Вот теперь самое время вспомнить о виртуальной реальности как о важнейшем элементе конструирования управляемого хаоса и управления объективными процессами развития.

Принято считать, что окружающая нас реальность — единственно возможная объективная данность. Другой нет и быть не может. Все остальное — досужие вымыслы. Однако всегда ли наши обыденные представления об окружающем нас мире совпадают с реальным положением дел? Увы, далеко не всегда. Очень часто мы видим не то, что есть в действительности, а то, что хотим увидеть, или то, что нам хотят показать. Считаем правильным не то, что действительно правильно, а то, что таковым считается. Одним словом, очень часто мы сами создаем себе некий иллюзорный мир, в котором размещаемся с той или иной степенью комфортности, и полагаем, что это и есть объективная реальность. И в этой объективной реальности и происходят все события. В том числе войны и военные конфликты. На самом деле все несколько сложнее. Возможно, виртуальный мир иллюзорен. Тем не менее этот мир теснейшим образом связан с объективной реальностью. Он не только воздействует на нее самым непосредственным образом, но и формирует ее. Не было в России никаких «тургеневских барышень» до тех пор, пока виртуальный образ такой барышни не был создан И. С. Тургеневым.

Никакая война или военный конфликт невозможны без создания образа врага. Но что представляет собой это понятие? Е. С. Сенявская определяет образ врага как «представления, возникшие у социального (массового или индивидуального) субъекта о другом субъекте, воспринимаемом как несущий угрозу его интересам, ценностям или самому социальному или физическому существованию, и формируемые на совокупной основе социально-исторического или индивидуального опыта, стереотипов и информационно-пропагандистского воздействия. Образ врага, как правило, имеет символическое выражение и динамический характер, зависящий от новых внешних воздействий информационного и суггестивного типа»[414].

Но, как бы странно это ни звучало, абсолютизации образа врага в нашем сознании не произошло. Даже сегодня, когда Россию воспринимают как врага практически во всех странах Европы и в Америке, мы не считаем врагом никого из них до тех пор, пока на нас не нападут.

Есть очень любопытный пример применительно к германским военным маршам. Мелодии рейхсвера играли оркестры и царской, и белой и Красной армий, а некоторые, например «Кайзермарш», исполняются и по сей день в виде «Встречного марша» при выносе боевого знамени части или встречи высокого командования. И даже музыкальные темы маршей Третьего рейха можно сегодня услышать на Красной площади во время прохождения тяжелой техники.

Тем не менее Вторая мировая война внесла в формирование образа врага свой особый отпечаток. Пожалуй, впервые за всю историю человечества абсолютное зло было персонифицировано не только в образе отдельного государства, но и в конкретных персонажах. И уже на этом фоне, в образе германского солдата как такового, безотносительно к его личности.

Формирование образа врага является неотъемлемой частью работы пропагандистского аппарата любой страны. И чем слабее конкретно взятое государство, чем более шатки его позиции на внешнеполитической арене, чем более нестабильна внутриполитическая ситуация, тем более ярким, объемным и персонифицированным является создаваемый пропагандой образ врага, на происки которого можно списать свои неудачи и просчеты.

Сильное государство, каким, несомненно, считался (и был таковым по факту) Советский Союз, не особо озабочено персонификацией врага. Таковым для нас на протяжении долгого времени был, например, мировой империализм. Даже приход к власти итальянских фашистов не особо поколебал эту идеологическую установку. Ситуация коренным образом изменилась после прихода к власти нацистов. Нацизм и его адепты воспринимались — как на государственном, так и на бытовом уровне — как абсолютное зло, с которым рано или поздно придется столкнуться на поле боя. А к подобному принято готовиться, в том числе в плане идеологии и пропаганды. Хотя, разумеется, не только этих сферах.

