Существует авторитетное мнение, что история человечества есть история его войн. Разумеется, не все это мнение разделяют, но большая доля истины в нем, несомненно, есть. Еще в XX в. швейцарский историк Ж.-Ж. Бабель подсчитал с помощью ЭВМ, что за последние 6 тыс. лет человечество пережило 14 513 войн, в которых погибло 3 млрд 640 млн человек[436].
Русский философ Иван Ильин писал: «Наш путь вел из непрестанной нужды, через непрерывные, великие опасности, к духовному и государственному величию; и не было отсрочек; и не могло быть ни отпуска, ни отдыха. Вспомним: Соловьев насчитывает с 1240 по 1462 г. (за 222 года) — двести войн и нашествий. С четырнадцатого века по двадцатый (за 525 лет) Сухотин насчитывает 329 лет войны… История России есть история ее самообороны: потому она и провоевала две трети своей жизни… История наша есть история осажденной крепости; история сполоха, приступа, отражения и крови»[437].
В Справочнике офицера Вооруженных сил Российской Федерации приводится периодизация всех войн, которые вела Россия с момента своего возникновении. Проанализировав ее, видно, что за свою тысячелетнюю историю мы не воевали всего 140 (сто сорок) лет. И то не подряд. Иногда приходилось вести несколько войн с различными противниками одновременно. Разумеется, в этом перечне есть и восстания, мятежи и период смуты, но большая часть приходится именно на отражение внешней агрессии. Естественно, что наш менталитет, наш взгляд на окружающий нас мир формировался, в том числе и не в последнюю очередь, благодаря именно военному фактору.
Более того, война стала неотъемлемой частью нашей культуры. Если проанализировать весь массив художественных произведений в области живописи, литературы, монументального зодчества, кинематографа, музыкального творчества, то выяснится, что большая часть этого массива так или иначе связана с войной в том или ином виде.
Война является частью человеческой деятельности во всем многообразии этого понятия. И как любая деятельность, она нуждается в своем обосновании. Но если, скажем, производственная или технологическая деятельность требует в основном только экономической целесообразности, то война как вид деятельности, сопряженной со значительными издержками, включая человеческие жертвы, нуждается в первую очередь в обосновании морально-этическом. Таким обоснованием становится оценка характера войны как справедливой или несправедливой по тем или иным критериям.
Этой проблемой озаботились уже в Древнем мире. Так, Платон поднимает в главе V «Государства» вопрос о войне и воинском долге, где он осуждает раздор между эллинами, но принимает как должное вражду с чужими, собственно войну. Он повторяет полисную норму: «Почести — героям, презрение — трусам». Платон высказывается против мародерства и ненужных разрушений: «…Отказаться от ограбления мертвых и не препятствовать уборке трупов… не опустошать страну и не поджигать домов»[438].
Аристотель считал справедливой войну ради приобретения собственности; он писал: «Военное искусство можно рассматривать до известной степени как естественное средство для приобретения собственности, ведь искусство охоты есть часть военного искусства: охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться; такая война по природе своей справедлива»[439] (Аристотель. Политика. Кн. I (А).III.8). Отношение Аристотеля к войне было скорее прагматичным. По мнению древнегреческого философа, война справедлива, если нужна для защиты своего государства или для покорения жестоких варваров. Поэтому каждому государству, по мнению Аристотеля, необходимо обладать военной мощью, достаточной для отражения атаки. С другой стороны, эта мощь не должна превышать нужную для обороны, так как «тиран склонен также вести войны, чтобы подданные не имели свободного времени и постоянно нуждались в предводителе». Аристотель считал заботу о военных делах только средством для достижения блага, хотя, впрочем, также полагал, что само состояние войны может положительно влиять на человека, не балуя его излишним досугом и закаляя чувством справедливости и воздержанием. Так было положено начало традиции оправдания войны философскими методами[440].
