В ноябре 1877 г. Ф. М. Достоевский записал в своем «Дневнике писателя»: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!»[475] К сожалению, эти слова оказались пророческими и остаются актуальными и в XXI столетии.

Громче всех в хоре обличителей «советской агрессии» звучит голос Польши. Некоторые высказывания политиков и общественных деятелей заставляют всерьез усомниться в наличии у них элементарного здравого смысла. Например, заявление, сделанное 22 января 2015 г. в интервью 1-й программе Польского радио министром иностранных дел Польши Гжегожем Схетыной. На слова ведущего по поводу роли СССР в освобождение Освенцима: «Это Красная Армия, что не говори, открыла ворота Аушвица», последний ответил: «А, может, правильнее говорить, что это Первый Украинский фронт, то есть украинцы, его освобождали? Ведь в тот январский день там были украинские солдаты, это они открывали ворота, и они освобождали лагерь…»[476]

В том же январе 2015 г. посол Польши в России Катажина Пелчиньска-Наленч сообщила, что в стране нет единой трактовки истории Второй мировой войны[477]. То есть плюрализм мнений приветствуется. Следовательно, можно снести памятник Маршалу Советского Союза И. С. Коневу, а спасение Кракова, подготовленного фашистами к взрыву, объявить мифом и русской пропагандой. В 1991 г. памятник был демонтирован. Сейчас он стоит на родине героя, в г. Кирове. «Памятник советскому полководцу несколько лет провел на свалке, в Киров его привезли буквально в расчлененном состоянии»[478] и после реставрации установили в 1995 г. Согласно тому же плюрализму, вполне допустимо возводить памятники другого рода. Речь идет о скульптуре «Насилие», изображающей советского солдата, насилующего беременную женщину[479]. Сей «монумент», установленный в октябре 2013 г. ночью в Гданьске на Алее Победы группой «активистов», простоял всего несколько часов, но резонанс был оглушительный, ибо новость о данном событии растиражировали во всех видах СМИ по всему миру. Тот же плюрализм позволяет списать это на самодеятельность отдельных граждан. А власть вроде и ни при чем. Неужели кто-то готов всерьез утверждать, что установка памятника в центре не самого маленького города Польши может быть осуществлена без согласия властей, пусть и молчаливого? И это происходит в той самой Польше, при освобождении которой погибло более 600 тыс. советских воинов.

На первый взгляд это более чем странно. Ведь оккупационный режим в «генерал-губернаторстве» и особенно в новых имперских округах «рейхсгау», на которые немцы разделили территорию Польши, отнюдь не был мягким, не то что в остальной Европе. Вот лишь некоторые факты: «В Информационной сводке № 349 от 28 января 1945 г. 7-го отдела Политуправления 1-го Украинского фронта «О политическом положении и о настроениях населения в восточных районах Познанского воеводства («Вартенгау»)» сообщалось: «Поляки, уцелевшие после 6 лет немецкого хозяйничанья в Познани, с ужасом рассказывают о своем полном политическом бесправии, о неслыханном унижении перед немцами и об издевательствах немцев. Вся политика немцев была направлена на то, чтобы поставить поляков в разряд «недочеловеков», бесправных животных. Между поляками и чистокровными немцами, а также между теми, кто заявил о своем немецком происхождении, и псевдонемцами, переселенными из других областей, была возведена непреодолимая преграда.

Поляк не имел права войти в магазин за получением продуктов по карточкам в те часы, когда там бывали немцы. Он должен покупать продукты вечером, после немцев. На продуктовых карточках в левом углу стояла буква «П».

Поляк не имел права передвижения и выезда из Вартегау. Поляк не имел права апеллировать по суду. Поляк не имел права ни продать, ни купить, ни построить без специального письменного разрешения. У поляков не было никакой собственности — все принадлежало III империи. Немцы беззастенчиво отбирали все, что им понравилось. Для поляков имелась специальная пивная. Она закрывалась за час до того момента, когда прекращалось хождение по городу. Плата по тарифу для поляка была на 20 % выше, чем для немцев.

Польские дети не допускались в немецкие школы, а специальных школ не было. Наиболее культурные из родителей учили своих детей на дому. Если ребенок умеет расписываться — он уже считается грамотеем.