В своей монографии «Противники России в войнах XX века» Е. С. Сенявская пишет: «Пропагандистский образ врага является далеко не единственным, бытующим в любом конкретном обществе. Так, государство в целом как аппарат управления и отдельно его специализированные структуры, которые должны принимать адекватные решения, стремятся к максимально полному и точному знанию о противнике, к пониманию его, без чего невозможна не только победа, но и сколько-нибудь эффективное ведение войны вообще. На центры принятия военно-политических решений работают многочисленные разведывательные, информационно-аналитические и другие подобные структуры разных уровней. Они создают свой «образ», который существенно более адекватен, но и он может содержать (по разным причинам) не только неверные факты и оценки, но и мифологические элементы — как следствие влияния тех же стереотипов и идеологем»[415].

Возникает вопрос: откуда берутся эти стереотипы и идеологемы, столь сильные, что оказывают свое влияние даже на решения, принимаемые на государственном уровне?

Мифологемы возникают в результате непосредственного соприкосновения с неприятелем на поле боя и вытекающего из него опыта, передающегося затем «из уст в уста»: «Сам не видел, но слышал…» Со стереотипами несколько сложнее. Стереотип сознания — это результат целой гаммы различных факторов. В особенности это касается этнического стереотипа. «Национальные стереотипы вырабатываются в результате длительного процесса. Важными факторами его развития являются сами исторические судьбы народов, их переплетение, степень их родства, соседство, взаимоотношения на протяжении веков. Особенно сильно влияют на этот процесс войны и соперничество народов, завоевания и захваты, национальный гнет и национально-освободительное движение, взаимодействие различных социальных систем, экономическое и культурное сотрудничество, идейное и культурное взаимовлияние, совместная борьба против общего врага и пр.»[416].

О каких наиболее распространенных стереотипах идет речь? Враг всегда коварен, жесток и безжалостен. Всегда хитер и почти всегда глуп. К объективной реальности это не имеет ни малейшего отношения. Образ врага чисто виртуален. Но от того, насколько полно этот виртуальный образ впишется в объективную реальность (иными словами, насколько качественно он ее изменит), во многом зависит успех предприятия. А если, наоборот, исключить из объективной реальности образ врага, подменив его образом, ну, скажем, партнера? Думаю, для «погруженных в иллюзию» последствия будут катастрофическими. Для России, во всяком случае, в начале 1990-х гг. это обернулось подлинной катастрофой.

Однако вернемся непосредственно к теме разговора.

Как правило, исследование практически любого понятия или явления начинается с этимологии обозначающего данное понятие или явление термина. Но в наше динамичное время описание практически любого термина многократно выходит за рамки его первоначального смысла. Это способствует либо приращению знания, когда увеличение информационного наполнения раскрывает новые смысловые грани интересующего нас объекта, либо создает превращенную форму, когда описание не имеет ничего общего с тем, что описывает. Превращенная форма есть виртуальный объект, воспринимаемый на уровне обыденного сознания (и не только) как нечто вполне объективное и само собой разумеющееся. Таким образом, мы имеем не только различные полюса, но и (ввиду того что объектов много и они находятся в различных плоскостях реальности) различные уровни виртуальности. Попытаемся хотя бы в первом приближении определить структуру виртуальности, воздействующей на современное общество, с точки зрения интересующей нас темы.

Понятие «театр военных действий» — сугубо материально и реально. В военной терминологии данное понятие описывается как «обширная территория части континента с омывающими ее морями или акватория океана (моря) с островами и прилегающим побережьем континентов, а также воздушно-космическое пространство над ними, в пределах которых развертываются стратегические группировки ВС и могут вестись военные действия стратегического масштаба. Как синоним термину «ТВД» в иностранной литературе используется понятие «театр войны»[417].

Казалось бы, все понятно. Какое в таком случае отношение к ТВД имеет виртуальная реальность? Самое непосредственное. Но не будем забегать вперед. Сначала проясним ситуацию с понятием «виртуальная реальность».

