Дата нападения Германии на Советский Союз была выбрана отнюдь не случайно. Начало кампании было рассчитано таким образом, что пришлось на самый разгар строительных работ по оборудованию линии укрепрайонов по новой государственной границе и разработку нового мобилизационного плана. То есть войска в новых местах дислокации занимались чем угодно, только не боевой подготовкой, а штабы зачастую не имели ни малейшего представления, где находятся те или иные части и подразделения. Это было время максимально возможной неразберихи как в войсках, так и в штабах всех уровней.

После включения в состав СССР Западной Украины и Западной Белоруссии мы получаем территорию, которую крайне сложно в обозримо приемлемые сроки освоить в оперативном отношении. Присоединение Прибалтики и Бессарабии к СССР в 1940 г. делало эту задачу неразрешимой в принципе. Однако обо всем по порядку.

Дело в том, что вся система мобилизационного развертывания войск в приграничных округах на особый период (войну то есть) несколько отличалась от мобилизационных мероприятий в округах внутренних. Укрепрайоны играли не только роль оборонительной линии, но и были весьма значительным элементом мобилизационной системы. «Укрепленный район (УР) — район (полоса) местности, оборудованный системой долговременных и полевых фортификационных сооружений с заблаговременно подготовленными системами огневого поражения противника, противовоздушной обороны, инженерных заграждений и подготовленный для длительной и упорной обороны специально предназначенными войсками самостоятельно или во взаимодействии с общевойсковыми формированиями (войсками полевого заполнения), соединениями (частями) родов войск, спец. войск, авиацией, а на приморских направлениях и с силами флота»[299]. Задача УР — «отразить внезапное нападение противника, удержать занимаемую полосу (участок) обороны и обеспечить организованное выдвижение, развертывание и вступление в сражение войск приграничного военного округа (подошедших оперативных резервов)»[300]. С объявлением мобилизации все части и подразделения УРа переходили на штаты военного времени[301].

Первые укрепленные районы (УРы) — Псковский, Полоцкий, Минский, Мозырский, Коростенский, Новгород-Волынский, Летичевский, Могилев-Ямпольский, Киевский, Рыбницкий, Тираспольский и др. — начали создаваться на западных границах еще до 1938 г. Они имели в общей сложности 3196 оборонительных сооружений, а занимали их 25 пулеметных батальонов, насчитывавших 18 тыс. человек[302]. В 1938–1939 гг. началось строительство еще восьми укрепрайонов: Островского, Себежского, Слуцкого, Шепетовского, Изясловского, Старо-Константиновского, Остропольского и Каменец-Подольского[303].

В связи с изменением западной границы работы по строительству восьми УРов были прекращены, хотя уже было построено из бетона 1028 сооружений. Более того, укрепрайоны Ленинградского, Западного и Киевского округов (за исключением трех) упразднялись как утратившие оперативную ценность[304].

Отдельно следует упомянуть о мобилизационной готовности Красной армии накануне войны. Изменения, произошедшие на западной границе, а именно исчезновение вероятного противника (Польши), его гарнизонов, военных объектов и т. д., значительное пополнение мобилизационного ресурса приграничных округов за счет населения присоединенных территорий, изменения мест постоянной дислокации большого количества частей и соединений Красной армии, потребовали разработки и введения в действие нового мобилизационного плана.

Мобилизационное планирование — дело сложное и трудоемкое. Только на составление и разработку необходимой документации уходит до полутора лет. А дальше начинается практическая работа: составление планов мобразвертывания, рекогносцировка местности, оборудование новых мест постоянной дислокации, запасных и временных районов сосредоточения, строительство полигонов, дорог, организация взаимодействия с органами местной власти (которую саму еще организовать нужно было), уточнение планов по результатам «работы в поле» и т. д. И это только военная составляющая. А есть еще и народно-хозяйственная. Учет наличного имущества и ресурсов, составление нарядов на выделение конского состава, подвод, автотранспорта, доведение нарядов до исполнителей, вручение мобилизационных предписаний. Далее следует планирование эвакуационных мероприятий и многое другое. Одним словом, реально новый мобилизационный план начинает действовать года через три после принятия решения о его разработке. Это в идеале. На практике — лет пять. Не было у нас пяти лет. И руководство страны это прекрасно понимало.