Цицерон относился к войне крайне негативно, но попытался сформулировать признаки справедливой войны. Несправедливой и нечестивой он считал любую войну, которая не была возвещена или объявлена, и оправдывал только ту войну, которая ведется с целью отражения и наказания агрессора. В качестве причины справедливой войны он указывал на необходимость защиты государства, а в качестве цели — на установление мира[441].
Вопрос справедливой войны волновал умы философов, политических деятелей и теологов во все времена. К концу Средневековья уже имелось представление о трех справедливых причинах войны — самозащите, возвращении собственности и возмездии. По мнению Н. И. Басовской, в западноевропейском средневековом обществе представления о «справедливой войне» прошли путь от «варварского» восприятия войны как «естественного общего дела», «достойного восхваления и одобрения», через понятие «священной войны за веру» к постепенному определению «законности» любого военного конфликта, получившего соответствующее юридическое и идеологическое обоснование, и, наконец, к пониманию категорий «справедливой» и «несправедливой» войны, исходя из «мнения народа»[442].
В Новое время широкое распространение получают взгляды на войну как на «средство восстановления нарушенных и выяснения спорных правоотношений», то есть как «юридический процесс между государствами». Таким образом, «войны, которые велись в защиту права, считались справедливыми, законными (bellum iustum, bellum legitimum); все остальные признавались правонарушением и в свою очередь служили законным поводом (iusta causa) для объявления войны. Широкие рамки «естественного права» давали, однако, возможность включить любую войну в разряд справедливых»[443].
На эту тему рассуждали Блаженный Августин и Фома Аквинский, Кант и Гегель, Мольтке и Клаузевиц и многие другие. Нет смысла перечислять всех. Это заняло бы слишком много времени, углубляясь в теорию далеко за рамками заявленной темы. Приведу только марксистскую точку зрения, наиболее ярко выраженную в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: «Большевики считали, что война бывает двух родов: а) война справедливая, незахватническая, освободительная, имеющая целью либо защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения, либо освобождение народа от рабства капитализма, либо, наконец, освобождение колоний и зависимых стран от гнета империалистов, и б) война несправедливая, захватническая, имеющая целью захват и порабощение чужих стран, чужих народов. Войну первого рода большевики поддерживали. Что касается войны второго рода, большевики считали, что против нее следует вести решительную борьбу вплоть до революции и свержения своего империалистического правительства»[444].
В современных условиях формально действует Международное гуманитарное право, кодифицированное в Гаагских конвенциях 1899 и 1907 гг. о законах и обычаях войны, Женевских конвенциях о защите жертв войны 1949 г. и Дополнительных протоколах к ним 1977 г., резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН и других документах, ограничивающих методы и средства ведения войны. Однако следует вспомнить о том, что сам термин «обычаи войны» — дитя британской юриспруденции и был изобретен исключительно для «внутреннего пользования», не распространяясь на «варварские народы»[445]. Иначе говоря, «цивилизованное ведение войны» применимо только в отношении «цивилизованного противника» (то есть себя самого), а в отношении всех прочих допустимы любые методы. Подобное применение «двойных стандартов» можно было наблюдать не только в колониальных войнах Британской империи, но и в двух мировых войнах XX в. Те же подходы — при всей лицемерной псевдогуманистической риторике с высоких международных трибун — продолжают доминировать и сейчас.
Еще раз обратимся к научно-справочной литературе, на этот раз современной. Толковый словарь политических терминов предлагает следующую трактовку: «…В XX в. справедливое основание было сужено до самообороны против агрессии и оказания помощи жертвам агрессии. Доктрина справедливого основания сосредоточивала внимание на дискриминации между участниками боевых действий и невоюющими и на соотношении между причиненной несправедливостью и уровнем возмездия. Ведение «тотальной войны» едва ли не поставило доктрину справедливой войны под сомнение. Ядерное сдерживание добавило дополнительное измерение к спорам: если большинство теоретиков справедливой войны клеймили ядерную войну как несправедливую (на основании дискриминации и пропорциональности, а также на основании того, что не существует перспективы успешного исхода), то ряд христианских мыслителей сочли сдерживание — угрозу применения ядерного оружия — позволительным в моральном плане. Некоторые католики, например американские епископы, проводят различие между обладанием ядерными вооружениями, составляющими т. н. экзистенциальное сдерживание, и намерением пустить эти вооружения в ход: первое считается допустимым, в то время как второе отвергается»[446].