В обыденном сознании данное понятие ассоциируется с информационными технологиями вообще и компьютерными «стрелялками» в частности. Сам термин введен в научную коммуникацию в начале 80-х гг. прошлого века инженером и бизнесменом Дж. Ланье, начавшим выпускать специальные компьютеры и снаряжение, позволяющее воспроизводить в интерактивном режиме стереоизображения и другие специальные эффекты, имитирующие действительную реальность[418]. Однако само понятие «виртуальность» намного глубже и многограннее той матрицы восприятия, которая в настоящее время сформирована в обыденном сознании и закреплена соответствующим термином.

Впервые понятие виртуальности применяется Фомой Аквинским еще в XIII в. в трактате «Сумма теологий». Рассуждая о сути Божественного, он утверждал, что «существует некий интеллект, который относится к универсальному сущему как акт всего сущего, и таков божественный интеллект, который есть сущность Бога, в которой изначально и виртуально все сущее предсуществует как в первой причине… Это же свойственно Богу — чтобы Его сущность нематериальным образом охватывала все, подобно тому как следствие виртуально предсуществует в причине»[419].

В современной квантовой физике данный термин означает то, что существует два типа частиц — реальные и виртуальные. Первые образуют вещество. Для вторых не выполняется соотношение специальной теории относительности между энергией, массой и импульсом[420]. Именно это свойство называется виртуальностью.

В общественных науках данный термин имеет несколько иное информационное наполнение — от экстрасенсорики до ухода от реальности в пространство, которого нет.

Итак, причем же здесь театр военных действий? Разве можно использовать пространство, «которого нет», в военных целях? Оказывается, можно, да еще как! Начнем со структуры термина. Погружения только в этимологию, то есть в поиск первоначального смысла, в данном случае совершенно недостаточно ввиду множественности толкований.

Уже наличие слова «театр» предполагает некоторую виртуальность как бы изначально. Ведь театр — это игровое пространство. Игра актеров, режиссерское видение реальности, которую необходимо продемонстрировать зрителю, и, конечно же, декорации. А иногда обходятся и без них, и даже без костюмов, соответствующих той эпохе, которую демонстрируют. Вспомним Гамлета в исполнении В. Высоцкого. В свитере и джинсах. Критики утверждают, что это было одно из лучших исполнений роли. То есть зрители все равно видят ту реальность, которую ему хотят показать, а не то, что реально находится и происходит на сцене.

Примерно то же самое и с понятием ТВД. С одной стороны, это вполне реальное пространство, на котором происходят или будут происходить вполне конкретные события. С другой стороны, главная обязанность любого военачальника, оперирующего этим понятием, сделать все возможное (и невозможное!), чтобы противник воспринимал это пространство и события, на нем происходящие, не такими, каковыми они являются на самом деле. Средства, применяемые для решения этой непростой задачи, могут быть самые различные. Общий смысл всего комплекса сопутствующих мероприятий описывается термином «информационное противоборство». В более широком смысле речь может идти об информационной войне.

Принято считать, что информационная война, да и не только она, а все, что связано с информацией, является атрибутом современности. Но довольно известное изречение, что главная победа дьявола состоит в том, что в него перестали верить, говорит о том, что подобная война идет чуть ли не с начала времен. Разумеется, исследуя данную проблематику, мы не будем углубляться в столь далекие времена. Речь даже не о самой войне, которая, вполне вероятно, идет непрерывно не одно тысячелетие. Просто попытаемся представить, что кроме «обширной территории части континента с омывающими ее морями…» и т. д. в понятие ТВД входит нечто, что нельзя «потрогать руками». И именно это пространство подвергается воздействию в первую очередь. Если в этом пространстве сражение проиграно, то все остальное — дело техники, в том числе военной.

