделан. Со временем был решен и «польский вопрос». «Даже противники России восхваляли ловкость политических действий Екатерины. Кауниц в то время, когда был заключен договор о разделе Польши, писал князю Лобковичу: «Я смотрю на нынешнюю политическую систему русского двора во всем объеме ее, как на образец политической мудрости; эта система отличается во всех отношениях обдуманностью, совершенством и единством мысли»[602]. Разумеется, были и трудности, и поражения, но в целом при императрице Екатерине II Россия на равных принимает участие в европейских делах. Выросла целая плеяда блестящих полководцев: Румянцев, Потемкин, Ушаков, Суворов, которые не только прославили Россию на поле боя, но и воспитали целое поколение своих последователей, создали свою, русскую военную школу.

«Отведена была своя область и либеральным идеям века. На них строилась проектированная система законодательства. Они проводились как принципы в отдельных узаконениях, вводились в ежедневный оборот мнений, допускались как украшение правительственного делопроизводства и общественной жизни, проводились в частных беседах императрицы, великосветских гостиных, литературе и даже школе как образовательное средство»[603]. Над вопросами лучшего устройства внутренней жизни своих будущих подданных Екатерина трудилась едва ли не с первых дней пребывания в России.

«Уже в то время, — пишет А. Г. Брикнер, — когда Екатерина была лишь Великой княгиней, она занималась вопросами законодательства и администрации, причем руководствовалась правилами литературы Просвещения. В набросках и суждениях великой княгини был заметен некоторый доктринаризм. Главной чертой, основной мыслью ее воззрений было желание содействовать счастью и благосостоянию народа. Екатерина была убеждена в необходимости заменить деспотический произвол законностью»[604]. С большим вниманием государыня изучала труды Монтескье, Вольтера, Дидро, д’Аламбера, состояла с ними в переписке. И чем больше она вникала в суть проблем, поднимавшихся в работах просветителей, тем больше понимала, что с системой управления в Империи далеко не все благополучно. В записке, составленной Екатериной в 1769 году и заключающей в себе некоторые данные о первых годах ее царствования, сказано, между прочим: «В Сенате за излишество почитали государственные дела слушать, ландкарту имев перед собою на столе, и оттого сделалось, что иногда сами не знали, о чем судят. Стыдно сказать, что и карты печатные не были в Сенате и первую карту я, быв в Сенате, послала купить в Академии»[605].

С первых дней царствования императрица с головой погрузилась в работу по изучению дел в государстве: учреждала множество комиссий для работы на местах, принимала бесчисленное количество посетителей и просителей разного звания, «стараясь в разговоре с ними составить себе понятие о положении различных классов общества»[606]. Результатом этой работы стало понимание того, что империей нельзя управлять, выражаясь современным языком, в «ручном режиме». Необходим свод законов, отвечающих не только нуждам страны и различных слоев общества, но и духу времени.

Нельзя сказать, что в России не пытались создать свод законов и раньше. Работа началась еще во времена царствования Алексея Михайловича (Тишайшего). Предпринимались подобные попытки при Петре I, Екатерине I, Петре II. Однако ни одна из этих комиссий свою задачу не выполнила. «В следующее десятилетие неоднократно были созываемы комиссии для кодификации, которые, однако, не имели возможности исполнить возложенную на них задачу»[607]. Сенатская комиссия 1762 г. под руководством князя Шаховского также оказалась безрезультатной. Несколько лет бесплодных заседаний не привели ни к чему. Члены комиссии просто не понимали, что от них хотят. Какие законы? Для чего? Есть воля государыни. Пусть прикажет. Все исполним. Что еще нужно? И Екатерина взялась за дело лично. В 1767 г. состоялась Большая Комиссия по кодификации Российского законодательства.

К началу 1767 г. появляется наставление Уложенной комиссии — «Наказ», составленный императрицей собственноручно. Это около шестисот страниц рукописного текста, результат кропотливой работы с огромным массивом литературы и личной переписки с европейскими просветителями. Приведу фрагмент преамбулы «Наставления»: «В первые три года царствования моего, усматривая из прошений, мне подаваемых, из сенатских и разных коллегий дел, из сенаторских рассуждений и прочих многих людей разговоров, не единообразные об единой вещи установленные правила, что законы, по временам сделанные в соответствии тогдашних умов расположения, многим казались законами противоречащими, и что все требовали и желали, дабы законодательство было приведено в лучший порядок, — из сего вывела я себе в уме заключение, что образ мыслей вообще, да и самый гражданский закон не может получить поправления инако, как установлением полезных для всех в Империи живущих и для всех вообще вещей правил, мною писанных и утвержденных. И для того начала читать, потом писать «Наказ» Комиссии Уложения. Два года я и читала, и писала, не говоря о том полтора года ни слова, но, следуя единственно уму и сердцу своему, с ревностнейшим желанием пользы, чести и счастия Империи и чтоб довести до высшей степени благополучия всякого рода живущих в ней, как всех вообще, так и каждого особенно»[608].

Разумеется, даже этого было недостаточно. Сам стиль политического мышления тогдашней элиты не предполагал чего-либо подобного. Слишком много там было от «старины далекой». И Екатерина прекрасно это понимала. Но этот первый настоящий шаг к созданию свода законов Российской империи. По словам самой императрицы, «Наказ» Комиссии Уложения ввел в единство правила и в рассуждения, не в пример более прежнего. Стали многие о цветах судить по цветам, а не яко слепые о цветах. По крайней мере, стали знать волю законодавца и по оной поступать»[609].

Разумеется, забота о внешнем и внутреннем благополучии империи не ограничивалась только военными успехами и работой над приведением в порядок российского законодательства. Огромное внимание уделялось культуре. Именно при Екатерине II обе столицы начинают приобретать имперский вид. И не только столицы, разумеется. Началось это намного раньше. Ведь не в деревянную избу прибыла принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская из германских земель. И все же ее заслуга в этом деле несомненна.

Главным итогом эпохи Екатерины II можно назвать то, что именно при ней Россия действительно стала империей. Именно ее усилиями был заложен фундамент дальнейшего роста и развития. Она очень хорошо видела тончайшую грань между желаемым и возможным и ни разу за время своего царствования ее не перешла, предотвратив тем самым многие беды, которых и без того было достаточно. Фактически она завершила имперский проект Петра I, придав ему законченную форму. При ней было воспитано новое поколение, обладающее поистине имперским мышлением. И все же этого было недостаточно. Для того чтобы двигаться дальше, нужна была новая национальная идея. Без этого на новые исторические вызовы ответить было невозможно. Но эта идея появилась только при ее внуках.