Тема освободительной миссии Красной армии во Второй мировой войне уже не раз поднималась как в научной литературе, так и в средствах массовой информации. Сегодня эта тема особенно актуальна, так как она стала ареной ожесточенной информационной и идеологической войны против России. Искажение и прямая фальсификация исторических фактов, осквернение памятников и захоронений советских воинов, павших в боях при освобождении Европы от нацизма, — только незначительная часть того, с чем приходится сталкиваться. Массированная атака на историческую память о советском солдате-освободителе и демонизация его образа в общественном сознании народов Европы происходит повсеместно, на всех направлениях, с использованием всех существующих средств психологического воздействия. Историческая память в последние десятилетия превратилась в настоящий театр военных действий. При этом в методах и выражениях наши оппоненты не стесняются, следуя принципу главного пропагандиста нацистской Германии Йозефа Геббельса: «Чем чудовищнее ложь, тем быстрее в нее поверят».

В настоящее время эта практика прочно закрепилась на государственном уровне. Лидеры почти всех стран Восточной Европы, Прибалтики и некоторых других бывших республик Советского Союза свое освобождение от фашизма иначе, как оккупацией, не называют. Само отрицание факта «советской оккупации» грозит серьезными неприятностями, вплоть до уголовного преследования. При этом ни о какой «политкорректности», которая сегодня так популярна в политической и научной риторике на Западе и в России, речь не идет вовсе.

Попытаемся разобраться в феномене освободительной миссии Красной армии «без гнева и пристрастия», оставив тем не менее за скобками пресловутую «политкорректность». То есть начнем называть вещи своими именами.

Проектный подход дает возможность рассматривать события восьмидесятилетней давности (и не только их) как с точки зрения советского (российского) руководства, так и с точки зрения наших оппонентов в геополитическом противостоянии, Большой Игре. Ретроспективный анализ глобальных проектных мегатрендов позволяет с приемлемой исторической достоверностью проанализировать поведенческие мотивации основных акторов процесса, частью которого были военные действия Красной армии на европейском ТВД (театре военных действий). Для полноты анализа также будут рассмотрены Заграничные походы Русской армии в более ранние периоды отечественной истории и то, к каким последствиям это привело.

Что такое Большая Игра, мы уже уяснили. Совокупность проектного и игрового подходов дает весьма интересный результат, позволяющий отследить логические цепочки, не лежащие на поверхности.

Как уже было отмечено, каждое историческое событие имеет не только свою предысторию, но и логику, опирающуюся на вполне определенную систему смыслов. А что есть смысл, как не идеальное содержание, предназначение, сущность, конечная цель чего-либо? Эти смыслы в свою очередь опираются на статистический и фактологический материал, выстроенный в четкой хронологической последовательности. Корректно вписав данную последовательность в конкретный исторический контекст, мы получаем каркас системы доказательств. Это основа системного анализа, который позволяет понять истинный смысл того или иного исторического события. Позволяет понять, почему какое-либо событие развивается и происходит именно так, как происходит. Без всяких «если».

Ведя речь о смыслах применительно ко Второй мировой войне, приходится признать, что они лежат отнюдь не на поверхности. Ведь Вторая мировая война — это не просто военное столкновение различных группировок и коалиций. Это столкновение нескольких конкурирующих глобальных проектов развития: Западного и Советского, с одной стороны, и фашистского антипроекта — с другой. Но даже совместные действия против общего врага ни в коей мере не отменяли напряженности в противостоянии Западного и Советского проектов. В то время именно эта конкуренция была основополагающим фактором мировой политики. Что такое фашизм, мир узнал и понял несколько позднее.

Объединение этих подходов может привести к интересным результатам, но есть и определенные трудности. Каждый из них базируется на собственных логических основаниях, которые иногда с трудом сочетаются друг с другом.

Как уже отмечалось, игра сама по себе и Большая Игра в частности предполагают как нечто само собой разумеющееся игровое пространство, игроков, правила игры и тех, кто эти правила устанавливает. Следовательно, практически любое исторически значимое событие можно рассматривать как ход в игре, игровую комбинацию или цепь игровых комбинаций, предпринятых игроком или игроками для достижения определенного результата.

Логика проектного подхода не всегда вписывается в логику игры, так как намного шире и многограннее. Она не сводится к игре, хотя и не отменяет ее как таковую. Глобальный проект развития нельзя изобрести в тиши кабинета и спланировать проведение его отдельных этапов так, как это возможно при планировании того или иного хода или целой комбинации. И все же точки соприкосновения обеих методик есть. Кто очерчивает границы игрового пространства и что они собой представляют? Кто устанавливает правила на очерченном пространстве? Является ли устанавливающий правила одновременно и игроком? Насколько сам следует этим правилам или они для него (или них) не обязательны? На один вопрос можно ответить прямо сейчас. Правила устанавливает тот (или те), кто является держателем доминирующего глобального проекта развития.