И здесь мы вновь сталкиваемся с проблематикой техногенного общества, рассмотренной ранее. Дело в том, что весь комплекс мероприятий, подразумевающий проведение специальных операций в информационном пространстве, в наше время под силу лишь субъектам, достигшим определенной стадии технологического развития. Либо субъектам, претендующим на техническую помощь в данном вопросе некоего третьего, заинтересованного субъекта (или силы), такой стадии достигшего (достигшей). Например, информационная кампания Грузии во время известных событий в августе 2008 г. как минимум на порядок превосходила технологические возможности самой Грузии. О современной Украине и говорить нечего. Технологический потенциал этого государства строго равен нулю. И тем не менее… Эта стадия развития обозначается на сегодняшний день термином «техногенное общество». Об этом мы уже говорили. Зафиксируем главное. Уровень развития, обозначенный как «техногенное общество», в существующей парадигме развития недостижим в принципе. По крайней мере, именно это следует из многих работ «Римского клуба»[421]. Очевидно, что данный путь тупиковый. Это понимают и на Западе, и на Востоке. Следовательно, возникает острое желание изменить парадигму развития желаемым для себя образом. Но что такое парадигма развития? Вопрос, казалось бы, риторический, но ответ на него представляется важным, так как помогает лучше понять и описать суть происходящих событий.

Итак, парадигма (греч. παράδειγμα — «пример, модель, образец»). Философский энциклопедический словарь описывает данный термин как «1) понятие, используемое в античной и средневековой философии для характеристики взаимоотношения духовного и реального мира; 2) теория (или модель постановки проблемы), принятая в качестве решения исследовательских задач»[422]. Представители западной научной школы определяют парадигму как «группу фундаментальных предположений, формирующих для научного сообщества картину мира — общую систему взглядов, каркас, определяющий правила, при помощи которых рассматривается объект исследования»[423].

Соответственно, парадигма развития — это «группа фундаментальных предположений» по формирования образа будущего, приемлемого для того субъекта, который этот образ формирует. Отсюда вытекают цели и задачи.

Вот только цели и задачи у Совокупного Запада и Совокупного Востока (назовем это так) диаметрально противоположные.

Если нам (ведь Россия сегодня явочным порядком становится лидером Совокупного Востока) нужен мир справедливости и равноправного партнерства, то Совокупный Запад устроит только система господства и подчинения. Но, как выяснилось, у Запада для реализации данной программы нет достаточной ресурсной базы. Значит, ресурс необходимо где-то взять. Или отобрать у конкурента. Да хоть бы и у союзника, если конкурент слишком зубастый.

Но допустим, что биосфера Земли достаточно пластична, чтобы справиться и не с такими нагрузками. Мало ли что прогнозируют ученые! В середине XIX в. вполне серьезные деятели науки утверждали, что при сохраняющихся темпах роста Москва через сто лет (то есть к середине 50-х гг. прошлого века) будет погребена под двухметровым слоем конского навоза. Однако мы благополучно пережили опасный рубеж, а обещанный «навозный апокалипсис» так и не наступил.

Посмотрим на проблему с другой стороны. Если ВСЕ общество станет техногенным с точки зрения данного определения, то есть 80 % населения планеты будут заняты в сфере услуг, кто «гайки крутить будет»? Кто будет все это обеспечивать? Следовательно, техногенное общество в принципе не может быть гомогенным. Для его существования и функционирования необходимо нетехногенное общество. Этакие совмещенные пространства, одно из которых является подчиненным по определению. Но есть и третий взгляд на данную проблему.

Если все общество станет техногенным, то «золотому миллиарду» придется «поделиться» ресурсами, и не только материальными. Под вопрос ставится существующий на Западе образ жизни, «общечеловеческие ценности» и много чего еще. И это уже происходит. Прямо на наших глазах. Только сверхдинамичное развитие Китая и Индии уже создало совокупному Западу нешуточные проблемы в плане поддержания привычных стандартов жизни. А ведь свое слово еще не сказали Латинская Америка, Африка. Следовательно, сама возможность подобного развития событий в принципе не приемлема для сегодняшних лидеров прогресса. А значит, этому необходимо противодействовать любыми способами. Впрочем, об этом уже упоминалось. Как и о том, что до недавнего времени одним из самых простых и эффективных способов подобного торможения была война. «Одним из…», потому что сегодня подобных способов много. И не все они связаны с военным насилием, несмотря на то что военная сила продолжает играть значительную роль в мировой политике, кто бы что ни говорил по этому поводу. Бог (бог войны, надо полагать) по-прежнему на стороне больших батальонов.