Особый интерес здесь вызывает тезис о пропорциональности возмездия. То есть ответ на агрессию должен быть пропорционален нанесенному ущербу. Но если агрессор пользуется авторитетом или сочувствием так называемого мирового сообщества (тот же Израиль), а сторона, ответившая на акт агрессии, находится в меньшинстве по тем или иным причинам, то любой ответ на агрессию будет считаться непропорциональным автоматически. Разве не это мы наблюдаем сегодня в Сирии, Ираке, да где угодно?
Кем же написаны эти правила? Они написаны победителями. Ибо справедливая война обречена быть победоносной, а проигравшая сторона не имеет права голоса. Но для чего такие ограничения? Судя по тому что творили французы в Индокитае и Новой Каледонии, а американцы в Корее и Вьетнаме, речь о гуманизме и человеколюбии не идет в принципе. Дело в том, что «хорошие парни» проиграть не могут. А если все же проигрывают, значит, враг действует непропорционально, вероломно, варварскими методами, нарушая все мыслимые нормы и правила, попирая общечеловеческие ценности. Следовательно, против него правомерны и оправданы любые средства.
Так для кого же писались эти правила? Они писались для нас. Для бывшего союзника, с чьей военной мощью приходилось и приходится считаться. Но разве не объединяла нас еще недавно общая великая цель — борьба с фашизмом? Нет, не объединяла. Каждый преследовал исключительно свои цели. Если для Советского Союза борьба с фашистской Германией была вопросом жизни и смерти, а заявленные цели не расходились с реальностью, то цели Британской империи и США не имели ничего общего с официальной риторикой.
Здесь мы подходим к главной проблеме, в контексте которой хотелось бы рассмотреть вопрос справедливой и несправедливой войны. Имеется в виду конкуренция глобальных проектов развития как лейтмотива мировой истории. Для начала определимся с базовыми понятиями. О глобальном проектировании мы уже говорили[447].
Итак, мы имеем ряд терминов, нуждающихся в расшифровке. Начнем с системы ценностей (идей). Нетрудно догадаться, что речь идет об идеологии. Вернее, о государственной идеологии, ибо вне ее рамок любая система ценностей рано или поздно превращается в пустой звук, праздник — в надоевшее мероприятие, а символ (любой) — в ничего не значащую эмблему. Именно это мы сейчас имеем в современной России, в которой государственная идеология запрещена на законодательном уровне (ст. 13 Основного закона — Конституции Российской Федерации).
Следующий термин, нуждающийся в пояснении, — экспансия. Других форм развития, кроме экспансии, цивилизация, увы, не изобрела. Других видов экспансии, кроме военной, тоже. Любые ее разновидности — культурная, экономическая, технологическая и т. д. — не имеют ни малейшего шанса на успешное продвижение, если не подкреплены всесокрушающей военной мощью государства, цивилизации или цивилизационной общности и уверенностью всех без исключения в том, что эта мощь будет применена без размышлений и ненужных рефлексий, если в этом возникнет необходимость. Именно поэтому США без разбора влезают во множество военных конфликтов по всему миру. Упаси Господь, кто-нибудь усомнится в их решимости применить силу. Тогда доминированию конец. А для них это — вопрос жизни и смерти.
Разбирая вопрос о глобальном проектировании как форме развития, необходимо прояснить несколько важных моментов. Коль скоро речь идет о конкуренции, то их — проектов — должно быть несколько.