В 1940 г. по всей государственной границе развернулось строительство 11 укрепрайонов, а в 1941 г. — еще девяти. Среди них такие крупные, как Ханко, Шяуляйский, Каунасский, Алитусский, Гродненский, Осовецкий, Замбровский, Брестский, Владимир-Волынский, Струмиловский, Рава-Русский, Перемышльский, Ковельский, Верхне-Прутский, Нижне-Прутский. Кроме того, велись подготовительные работы по созданию Дунайского, Одесского и Черновицкого УРов[305]. Но мы явно не успевали.

Следует заметить, что уже в ходе военных действий германским войскам не удалось прорвать ни один УР, который войска успели занять[306]. Но в условиях отсутствия единой системы это не сыграло практически никакой роли.

Историки часто задаются вопросом: почему Гитлер не напал на Англию, ограничившись бомбардировками и действиями на морских коммуникациях? С одной стороны, вся континентальная Европа была в полном распоряжении Гитлера и, нужно отдать ему должное, он довольно грамотно распорядился приобретенным имуществом. С другой стороны, Англия оставалась центром пусть во многом формального, но все же сопротивления. В Западной Европе оно не сыграло сколько-нибудь заметной роли, о чем недвусмысленно заявил на Нюрнбергском процессе бывший имперский министр вооружений и боеприпасов А. Шпеер[307], но в Восточной Европе сопротивление было. Возможно, многое прояснили бы документы, связанные с загадочным полетом Гесса в 1941 г., но Англия свято хранит свои тайны и военные архивы открывать не торопится.

Много позднее, после разгрома 6-й полевой армии вермахта в Сталинграде и пленения генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, из его допросов стало ясно: высадка на Британские острова никогда не планировалась[308]. Сам план «Морской лев» был необходим как стратегическая дезинформация. К тому же реальных шансов на успешную высадку на Британские острова у Германии не было. Паритет в авиации и подавляющее превосходство на море делало эту задачу невыполнимой в принципе. Кроме того, Германия испытывала серьезные внутренние трудности. Ее промышленность была на грани коллапса, стратегические запасы продовольствия таяли буквально на глазах. Да и британская разведка не дремала.

В 1963 г. в США была опубликована книга о деятельности во время Второй мировой войны английского разведывательного центра в Нью-Йорке, которым руководил миллионер-канадец Уильям Стефенсон, поддерживавший тесный контакт с Черчиллем. Автор книги, бывший сотрудник этого центра, пользовавшийся его документами, сообщает, что весной 1941 г. английский разведывательный центр вместе с американским Федеральным бюро расследований подсунул посольству Германии в Вашингтоне материал, который гласил: «Из в высшей степени надежного источника стало известно, что СССР намерен совершить… военную агрессию в тот момент, когда Германия предпримет какие-либо крупные военные операции». По мнению английских разведчиков, это был «дезинформационный материал стратегического значения»[309].

Таким образом, А. Гитлеру не оставалось ничего другого, как сосредоточить свои усилия на Востоке.

Итак, очередной этап Большой Игры был сыгран. И сыгран неплохо. Игрок делает следующий ход. Причем в данном случае речь идет вовсе не о Гитлере. С ним-то как раз было все ясно. С началом военных действий на Восточном фронте его игра в политическом плане была закончена, о чем более чем красноречиво свидетельствует радиообращение сэра Уинстона Черчилля 22 июня 1941 г., посвященное нападению Германии на Советский Союз.

На этой речи хотелось бы остановиться более подробно. Черчилль предлагал СССР помощь в войне против Германии. Это был очень сильный ход, сделанный весьма искушенным и опытным игроком. И очень опасным противником. В этом И. Сталин не сомневался ни одной секунды. Формальный союз против общего врага ничего не менял в глобальном противостоянии двух взаимоисключающих проектов развития. В своем радиообращении сэр Уинстон сказал: «Нацистскому режиму присущи худшие черты коммунизма. У него нет никаких устоев и принципов, кроме алчности и стремления к расовому господству. По своей жестокости и яростной агрессивности он превосходит все формы человеческой испорченности. За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает.

Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры…» и т. д.[310]

Текст выступления говорит сам за себя. Казалось бы… но стоит обратить внимание на первую фразу. Она поистине гениальна. О ком говорит премьер-министр? Учитывая обстоятельства, в которых эти слова были произнесены перед миллионами радиослушателей, вполне понятно о ком — о фашизме. И то, что фашизму присущи лишь «худшие черты коммунизма», указывает на то, что Черчилль понимал фундаментальную разницу между двумя режимами[311]. Так это У. Черчилль! Мало ли что он там понимал. Само построение фразы позволяет развернуть ее смысл в любую сторону. Именно это и будет сделано, но позднее. И не сэром Уинстоном. Но и сам он тоже еще много чего скажет.

Обратим внимание на ряд событий и высказываний, предваривших историческое выступление британского премьера, а также последовавших сразу после него. Они весьма показательны.

Незадолго до начала войны Сталину была доложена стенограмма заседания американского правительства, из которой следовало: если войну «спровоцирует» Советский Союз, то США будут сохранять нейтралитет[312]. Молчание официального Лондона по поводу более чем загадочного полета Гесса давало дополнительную пищу для размышлений. Разведка неоднократно докладывала советскому вождю о стремлении правящих кругов Лондона сблизиться с Германией и одновременно столкнуть ее с СССР, чтобы отвести угрозу от Британской империи. Имеется в виду организованные по инициативе Лондона секретные переговоры между представителями британской правящей элиты сэром Горасом Вильсоном и др., с одной стороны, и представителем имперского Министерства по исполнению четырехлетнего плана Карлом Вольтатом — с другой, в августе 1939 г.[313]

Сталин также знал содержание телеграмм Криппса в МИД Англии после беседы с Вышинским 18 апреля 1941 г. Криппс писал: «…Наиболее сильным противовесом является страх, что мы можем заключить сепаратный мир при условии эвакуации немцами оккупированной ими территории в Западной Европе и предоставить Гитлеру свободу рук на Востоке. Я отдаю себе отчет, что это весьма деликатный вопрос для проработки по косвенным каналам. Тем не менее я считаю его самой ценной картой в весьма трудной игре, и, вероятно, некоторые средства для использования такой карты будут найдены. Советский талант в приобретении информации через нелегальные каналы хотя бы на этот раз может быть использован нами в свою пользу»[314].

Спровоцировать войну, то есть предпринять хоть что-нибудь в ответ на беспрецедентное сосредоточение германских войск у наших границ, Сталин не мог. Вернее, не имел права. Любые наши действия в этом направлении, не говоря уже о мобилизации, неизбежно были бы расценены великими державами как акт агрессии. В то же время он не сомневался, что великие державы так или иначе выступят против Гитлера, а следовательно, помогут СССР. Войну на два фронта Германия выдержать не могла ни при каких обстоятельствах. Прекрасно отдавая себе отчет в том, чего на самом деле стоит союз с Англией и Америкой, Сталин также понимал — других вариантов нет. Таким образом, даже зная точную дату нападения, само нападение мы вынуждены были встретить «со связанными руками». Это была цена будущей коалиции.

Несмотря на массу документальных источников, опубликованных сегодня достаточно широко и свидетельствующих о потоке дезинформации как со стороны союзников, так и со стороны Германии, которая якобы дезориентировала советское руководство и вызвала недоверие Сталина к данным советской разведки о готовящемся нападении Германии на СССР, трудно поверить, что Сталин действительно попался на эту «удочку». Двести с лишним дивизий не сосредоточивают на границе только лишь с целью «войны нервов». Если бы это были только немецкие дивизии — еще куда ни шло. Но у наших границ находились финские и румынские войска. Боеприпасы складировались непосредственно у орудий. Предположить, что Сталин не верил и этому, значит усомниться в его адекватности, что заведомо неверно. Значит, причина была в другом. И причина весомая.

На фоне очевидного бездействия в западных приграничных округах, говорившего о том, что дезинформация всех мастей и калибров сработала, уже не первый месяц проводилась скрытая мобилизация всего народно-хозяйственного комплекса страны. В этих условиях выигрыш во времени хотя бы в один день — уже успех. Уже на второй день войны, то есть 24 июня, был создан Совет по эвакуации при СНК СССР. В его задачу входила организация и руководство работой по эвакуации промышленных предприятий на Восток страны. За два месяца было эвакуировано 2593 промышленных предприятия (в том числе 1523 крупных), эвакуировано до 30–40 % их персонала[315]. Это была титаническая задача, масштабы которой сегодня даже трудно представить. Разумеется, ее выполнение сказалось на производстве средств вооружения, техники, другой продукции, необходимой фронту и стране. Выпуск продукции снизился, особенно в октябре — ноябре 1941 г., но не прекратился. Уже к декабрю началось наращивание темпов выпуска продукции. Все это общеизвестные факты. Но именно «общеизвестность» порой играет с нами злую шутку. Возникает вопрос: куда все это вывозили?