Однако две мировых войны, выпавшие на долю человечества за одно столетие, продемонстрировали поразительный феномен: технологическая и военная мощь участников этих конфликтов (в том числе и потерпевших сокрушительное поражение), несмотря на все жертвы и издержки, возросла в разы. Означает ли это, что война перестала быть эффективным способом сдерживания прогресса? Нет. Не означает. Просто она стала иной. Здесь самое время еще раз вспомнить классическое определение войны как «продолжение политических отношений другими средствами» и способ «навязать противнику свою волю и лишить возможности сопротивляться».

Необходимо признать, что «лишить врага возможности сопротивляться» можно различными способами и средствами, в том числе и не военными. Другими словами, современное развитие коммуникационных технологий и достижения в области информатики позволяют (если перефразировать Клаузевица) вести войну, не прибегая к вооруженной борьбе или прибегая к ней в крайне ограниченных масштабах.

Утверждая, что война стала иной, часто приходится сталкиваться с некоторым непониманием, даже в среде военных. Дело в том, что понятие войны как таковой зачастую подменяется понятием вооруженной борьбы. А это разные вещи. Вооруженная борьба является лишь частью войны, притом в последнее время не самой значительной. Вооруженная борьба — это своего рода вершина айсберга. Все остальное скрыто в иных измерениях и для непосвященного как бы и не существует. На самом деле войны начинаются задолго до того, как начнут стрелять пушки, и далеко не всегда заканчиваются с последним выстрелом. Что же именно изменилось в приемах и способах ведения войны в современную эпоху?

Самое важное, на наш взгляд, то, что война переместилась в виртуальное пространство. Во-первых, технологические революции и вызванные ими «процессы, характеризующие постиндустриальное общество, коренным образом изменили смысл военных противостояний и конфликтов, переместив их из традиционного геополитического пространства в киберпространство, образуемое потоками знаков, идей, товаров и людей, размывающими все традиционные границы»[424]. Во-вторых, само киберпространство (или виртуальная реальность) становится ареной ожесточенных сражений.

Заговорив об иных измерениях, мы снова возвращаемся к теме виртуальности. Начнем с самого простого уровня, то есть уровня непосредственного применения в привычном контексте.

Вспомним, например, недавнюю американо-иракскую войну. «Система обнаружения и распознавания «друзей» и «врагов» «Эгида», стоявшая на кораблях американского флота, обеспечивала одновременное автоматическое обнаружение и уничтожение 200 целей под водой, на воде и в воздухе, а размещенные на спутниках базы данных о военных объектах противника и лазерное наведение управляемых ракет и снарядов практически исключали даже обычный визуальный контакт с противником. «Враг» существовал только на экранах, и реальная война (кроме своих последствий) мало чем отличалась от ее компьютерного моделирования. Значительное число зрителей Си-эн-эн восприняли войну как гигантское телешоу»[425]. Назовем этот уровень тактическим, когда при помощи киберпространства непосредственно ведутся боевые действия.