Жизнь сложнее Игры и не сводится к ней. Проблема состоит в том, что держатели проекта об этом иногда забывают и начинают вести себя так, как будто ничего, кроме Игры, не существует. Как правило, это происходит в переломные моменты истории. Один проект завершается, а то, что из него рождается (в политологии это называется магистральной преемственностью[465]), кардинально не устраивает ведущих акторов процесса. Тогда необходим тот, кто установит новые правила. В этом качестве в 40-х гг. прошлого века попыталась выступить фашистская Германия. Или найдется тот, кто напомнит о старых правилах и заставит их соблюдать. Так уже случилось, что в этом качестве всегда выступала Россия, в какой бы проектной ипостаси она ни пребывала.

В связи с этим возникает один немаловажный вопрос: при чем здесь освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне? И уж тем более Заграничные походы русской армии, совершенные двумя столетиями ранее? Самое непосредственное.

Мы уже рассмотрели некоторые вопросы, связанные с Большой Игрой и глобальным проектированием. Позволю себе привести определение проекта еще раз, да бы не заставлять читателя искать его в уже прочитанном тексте.

«Под глобальным проектом понимается система ценностей (идея), созданная совокупностью культурных, исторических, социальных, государственных и иных традиций доминирующей или претендующей на доминирование цивилизации (цивилизационной общности), воплощенная в системах смыслов (нормах) и распространяемая в материальной и духовной сферах посредством экспансии»[466].

В этом определении намечены опорные точки и указаны основные направления в исследовании данного феномена. Из них нас интересует та сторона, которая относится к вопросам экспансии. Являлась ли освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне проявлением военной экспансии? Сегодня многие и в России, и на Западе утверждают, что да, безусловно, являлась. Однако прямая военная экспансия возможна только в условиях прямого столкновения глобальных проектов — в данном случае Западного и Советского. Но формально и фактически мы были союзниками. Следовательно, речь идет об экспансии иного свойства — культурной. Но и здесь не все так однозначно.

В противостоянии двух основных проектов развития (именно развития, что бы там ни говорили сторонники и противники каждого из них) все было вроде бы ясно «от и до» с самого начала. Но именно «вроде бы». Обретение Красным проектом опорной государственности в лице России их по каким-то параметрам вполне устраивало, по крайней мере на первых порах. Да и в дальнейшем, на словах поддерживая Белое движение и даже оказывая ему кое-какую материальную и военную поддержку, держатели Западного (или англосаксонского) проекта не особенно сопротивлялись укреплению власти большевиков в России. Это не просто гипотеза, вытекающая из самой логики миропроектного подхода. Это факт, подтвержденный рядом документальных свидетельств. Вот некоторые из них.

«Британское правительство считает, что союзникам необходимо объединиться, чтобы осуществить русское национальное возрождение, и придерживаться политики освобождения России от иностранного господства с помощью союзной интервенции. Союзники должны, конечно, избегать пристрастного отношения к русской политике и не становиться на чью-либо сторону. Если большевистское правительство готово сотрудничать в деле сопротивления Германии, то кажется необходимым вести себя с ними как с фактическим (de facto) русским правительством»[467].

Следующий документ еще более любопытен. Это обращение президента В. Вильсона к IV Чрезвычайному Всероссийскому съезду Советов, который состоялся 14 (1) — 16 (3) марта 1918 г. Привожу его полностью:

«Я не могу не воспользоваться заседанием съезда Советов, чтобы не высказать искреннюю симпатию, которую чувствует народ США к русскому народу в тот момент, когда германская мощь нанесла ему удар с целью помешать его борьбе за свободу и отбросить его к былому, заменив цели русского народа приказами Германии.

Хотя правительство США, к несчастью, не в состоянии сейчас оказать непосредственную и эффективную помощь, которую оно желало бы оказать, я прошу через посредство Съезда заверить русский народ, что США воспользуется каждым благоприятным случаем, чтобы обеспечить России снова полный суверенитет и независимость в ее внутренних делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного мира.

Все чувства народа США находятся на стороне русского народа в момент его попытки освободиться от самодержавного режима и стать хозяином своей собственной жизни»[468].