В. Б. Павленко выделяет Западный и Русский проекты, включая все их трансформации или магистральные преемственности. Католический проект постепенно трансформируется в дихотомию «католицизм — протестантизм»[448]. Это в свою очередь приводит в движение цепь трансформаций, результатом которого (через геополитическое противостояние островной Англии и континентальной Европы, через серию ожесточенных военных конфликтов и войн, от Столетней до Наполеоновских включительно) становится формирование либерального — империалистического — глобального проекта при все большем доминировании его англосаксонской ветви. Романо-германский проект, не претерпевший проектной трансформации и ввиду отсутствия единого центра управления, постепенно переходит в латентную стадию. Формирование европейских континентальных центров («В наполеоновский период его роль выполняет Франция; в рамках Венской системы — Франция и Австро-Венгрия, а после ее разрушения — Германия»)[449], несмотря на серьезные противоречия, доходящие до военных столкновений, не только не мешает Англии проводить свою политику, но и, наоборот, позволяет направлять экспансию этих центров против своего главного врага — России[450]. Со временем данные противоречия принимают экзистенциальный характер. Особое место в системе миропроектной конкуренции занимает выросший из либерального проекта фашистский проект, рассмотренный выше.
Магистральную преемственность Русского глобального проекта можно представить следующим образом. В уже цитируемой работе В. Б. Павленко это — Киевская Русь, глобальный проект московской государственности («Москва — Третий Рим»), глобальный проект Российской империи («Православие. Самодержавие. Народность») и Советский проект («Коммунизм — светлое будущее всего человечества»). Применительно к Киевской Руси необходимо сделать существенную оговорку, так как период Древнерусского государства включает в себя как языческую, так и христианскую эпохи. Применительно к христианской эпохе все более-менее ясно — это «Святая Русь». Ибо на поле брани, мечом и кровью, было завоевано право писать священные тексты на русском языке, то есть святость русского языка была официально признана и Римом, и Константинополем. А вот дохристианский период можно охарактеризовать тезисом «мы есть». Когда в этом возникли сомнения, в частности у Византийской империи, Вещий Олег, первый великий князь русский, просто прибил свой щит к воротам Константинополя. Для большей наглядности и во избежание двойных толкований, надо полагать.
Какой же вывод можно сделать из вышесказанного?
Любая война, осуществляемая в рамках определенного проекта, будет восприниматься носителями этого проекта как справедливая. Какие-либо договоренности в области применения силы или ограничения вооружений с целью гуманизации войны между представителями различных проектов, особенно если противоречия между ними носят экзистенциальный характер, не стоят бумаги, на которой написаны. Ни один «вечный мир» после своего заключения не продержался дольше, чем это было необходимо для подготовки к новой войне. Сегодня очередная такая подготовка идет полным ходом. То, что происходит на Украине (или территории, которая еще недавно так называлась), всего лишь разведка боем, не более того. По крайней мере, для «цивилизованных стран».
Россия — проектная страна, и вне рамок собственного проекта существовать она не может. Сегодня мы являемся свидетелями глубокого проектного кризиса, что чревато самыми печальными последствиями. Либо мы восстановим свою проектность и продемонстрируем ее миру, либо уйдем в небытие, как уходили многие, некогда великие цивилизации, не сумевшие ответить на исторический вызов. Третьего не дано. Сможем ли? Полагаю, что сможем. Ведь до сих пор это у нас получалось. Наши оппоненты в Большой Игре постарались сделать все возможное и невозможное, чтобы мы забыли о былом величии и о грандиозных свершениях. Но вышло не очень… Историческая память — это феномен, сложно поддающийся внешнему воздействию. Это не означает, что на него нельзя воздействовать вообще. Еще как можно! Украина и страны Балтии — наглядное тому подтверждение. Да и на остальном постсоветском пространстве у наших оппонентов есть определенные успехи на этом поприще. Но именно в России как-то не задалось. Попытаемся разобраться почему.