Поляки не могли служить в государственных учреждениях. Они не допускались даже на курсы противовоздушной обороны и в пожарную охрану. Там служили только немцы и фольксдойче.

Все книги на польском языке были уничтожены, газеты закрыты. При переезде из «генерал-губернаторства» в «гау» таможенный чиновник просматривал вещи и отбирал все, что было напечатано по-польски. Обращаться по служебным делам и к официальным лицам можно было только по-немецки.

Поляки не имели больниц, аптек, врачей, акушерок (почти вся польская интеллигенция была истреблена). Немецкая гражданская больница находилась за 40 км, туда из боязни распространения эпидемий принимали только тех поляков, кто болен заразными болезнями. Лечили знахари и повитухи. В августе 1944 г. в городе умер последний врач-поляк, и за медицинской помощью с тех пор обратиться было не к кому.

Поляки имели право посещать церковь. На всех церквях висят таблички: «Церковь для поляков». Немцам вход был запрещен, но ксендзов арестовывало гестапо. Служба в городском костеле не отправлялась. Немцы устроили в нем сначала склад зерна, а затем склад боеприпасов.

Поляк мог жениться только в возрасте 28 лет, а девушка выходила замуж не моложе 25 лет. Если жених польской девушки принимал германское подданство и зачислялся в фольксдойче, то она не имела права жить с матерью в одном доме, она должна была жить отдельно, так как благодаря связи с немцем она стала «благороднее».

Поляк не имел права приветствовать поднятием руки и гитлеровским приветствием. При встрече с немцем он должен снять головной убор и приветствовать низким поклоном.

На каждом шагу были установлены сотни унизительных правил, за нарушение которых следовала расправа кулаком. Население было терроризировано немцами до крайней степени. Все приказания местных властей должны были выполняться безоговорочно и точно под угрозой отправки в «штрафной лагерь» (так немцы именовали концентрационные лагеря) или расстрела.

Население города и окрестных деревень в подавляющем большинстве жило тем, что зарабатывали на строительстве военных укреплений, дорог и мостов; в меньшей — за счет того, что останется от обработки земли; некоторые жили тем, что давали немцы за услуги, и незначительная часть — на доходы от торговли и спекуляции.

…Люди работали за голодный паек, но и его не всегда удавалось выкупить вследствие высоких цен… Все городское, так и сельское население было доведено немцами до пределов обнищания»[480].

При этом отмечалось, что «физическое истребление поляков, издевательства над ними и система бесправия, насильственное онемечивание, грабежи и вымогательства, «аграрная реформа», направленная против мелких крестьянских хозяйств, бесчинства немецких переселенцев и местных фольксдойче, гонения против церкви (повсеместно костелы бездействовали, так как ксендзы были или арестованы и отправлены в лагеря, или расстреляны, а в некоторых местах, например в с. Дамяхув, повешены) — все эти причины вызвали разные и почти единодушные антинемецкие настроения»[481].

В докладе члена Военного совета 60-й армии генерал-майора В. М. Оленина члену Военного совета 1-го Украинского фронта генерал-лейтенанту К. В. Крайнюкову № 09 от 23 января 1945 г. «О политической обстановке и массово-разъяснительной работе с населением освобожденной территории Польши в полосе 60-й Армии за время наступления с 12 по 22 января 1945 г.» приводятся сведения о положении польского населения при немцах в других районах страны (в городах Краков, Тарнув, Бохня, Домброва-Тарновска и др.): «Польские крестьяне живут бедно, имевшийся в их личном пользовании скот у большинства крестьян отобран немцами… По рассказам местных жителей, немцы открывали большое количество спецлагерей, где содержалось много поляков в невыносимо кошмарных условиях… Польское население, прожившее свыше 5 лет в условиях немецкой оккупации, было настолько запугано, что каждый поляк избегал встречи с немцами даже на дорогах. Им не разрешалось ходить и ездить по дорогам, где двигались немецкие части. В том случае, когда на такой дороге оказывалась повозка поляка, немцы беспощадно давили шедших и ехавших поляков автомашинами или танками… Положение поляков, проживающих в городах, также было исключительно тяжелое. Заработная плата рабочих и служащих была очень низкая. Месячного содержания хватало на 5–6 дней. Немцы всюду подчеркивали свое превосходство над поляками и бесправие последних. В гор. Краков поляки не имели права ехать вместе с немцами в одном вагоне трамвая. Мужчинам-полякам не разрешалось ходить по городу, держа руки в карманах, из-за боязни, что они могут совершить террористические акты против немцев… В многочисленных беседах с жителями городов установлено, что поляки с нетерпением ждали своего освобождения. Немцев они ненавидят и с презрением к оккупантам рассказывают о всех их издевательствах»[482].