Следующий уровень можно охарактеризовать, используя военную терминологию, как оперативно-тактический, когда само киберпространство становится полем боя. Так, военным действиям в Югославии и Ираке (а также в Афганистане и др.) предшествовала многомесячная (а по отношению к Ираку — многолетняя) информационная война. Все средства массовой информации, от газет и телевидения до интернета (плюс компьютерные «стрелялки», что немаловажно, где образ врага визуализируется непосредственно), были задействованы на создание образа врага. «Информационные мины», заложенные в основание экономической и идеологической сферы противника, оказывают разрушительный эффект ничуть не меньший, чем прямые бомбардировки, а по некоторым оценкам специалистов — гораздо больший. Приведу небольшой пример такой «мины», а именно некоторые выдержки из известной книги Дж. К. Гелбрайта «Справедливое общество»: «…Сегодня наиболее жаркие споры ведутся вокруг величайшего заблуждения. В условиях современной экономической и политической системы определение понятий с идеологических позиций представляет собой попытку ухода от необходимости осмысливать то или иное явление, подмену конкретного решения в конкретной ситуации расплывчатыми, расхожими фразами[426]…Ведь именно информация о изобилии и разнообразии материальных благ в странах Запада, дошедшая до жителей стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза благодаря телевидению и другим современным средствам связи, в немалой степени способствовала разрушению коммунистических режимов в этих государствах»[427]. Автор этих строк во многом, если не абсолютно, прав. Информации, то есть потоку знаков, символов и образов, удалось сделать то, что оказалось не под силу германскому вермахту.

Однако вернемся к военным действиям. Если в них все же возникает необходимость, то они, широко разрекламированные и показанные в прямом эфире, все больше производят впечатление хорошо отрежиссированного театрализованного представления. Ибо реально воевать уже не с кем. Противник уничтожен. И неважно, на поле боя пала армия или просто разошлась по домам, получив приказ своих командиров, с которыми заранее была проведена соответствующая работа. Либо, не получив никакого приказа, из единого организма превратилась в конгломерат дезориентированных, ничего не понимающих людей. Вспомним: ни в Югославии, ни в Ираке американская армия не встретила практически никакого сопротивления. Я уже не говорю о крушении СССР и коммунистической системы в целом (и издержках, связанных с ним), которое произошло вообще без единого выстрела. К мастерству солдат и полководческому таланту генералов (которые, несомненно, имеют место) это не относится. Воевать там действительно было не с кем. А в нашем случае и незачем. К сожалению!

Но и это еще не все. Есть и более фундаментальный уровень (или уровни). В августе 1918 г. в Лондоне состоялась общесоюзническая конференция по пропаганде. Она явилась первым в истории международным форумом по теории и практике пропаганды в военных целях[428]. Обобщив материалы конференции, один из военных теоретиков, англичанин П. Г. Уорбертон, заявил следующее: «В нынешние времена основной задачей в войне является не уничтожение вооруженных сил противника, как это было раньше, а подрыв морального состояния населения вражеской страны до такого уровня, чтобы оно заставило свое правительство пойти на мир»[429]. При этом он утверждал, что военных пропагандистов следует готовить под видом рекламных агентов и журналистов.

Начиная с 1918 г. данная работа поставлена, что называется, на «промышленную основу». Это, выражаясь военным языком, только оперативный уровень. Есть и стратегический.

На этом уровне основным оружием являются не танки, авиация, не армия вообще, а манипулирование нелинейными процессами, создание конструируемого хаоса (усиление критичности, согласно американской терминологии). С 80-х гг. XX в. в оборот военного стратегирования начинают входить идеи, связанные с развитием нелинейной теории систем. Эти идеи, выдвинутые нелинейной термодинамикой, теорией катастроф, синергетикой, теорией фракталов, теорией неравновесной самоорганизации и т. д., иногда объединяют под общей шапкой «науки о нелинейной сложности», или «науки о хаосе». Согласно основным положениям этой науки (точнее, системы наук), существуют сложные системы в состоянии «неравновесного порядка», которые при слабых воздействиях способны почти мгновенно обрушиваться в хаос. И существуют системы в состоянии «детерминированного хаоса», которые при слабых воздействиях могут самоорганизоваться в относительно устойчивый порядок[430]. Оба этих процесса возможны лишь при условии, что в системе существуют (или привносятся) специфические зародыши хаоса или порядка, называемые аттракторами.

В 1984 г. в США под эгидой Пентагона и Госдепа США был создан некий «Институт Санта Фе». Одна из главных целей проводимых в нем исследований — это использование теории управляемого хаоса для разработки механизмов и методов обеспечения гиперконкурентного доминирования и успешного решения прикладных военно-политических задач США на мировой арене[431].