Учитывая то, что тот же В. Вильсон несколько ранее говорил о Российской империи, создается впечатление, что российское самодержавие и его самого, и Запад в целом не устраивало гораздо больше, чем большевики. «Вудро Вильсон полагал, что возвышение Российской империи (в случае разгрома Германии) в Европе создаст абсолютно неприемлемую обстановку дисбаланса во всем регионе. Его раздражал опрометчиво ведущий себя Лондон, позволивший втянуть себя в войну с Германией и Австро-Венгрией и забывший о задачах сдерживания России»[469]. Заметим, что о «задачах сдерживания» говорится в общецивилизационном, то есть проектном контексте. Когда же эти задачи возникли?

Вот здесь и уместно вспомнить первую освободительную миссию России по отношению к Европе. Имеются в виду Заграничные походы Русской армии в 1813–1814 гг. Вернее, последствия этих походов и председательство Александра I на знаменитом Венском конгрессе. Западу вообще и Англии в частности сильно не понравился тот факт, что Россия не только стала единственной сверхдержавой на континенте (самая большая армия, самая большая территория), но и то, что все русское было чрезвычайно модным в Европе. Русские офицеры и даже простые казаки были желанными гостями в самых изысканных аристократических салонах Парижа. В моду начали входить русский язык, привычки, манера общения и многое другое.

Мы уже рассматривали эпоху «вооруженного перемирия» и формирование антирусской повестки на Западе, приведшей к появлению знаменитой максимы, приписываемой Александру III: «Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот, все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас».

Данная концепция не претерпела ни малейших изменений и сегодня. И в отношении высказывания Александра III, и в особенности в отношении поведения «малых стран» и некоторых бывших союзных республик, обязанных России всем, вплоть до самого факта своего существования.

Собственно, Россия и тогда, и сегодня может спасать мир, помогать братьям по вере обретать независимость или ограждать их от иноземного посягательства — это в любом случае будет расценено как акт агрессии.

Сегодня нам припоминают буквально все: и покорение Сибири во времена Ивана Грозного, и Георгиевский трактат, с последующим вхождением грузинских царств в состав Российской империи, и присоединении Ингерманландии (которую мы купили у Швеции за 600 тыс. тайлеров) при Петре I, и освобождение Болгарии от османского ига, и вообще все. Сегодня это не что иное, как «акт агрессии» и «проявление имперских амбиций».

Теперь вернемся к освободительной миссии Красной армии во Второй мировой войне. Несмотря на схожесть по многим параметрам с тем, что делала Россия ранее, ситуация во многом уникальна. Во-первых, потому, что Европу действительно необходимо было спасать, сокрушив самую сильную военную машину в истории — германский вермахт. Во-вторых, потому, что сражаться приходилось практически в одиночку. Формально союзники были. Да еще и какие! Две, без всякого преувеличения, великие державы. И их помощь, особенно на начальном этапе войны, была неоценимой. Но это было «каплей в море». Даже по самым оптимистическим оценкам, поставки по ленд-лизу не превышали 10 % от того, что мы производили сами. На самом деле — гораздо меньше. И все же это была помощь. И наконец, в-третьих: приходилось вести войну против двух глобальных проектов, пусть с одним из них и не на поле боя. Но противостояние от этого не становилось менее драматичным.

Однако вернемся к самой миссии. Для нас это была вовсе не игра. И не о расширении сферы влияния думало советское руководство. Освободить народы Европы от фашизма и добить врага в его логове — основная идеологема войны. Это было нечто само собой разумеющееся. Ведь интернационализм и помощь другим народам — один из краеугольных камней Красного проекта. Мы просто не могли поступить иначе.

26 марта 1944 г. советские войска вышли на реку Прут — государственную границу СССР с Румынией. 23 августа король Михай I выступил с воззванием к народу страны. С марта по октябрь 1944 г. Красная армия вела упорные бои на территории Румынии против германских войск. 69 тыс. советских солдат отдали свои жизни. 8 сентября 1944 г. войска 3-го Украинского фронта перешли румыно-болгарскую границу. 1 октября Ставка ВГК утвердила план Белградской стратегической наступательной операции. В сентябре — октябре 1944 г. войска Красной армии в тесном взаимодействии с Народно-освободительной армией Югославии разгромили немецкую армейскую группу «Сербия», освободили восточные и северо-восточные районы Югославии. 20 октября был освобожден Белград. По согласованию с Иосипом Броз Тито в освобождении Югославии приняли участие и соединения болгарской армии, находящиеся в оперативном подчинении 3-го Украинского фронта.