В следующем докладе Военного совета 60-й армии в Военный совет 1-го Украинского фронта № 01027 от 31 января 1945 г. «О политической обстановке на вновь освобожденной территории Польши в полосе 60-й Армии» указано, что при встрече с рабочим населением в районе Домбровского угольного бассейна «бросается в глаза их изнуренный вид и жалкое существование при немцах», что «в шахтах и на предприятиях, принадлежавших немецким владельцам, они работали по 12–14 часов в сутки»; «Оплата труда рабочих была исключительно низкая, а снабжение продовольствием невыносимо плохое»; «Совершенно в другом экономическом положении были немцы и фольксдойче. Ставка денежного содержания рабочему или служащему немецкой национальности была выше в три раза, а фольксдойчам в два раза по сравнению с поляками. В таких же размерах для немцев и фольксдойчев была увеличена норма снабжения продовольствием, чем всюду подчеркивалось превосходство немецкой национальности над всеми другими»; «На предприятиях и в угольных шахтах все командные должности занимали немцы, которые всячески издевались над польскими рабочими, избивали их и за малейшее неповиновение отправляли в спецлагеря»[483].

Совсем иначе выглядело вступление на территорию Польши войск Красной армии. В директиве Военного совета 1-го Белорусского фронта за подписью командующего фронтом маршала Рокоссовского от 26 июля 1944 г. говорилось, что части и соединения фронта «перешли Западный Буг и вступили на территорию Польши — дружественного нам союзного государства», чтобы «помочь польскому народу в деле освобождения от немецких захватчиков». Отмечая, что польское население «ждало прихода нашей Армии с нетерпением и сейчас повсеместно исключительно хорошо встречает наши части, бойцов и командиров Красной Армии», Военный совет фронта приказывал тщательно разъяснять личному составу, «какое для нас имеет большое политическое значение правильная линия во взаимоотношениях с местным населением союзного нам государства», о недопустимости «малейших случаев самочинства», о «необходимости в обращении с населением соблюдать чувство собственного достоинства и авторитет Красной Армии», «быть вежливым и культурным»[484].

В документах отмечается, что, сравнивая немецкий оккупационный режим и поведение советских войск, «население еще до сих пор находится в состоянии оцепенения, оно не верит собственным глазам и ушам. Беднейшая часть населения, видя хорошее отношение к себе военнослужащих Красной Армии, готово отдать последний кусок хлеба своим освободителям. Считается большой честью, если красноармеец или командир поздоровается с поляком за руку. Многие плачут, вспоминая прошлое житье… Брошюры и плакаты на польском языке расхватываются в драку, перед плакатами собираются группы читающих. Пластинки с записью польского гимна и польских песен многие слушают со слезами радости на глазах. Население до сих пор не верит, что снова будет польское государство, польские школы и церкви, свободная и независимая Польша»[485].

Кстати, отношение населения разных районов Польши к Красной армии во многом зависело от тяжести на данной территории немецкого оккупационного режима. Так, отмечалось, что «прием наших военнослужащих населением Познанского воеводства значительно лучше, предупредительнее и сердечнее того приема, который оказывали жители «генерал-губернаторства»[486]. Очень тепло встречали Красную армию жители городов Лодзь[487] и Кельце[488], где условия жизни при немцах также были весьма тяжелыми.