Одним из его основателей стал знаменитый физик, автор теории кварков и нобелевский лауреат Мюррей Гелл-Манн. Теоретическим фундаментом деятельности института стали работы Ильи Пригожина («Порядок из хаоса»), Митчела Уолдропа («Сложность: новая наука на рубеже порядка и хаоса») и Стивена Левина («Сложность: жизнь на грани хаоса»). Главная цель — адаптация теории к прикладным военным задачам[432].

На одной из «открытых» конференций, в 1996 г., в числе основных докладчиков были Мюррей Гелл-Манн, Збигнев Бжезинский, Карл Билдер, Джеймс Розенау, Роберт Максфилд, Алан Байерхен, Стивен Манн (имена говорят сами за себя). Примеры названий докладов: «Реакция на хаос. Стивен Манн», «Клаузевиц, нелинейность и значение образного ряда. Ален Бейерчен», «Хаос, сложность и война» и др. В докладе «Реакция на хаос» Стивен Манн говорит буквально следующее: «Для достижения подлинной глобальной критичности — процесс, который мы наблюдаем в XX веке, необходимы следующие предпосылки: эффективные методы транспорта; эффективные методы массового производства; большая свобода экономической конкуренции; повышение экономических стандартов, вытесняющих идеологию (когда борьба за выживание выиграна, для идеологии не остается места); эффективные массовые коммуникации и повышение ресурсных потребностей»[433]. А вот небольшая цитата из доклада Алена Бейерчена: «Коннотация нелинейности заключает в себе смесь угрозы и возможности. Нелинейность может генерировать нестабильности, разрывности, синергизмы и непредсказуемости. Но она также отдает должное гибкости, адаптабельности, динамическим изменениям, инновации и оперативности. Вот почему имеется серьезный метафорический потенциал в образах и идеях, эманируемых новыми науками»[434].

Там было высказано еще много интересных мыслей и идей, но главный вывод ясен. Гуманистические рассуждения Дж. К. Гелбрейта переведены на язык конкретной инструкции.

На основании вышесказанного можно сделать вывод, что посредством последних достижений в области фундаментальной науки создаются виртуальные модели для различных регионов планеты, в рамках которых традиционные социумы не в состоянии нормально функционировать и развиваться. Остальное, как говорится, дело техники.

Напрашивается вполне естественный вопрос: не создана ли виртуальная модель глобального масштаба? Очень хочется ответить отрицательно. Ведь такие модели не создаются «просто так». Они создаются «ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ…».

А, собственно говоря, для чего? Если создана виртуальная модель будущего и она достаточно привлекательна для тех, кто ее создал, но никак не проистекает из настоящего, то настоящее необходимо подкорректировать или изменить желаемым образом. Другими словами, подменить реальность виртуальностью. О том, как это делается невоенными способами и какова в этом процессе роль вооруженных сил, достаточно подробно и аргументированно изложено в некоторых работах С. Е. Кургиняна[435]. Но ведь формирование будущего — процесс объективный. Фантастику-то зачем примешивать? Увы, именно фантастика и рисует привлекательные модели этого самого будущего. И не стоит относиться к этой проблеме легкомысленно: мол, беллетристика… Это в первую очередь опережающее отражение реальности. Технологические матрицы Ж. Верна сработали все до единой. Фантастика Г. Уэллса, братьев Стругацких — вообще отдельная тема. А социальные матрицы? Достаточно прочитать «Бетономешалку» Р. Шекли, или «451 градус по Фаренгейту» — научно-фантастический роман-антиутопию Р. Брэдбери, изданный в 1953 г., а потом просто выглянуть в окно… Или полистать иностранную прессу.