Особенно упорная борьба развернулась за Венгрию, Австрию и Польшу. И не только на поле боя. 6 июня 1944 г. с высадки англо-американских войск в Нормандии (Северная Франция), американских и французских войск в Южной Франции 15 августа был открыт Второй фронт. Этому предшествовали долгие споры, приготовления и торг, вернее ТОРГ. Второй фронт союзники обещали открыть еще в 1942 г., но этому не суждено было свершиться. Во-первых, Англия не собиралась ввязываться в войну по-настоящему. Во-вторых, русские (мы то есть) и так неплохо справлялись. Но споры и торг (уже между собой) не прекратились даже тогда, когда было понятно, что мы и сами можем закончить войну. Собственно, мы ее сами и закончили. Спорили союзники по поводу операции «Драгун» — высадки на юге Франции. Описывая эти споры в своих мемуарах, Б. Монтгомери отмечал: «Операция «Наковальня» предполагала высадку на юге Франции восточнее Тулона. Союзные войска, американские и французские, должны были прибыть с итальянского театра. Это был замысел американцев, и, насколько мне известно, он не нравился никому из британских политических и военных властей»[470]. Главная причина недовольства англичан заключалась в том, что проведение операции могло серьезно замедлить продвижение армий генерала Александера в Италии и дать возможность русским первыми войти в Вену. Это было неприемлемо.

Тем не менее Австрию освободили мы. У. Черчилль оценивал освободительную миссию Красной армии исключительно как игровую партию, которая «не задалась». «Политическое положение, во всяком случае в Восточной Европе, было далеко не столь удовлетворительным. В Греции действительно было установлено равновесие, хотя и ненадежное, и казалось, что довольно скоро там можно будет сформировать свободное демократическое правительство на основе всеобщего избирательного права и тайного голосования. Но Румыния и Болгария перешли во власть советской военной оккупации. Венгрия и Югославия стали полем сражений, а Польша, хотя и освобожденная от немцев, лишь сменила одного завоевателя на другого. Неофициальное и временное соглашение, достигнутое мною со Сталиным во время моей поездки в Москву в октябре, не могло иметь и, с моей точки зрения, никогда не имело своей целью определять или влиять на дальнейшую судьбу этих обширных районов после разгрома Германии. Весь вопрос о форме и структуре послевоенной Европы требовал пересмотра»[471]. Была необходима новая конференция на высшем уровне, и как можно быстрее, пока Красная армия не зашла слишком далеко.

Говоря о «равновесии» в Греции, Черчилль имел в виду, что она осталась под британским влиянием. Но, признавая наличие британских интересов в Греции, Сталин категорически не признавал их в Восточной Европе, тем более у границ СССР. Об этом же переживал и британский командующий фельдмаршал Б. Л. Монтгомери. Вспоминая о последних днях войны, он писал: «Перейдя Рейн, мы устремились к Балтийскому морю. Я ставил своей целью добраться туда вовремя, чтобы успеть помешать русским войти в Данию и таким образом получить контроль над выходом из Балтийского моря. Чтобы ускорить продвижение, дивизии наступали по узким коридорам и на большую глубину; наши передовые бронетанковые части обходили участки сопротивления врага, а затем шедшие за танками войска атаковали их с флангов и с тыла <…> В конце концов нам удалось обойти русских. Мы вышли к Балтийскому морю у Висмара и Любека 2 мая, примерно за шесть часов до подхода русских и блокировали Датский полуостров <…> Мне казалось, что приближавшиеся русские представляли куда большую опасность, чем побежденные немцы»[472]. И в завершение, досадуя на почти проигранную партию, Монтгомери написал: «Осенью 1944 года я ясно понял, что принятый нами способ ведения дел приведет к последствиям, которые будут ощущаться еще долго после окончания войны; тогда мне казалось, что мы все «испоганим». Должен признать, что именно это мы и сделали»[473]. Другими словами, помешать нам освободить от фашизма Восточную Европу (а на большее И. Сталин не претендовал) и победоносно закончить войну союзники не смогли, хотя и честно попытались.

В целом, рассматривая данную проблему в контексте миропроектной конкуренции, можно сделать вывод, что освободительная миссия Красной армии во Второй мировой войне являлась одним из закономерных проявлений той освободительной роли, которую Россия играет в мире на протяжении всей своей истории. И готова играть эту роль впредь. Совокупный Запад допустить этого не может. Именно поэтому наша историческая память сегодня подвергается самому мощному воздействию со стороны наших оппонентов. И это понятно: ведь историческая память — это последний рубеж обороны, который сдавать нельзя, а русские могут проиграть все битвы, кроме последней[474]. Очевидно, что проигрывать мы не собираемся. Хотя бы потому, что у нас хорошая память. По крайней мере, мы прилагаем определенные усилия, чтобы она не давала сбоев.

Военные действия Второй мировой войны начались с Польши. По иронии судьбы освободительная миссия Красной армии также началась с нее. Более 600 тыс. наших солдат и офицеров заплатили жизнью за то, чтобы Польша была. Сегодня поляки пытаются об этом забыть. Не все, но подавляющее большинство. Вспомним, как это было на самом деле.