Вместе с тем документы, фиксирующие настроения разных слоев польского населения после вступления Красной армии в Польшу, отмечают, что «немецкая пропаганда, которая усиленно пыталась развить чувство страха перед «зверствами» русских, страх перед советизацией Польши в случае прихода русских, оставила свои следы… Поляки рассказывали, что немцы им говорили… что приход Красной армии несет с собой уничтожение польского народа, что немецкая пропаганда изображала на плакатах бойцов Красной армии режущих ножами польских детей, насилующих польских девушек»[489]. По словам польских крестьян, «немцы нам твердили, когда грабили, что нечего, мол, жалеть, все равно русские придут — все заберут и вам нечего оставаться, ибо с приходом русских все тоже увезут в Сибирь, убьют или повесят»; «немцы запугивали нас приходом русских и говорили при том, что, когда придут русские, они всех поляков вырежут, а кровь детей будут пить. Если же кто уцелеет — отправят в Сибирь на каторжные работы»; «нам немцы рассказывали про вас всякие ужасы», «всячески запугивали жителей деревни рассказами о якобы неслыханных издевательствах русских над польским населением на правой стороне Вислы… Говорили, что всех женщин и детей русские вывезли в Сибирь, старых расстреляли, а мужчин заставили воевать»[490]. В донесении отмечается, что «хотя таких и мало, но некоторые поляки первое время испытывают некоторую боязнь перед военнослужащими Красной армии и выражают недоверие», но «страх и недоверие быстрое рассеиваются после общения с нашими бойцами и офицерами»[491].

Можно сколько угодно измышлять мифы о жестокой советской оккупации, но факты, подкрепленные документами, — вещь упрямая. Почему же Польша (по крайней мере польская элита) ведет себя столь странным образом?

Стоит заметить, что, во-первых, Россия и Польша всегда или по крайней мере очень долгое историческое время находились по разные стороны «баррикад». После принятия католицизма Польша присягнула Западному проекту, какие бы формы он ни принимал. Россия же, напротив, всегда противостояла западной проектности, будучи носителем своего собственного проекта развития, опять же независимо от того, какие именно формы он принимал. При этом Польша даже в периоды наибольшего расцвета и могущества никогда не являлась ведущей силой, не была субъектом. Россия же даже в периоды наибольшего упадка, даже находясь на краю пропасти, этой субъектностью обладала.

Во второй половине XX в. ситуация на фронте миропроектной конкуренции осложнилась выходом на политическую сцену фашистского проекта. Польша по целому ряду признаков была готова не только поучаствовать в данном проекте, но и при случае возглавить его. Когда амбиции довоенной Польши перешли всякие границы разумности, ее просто «сдали», принесли в жертву те, кому Польша безгранично верила, руками тех, в кем страстно желала дружить. И не стало Польши. Списали, как пару стоптанных солдатских ботинок. А вот спасли ее именно те, кого она искренне ненавидела, притом всегда.

Желание Польши играть первую скрипку в антисоветском, а по сути — в антирусском концерте, легко прослеживается документально. Достаточно вспомнить, какую именно Польшу мы освобождали от фашизма.

26 января 1934 г. был заключен договор о ненападении между Германией и Польшей (так называемый пакт Пилсудского — Гитлера), к известной и официально опубликованной части которого прилагалось секретное соглашение, которое развязывало Германии руки для любой агрессии, если только она не касалась Польши[492]. При этом по отношению к СССР (даже после продления 5 мая 1934 г. срока действия договора о ненападении между СССР и Польшей и внешнего потепления отношений между ними, включая прекращение явных нападок в прессе и обмен культурными миссиями) Польша вела подрывную деятельность по всем направлениям, в частности поддерживая и «вскармливая» украинских националистов петлюровского толка, в том числе и для подготовки террористических актов против видных советских и партийных деятелей[493].