В логической связке «если — то» константой является… что? Нет в ней констант. Но сегодняшнее «если» — это вчерашнее «то». Оно уже свершилось, а история, как известно, не имеет сослагательного наклонения. Но «если нельзя, но очень хочется, то можно». Значит, для воздействия на сегодняшнее «если» необходимо разорвать историческую связь времен, духовную преемственность поколений. То есть сначала начать стыдиться своей истории, а потом напрочь забыть ее. В этом случае «сегодня» уже не будет детерминировано «вчера». Как в компьютерной «стрелялке». Что-то не получилось — перезагрузился, и можно продолжить. Кто-либо возьмется утверждать, что это не происходит здесь и сейчас? Мало сегодня говорят о «перезагрузке», о «новом формате отношений», «о мире, основанном на правилах»? А на Украине массово уничтожают книги на русском языке. И памятники, в том числе и исторические. И не только там. Только это уже не фантастика. Это не виртуальный образ реальности, а самая что ни на есть объективная реальность, подкрепленная фундаментальной наукой. Ведь любой процесс протекает только в рамках заданных условий. А условия вполне поддаются коррекции, в том числе и кардинальной.

В настоящее время в военную терминологию прочно входит термин «информационно-ударная группировка». Ударная составляющая по-прежнему необходима, так как нет полной уверенности, что 100 % населения и армии «объекта воздействия» полностью парализованы информационной составляющей. Да и затраты необходимо оправдать. Воевать и сегодня приходится по-настоящему. И погибают в таких войнах всерьез. Но то, что все военные конфликты XXI в. проходят в искусственно созданной информационной среде (то есть в виртуальной реальности), представляется несомненным. Возникает вполне закономерный вопрос: что со всем этим делать?

Наиболее простым (по форме, но не по сути) ответом (или путем решения проблемы) может быть только один — проснуться. Другими словами, обрести утраченную субъектность. А это предполагает очень многое. Это предполагает признание многих неприятных вещей. В том числе — и в первую очередь — на личностном уровне. И практические выводы, вытекающие из данного признания. И претворение их в жизнь. Что поделать, реальность всегда намного суровее и жестче, чем ее виртуальный образ, какими бы мрачными красками он нарисован ни был. Но в том-то и проблема, что и в этом случае виртуальность, во всем своем многообразии, никуда не денется. Она так и останется важнейшим фактором управления объективными процессами формирования будущего. Ни много ни мало. И коль скоро виртуальность стала ареной ожесточенных сражений, сдавать этот ТВД нельзя. Его нужно защищать всеми имеющимися силами и средствами. В противном случае защищать придется уже вполне конкретное, реальное пространство под названием «Россия». И в случае неудачи (не дай Бог, конечно!), перезагрузиться не получится. Даже в виртуальном пространстве объективные процессы, пусть и поддающиеся коррекции, хотя бы теоретически сохраняют свою актуальность и вполне могут привести к необратимым последствиям.

Но вот мы (в смысле — Россия) проснулись. Не все и не везде, но многие. Очень многие. И не только в России. А все «цивилизованное человечество» продолжает пребывать в плену собственных иллюзий. И что дальше? Такая разбалансировка чревата серьезными последствиями.

Тогда есть второй путь, а именно: заставить это самое «цивилизованное человечество» столкнуться с суровой реальностью лицом к лицу. И это уже делается. Столкнулись, да еще как! Но вот просыпаться и обретать утраченную субъектность не торопятся. Да и не позволят им ее обрести. Гораздо проще указать на виновника всех бед (конечно же, это Россия, не желающая подчиняться правилам!), дать в руки оружие и направить по уже не раз хоженному пути.

Тогда остается третий путь — ultima ratio regis. «Последний довод королей». Заставить наших оппонентов проснуться силой оружия, коль другие доводы не воспринимаются. Немцы в свое время начали просыпаться после Сталинграда. И не только они. После Курска процесс пошел активнее. Когда же Красная армия подошла к Зееловским высотам, не до сна было уже всем. Как будет в этот раз — посмотрим. Ждать, судя по всему, осталось не так уж и долго.