Не последовало изменений в отношении Польши к СССР и в дальнейшем. При всем желании назвать их хотя бы добрососедскими не получается. Все годы своего существования после распада Российской империи Польша была не только «вероятным противником», но и врагом № 1, в отличие от Германии, ввиду отсутствия с последней общей границы. Следовательно, когда от Германии последовало вполне вменяемое предложение заключить взаимообязывающий договор в области торговли и политики (включая пресловутый пакт Молотова — Риббентропа), советское правительство ответило согласием. Наши западные «партнеры» — и Польша громче всех — до сих пор ставят нам в вину это вполне рядовое с точки зрения международного права событие, обвиняя СССР не только в разделе Польши, но и в развязывании Второй мировой войны наряду с Германией. То, что это, мягко говоря, не соответствует действительности, на Западе мало кого интересует. Можно подумать, что полякам было бы легче, если бы немцы оккупировали всю Польшу целиком. В этом случае нас бы сегодня обвиняли в том, что мы не вступились за несчастную Польшу и безучастно взирали за тем, как ее уничтожают. В любом случае виноваты были бы русские. Кстати, «согласно опросу 2014 года, проведенному американским аналитическим агентством Pew Research Center, негативно к России относится 81 % поляков. По данным того же опроса, больше всех Речь Посполитая любит немцев»[494]. Кто бы сомневался…

Таким образом, к моменту выхода советских войск к границам Польши значительная часть ее населения (не большинство, но все же…) особой любви к нам не испытывала по определению.

Отдельного внимания заслуживает анализ взаимоотношений командного состава Армии Крайовой (АК) и командования Красной армии. Особенно в период Варшавского восстания. Вот лишь некоторые документы. В докладе командующего Армии Крайовой генерала дивизии Тадеуша Бур-Комаровского Верховному главнокомандующему польских вооруженных сил, находившемуся в Великобритании, об оценке обстановки в связи с вступлением Красной армии в Польшу от 22 июля 1944 г. говорилось: «…В Польшу вступают Советы, одной из целей которых является ликвидация независимости Польши, или по меньшей мере политического подчинения ее Советам после того, как у Польши отрежут восточные области. Без четкого представления такого положения нельзя добиться мобилизации всех польских сил в политической кампании, которую мы должны вести против России и выиграть ее…»[495] Там еще много чего было сказано, но для понимания общей тенденции данного фрагмента вполне достаточно.

Однако для реализации этих планов необходима была военная победа, захват административного центра, в идеале столицы и легитимация, таким образом, правительства в изгнании, бросившего в 1939 г. свою страну и армию на произвол судьбы. Единственный способ достижения этой цели — восстание в Варшаве, которое должно было победить до подхода частей Красной армии. Предполагалось, что это дело нескольких дней. Результат оказался вполне предсказуем: после кратковременного успеха восставших началось планомерное их уничтожение немцами вместе с мирным населением и самим городом.

8 августа 1944 г. командующий округом Варшава полковник А. Хрусцель (псевдоним Нурт) в телеграмме командующему 1-м Белорусским фронтом Рокоссовскому просил о материальной помощи и установлении связи: «С 1 августа 1944 г. веду бои с немцами в Варшаве с участием всего населения и всех вооруженных отрядов Армии Крайовой, и тех, которые присоединились к боям: Рабочая милиция, Армия Людова, Польская Армия Людова и другие. Ведем тяжелые бои. Немцы, готовя пути отхода, жгут город и уничтожают население. Сейчас мы сдерживаем крупные немецкие бронетанковые силы и пехоту, однако ощущаем недостаток боеприпасов и тяжелого оружия, нам необходима быстрая помощь войск маршала. В моем штабе находится советский офицер капитан Калугин, сообщите для него данные радиосвязи, для чтобы он мог связаться с Вами и таким путем дать мне возможность согласовать действия»[496].

11 сентября 1944 г. в телеграмме Рокоссовскому взывал о помощи уже командующий Армией Крайовой Бур-Комаровский, еще недавно собиравшийся вести против России политическую кампанию и «выиграть ее»: «Жители города очень страдают от обстрелов сверхтяжелой артиллерии, убедительно прошу пана маршала противодействовать ей. Ориентируясь в наших возможностях, Вы не можете ждать от нас решающего взаимодействия, поскольку из-за отсутствия у нас тяжелого вооружения у нас небольшие наступательные возможности. Тем не менее, если Вы нам укажете направление действий и подкрепите нас тяжелым оружием, мы сможем там сосредоточить все наши усилия в решающем ударе советских армий на Варшаву. Прошу пана маршала сообщить данные для установления прямой радиосвязи. Ожидаю ответа и выражаю свое солдатское приветствие»[497].

Но наступление Красной армии задерживалось (по вполне объективным причинам). Причины этой задержки описаны многократно и подробно. Тем не менее несколько слов стоит сказать. Не в качестве оправдания, как это, к сожалению, было принято в последние десятилетия, а в качестве констатации очевидного факта. Любое, самое успешное, наступление в определенной фазе предполагает оперативную паузу. Одна задача решена (вышли к Висле), последующая в деталях не сформулирована. Кроме того, необходимо подтянуть тылы и резервы, обслужить технику, пополнить боеприпасы, ассортимент медикаментов и перевязочных средств и, самое главное, дать личному составу отдых, абсолютно необходимый перед следующим этапом решительного наступления. Это азы военного дела. Аксиома. Ее игнорирование чревато большой кровью, которой и так было немало. С чего это командование АК и их правительство в изгнании решило, что за варшавскую авантюру русские солдаты должны расплачиваться своими жизнями? Первая Польская армия генерала Берлинга (воинов которой командование АК называло не иначе как бандой, продавшейся Советам), ринувшаяся на помощь братьям, буквально умылась кровью на плацдармах, так и не добившись успеха. Нужно было к этому добавить еще и кровь десятков тысяч солдат Рокоссовского, Конева и Жукова? И только для того, чтобы правительство, уже один раз предавшее свой народ и страну, еще немного «порулило»?

Да, жаль героев, которые, поверив своим командирам, пошли на верную смерть, не имея и тени шанса на победу. Безумно жаль мирных жителей, ставших заложниками этой авантюры. Но мы-то здесь при чем? Разве у нас были какие-либо обязательства перед Польским государством? Разве у нас были какие-либо обязательства перед польским народом, кроме тех, которые мы взяли на себя добровольно? Нет! Не было. Тем не менее посильная помощь восставшим была оказана[498]. Да и бои под Варшавой не прекращались ни на один день. Вот только обстановка складывалась не в нашу пользу. А в самой Варшаве обстановка быстро приближалась к катастрофической.

И тогда печатные органы и средства пропаганды, подконтрольные лондонскому правительству и командованию АК, начинают распространять информацию (вернее, дезинформацию) о том, что это Советы спровоцировали восстание, а потом бросили людей на произвол судьбы, что Сталин специально остановил наступление, чтобы руками немцев удушить восстание, и т. д. В ответ на это 13 августа 1944 г. последовало заявление ТАСС, где говорилось о решении советского командования «отмежеваться от варшавской авантюры», чтобы за нее «не нести ни прямой, ни косвенной ответственности»[499].

22 августа в послании Рузвельту и Черчиллю Сталин писал: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы»[500].

Тем временем от германского командования стали поступать вполне однозначные сигналы о «необходимости разумного окончания варшавского «безумства», а также не мешать немцам использовать все свои силы на варшавском направлении для борьбы с «общим врагом — большевиками»[501].

2 октября 1944 г. командованием АК было подписано соглашении о прекращении огня в Варшаве. Восстание капитулировало, а уже 7 октября развертывается активная работа по организации конспиративной сети в Польше «как под немецкой оккупацией, так и под советской»[502]. В указаниях Совета министров от 18 октября 1944 г. уже говорится о подпольной работе только применительно к советской оккупации[503]. Очень скоро эти планы стали претворяться в жизнь.

27 февраля 2015 г. Росархив разместил на своем сайте подборку из 70 рассекреченных архивных документов под общим названием «Как польское вооруженное подполье «помогало» Красной Армии разгромить нацистскую Германию. 1944–1945 гг.», где, в частности, фигурируют списки сотен советских военнослужащих, убитых «аковцами»[504]. Публикация была приурочена к 1 марта, когда Польша отмечает День памяти «Проклятых солдат». «Это государственный праздник, посвященный, как сказано в законе, «героям антикоммунистического подполья, которые, защищая независимость Польского Государства, право на самоопределение и демократические принципы польского общества, с оружием в руках или иным способом противостояли советской агрессии и навязанному коммунистическому режиму»[505], — писала накануне «Российская газета». Публикация документов, открывавших подлинное лицо «героев подполья», вызвала в Польше настоящую истерику, о чем несколько дней спустя сообщила та же «РГ», приведя некоторые наиболее яркие высказывания возмущенной «политической и интеллектуальной элиты» соседней страны: «Польский Институт национальной памяти, директор профессор Ежи Эйслер в тот же день выпустил заявление, в котором особо подчеркивается, что «…сегодня опубликованы документы, которые призваны изгадить память о героях Подпольной Польши. Эти действия подражают наихудшим образцам коммунистической пропаганды. Одновременно они являются очередным примером того, что современная Россия все больше апеллирует к наследию сталинского Советского Союза. Вместо стремления к примирению, основанного на правде и памяти, Россия выбирает путь конфронтации…»[506]

Вообще-то реагировать на истерику — прерогатива психиатра. Но приходится. О каком примирении говорит пан Ежи Эйслер и ему подобные? С кем? С польским народом мы и не ссорились. Большинство поляков негативно относятся к России? Что ж, это их право и их выбор. Но называть героями бандитов — это уже слишком. То же самое сегодня происходит в Прибалтийских странах, на Украине, где Польша поддержала фашистско-бандеровский государственный переворот, во многих других местах…

Что же именно вызывает такую истерику, и не только в Польше? Отстаивая свое право на историческую память и историческую правду, Россия возвращается на путь собственной проектности, возвращает себе почти утраченную в «лихие 90-е» субъектность, с которой, как многие полагали, в том числе и у нас в стране, покончено навсегда.

Говоря о Польше, нужно ясно отдавать себе отчет, о какой именно Польше идет речь. Польша, которая действительно воевала с нацизмом, никогда не забудет подвига советского солдата и того, что он для нее сделал. Но та Польша, которая готова была и желала идти в Восточный поход вместе с Гитлером (да вот не срослось), вполне способна забыть не только это.

На памятнике, посвященном Волынской резне, поляки написали: «Если я об этом забуду, пусть Господь забудет обо мне». Польшу, признавшую фашистско-бандеровский переворот в Киеве, Господь забудет. Уже забыл.

Тем временем поляки продолжают воевать с памятниками и могилами советских солдат. Так, 27 марта 2023 г. на «EUROMORE» опубликована новая запись израильского политолога, государственного деятеля и дипломата Якова Кедми: «В Польше в прямом эфире торжественно снесли памятник солдатам Красной армии на месте гибели 620 бойцов 1-го Украинского фронта. «Нет места для красных звезд в общественном пространстве свободной Европы. Нет, потому что за этим символом скрываются преступления коммунистического режима еще с межвоенного времени», — произнес на церемонии демонтажа директор Института национальной памяти Польши Карол Навроцкий. Современные поляки предпочитают красным звездам символику легионов ОУН-УПА, ответственных за геноцид польского населения на Западной Украине. Их национальная память не только коротка, но странно избирательна»[507].

В свое время, характеризуя поляков и Польшу, У. Черчилль писал: «Героические черты характера польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания… Нужно считать тайной и трагедией европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни. Слава в периоды мятежей и горя; гнусность и позор в периоды триумфа. Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных! И все же всегда существовали две Польши: одна из них боролась за правду, а другая пресмыкалась в подлости…»[508]

Очевидно, что сегодня приходится иметь дело с той, что пресмыкается в подлости. Впрочем, вся Европа сегодня занята именно этим. А значит, нам предстоит очередная «последняя битва».

Но для того чтобы победить в «последней битве», одной исторической памяти как феномена общественного сознания мало. Ну, помнят итальянцы, что когда-то были великим Римом, французы, что когда-то взяли Москву и были победителями в Первой мировой войне, а Польша до сих пор грезит великой Речью Посполитой от моря до моря. Сильно им это помогло на полях сражений во Второй мировой? Вообще никак! И в этот раз, если дело дойдет до прямого столкновения, не поможет. Для настоящей победы одной исторической памяти мало. Необходимо мобилизационное сознание, которое позволяет в кратчайшие сроки напрячь все силы народа для ответа на исторический вызов. Рассмотрим этот вопрос более подробно.