Факт успешной эвакуации, осуществленной в кратчайшие сроки, сам по себе не говорит ни о чем. За два-три месяца в чистом поле производство не наладить. Никакой энтузиазм, никакие репрессии не помогут. Это физически невозможно. Перевезенное оборудование, станки, сборочные линии, складские помещения и многое другое должно располагаться и монтироваться в строгом соответствии с технологическими циклами, характерными для каждого в отдельности взятого предприятия. Кроме того, нужны были дополнительные энергетические мощности, подъездные пути, хоть какое-нибудь жилье для персонала и т. д. Но именно это и было сделано. Следовательно, эвакуировали не куда-нибудь на Восток, а согласно ранее разработанным и утвержденным планам. Значит, такие планы были? Разумеется, были. Более того, они выполнялись.

Предвидя такое негативное развитие событий в будущем, на Востоке страны строились предприятия-дублеры. Завершение их строительства возможно было не ранее 1942–1943 гг. или даже позднее[316]. Но этого, по большому счету, и не требовалось. Достаточно создать площадки, развернуть промышленную базу и наладить инфраструктуру. Этим и занимались. О какой растерянности в первые дни и недели войны можно вести речь в этом случае? О каком неверии Сталина данным разведки? А ведь прибывающие грузы кто-то должен был встречать (и встречал), распределять, руководить разгрузкой, дальнейшей транспортировкой, сборкой. Следовательно, часть персонала была эвакуирована заранее, то есть еще до начала военных действий. Ведь нужны были не просто люди. Их и на местах хватало. Нужны были люди, компетентные именно в данном вопросе, применительно к конкретному предприятию или учреждению.

Кроме того, эвакуировались не только заводы. Эвакуации подлежали библиотеки, музеи, научно-исследовательские институты, лаборатории и конструкторские бюро со всей научно-технической базой. Для этого нужны были паровозы, тысячи паровозов и десятки тысяч вагонов, непосредственно задействованных для эвакуации, графики движения, ремонтные средства, как подвижные, так и стационарные, располагавшиеся на маршрутах следования. И все это мгновенно, по директиве Совета по эвакуации? Но ведь так не бывает. Следовательно, не только знали, но и готовились. Начиная как минимум с 1926 г. Серьезно и целенаправленно[317].

Однако здесь возникает серьезный вопрос: а как же армия? Выходит, руководство страны и лично Сталин бросили приграничные округа на произвол судьбы? Выходит, кадровая армия была принесена в жертву промышленной мобилизации, так как это отвечало стратегическим интересам в долговременной перспективе? Вполне допускаю, что кому-то хотелось бы получить утвердительный ответ. Однако это не так.

Во-первых, кадровая армия для того и предназначена, чтобы сдерживать войска противника в приграничных районах, давая возможность руководству страны собраться с силами, развернуть армии второго стратегического эшелона до штатов военного времени, провести мобилизацию, эвакуационные мероприятия и т. д.

Во-вторых, не стоит забывать о настроениях в Вашингтоне и Лондоне. Возможный нейтралитет Америки, о котором упоминалось выше, почти автоматически означал сепаратный мир Англии с Германией. Так что никаких резких телодвижений на западной границе мы себе позволить не могли в принципе.

В-третьих, никакой, даже самый лучший, план не выдерживает столкновения с реальностью. А у нас, позволю напомнить, их не было вовсе. И командующим приграничными округами приходилось пользоваться старыми, давно утратившими актуальность, но формально не утратившими свою силу. Тем не менее руководство страны было вправе надеяться на то, что командование данных округов исполнит свои должностные обязанности, исходя из реальной обстановки. Удалось же генерал-полковнику Кирпоносу сохранить авиацию Киевского особого военного округа. Бомбовые удары немцев пришлись по пустым аэродромам. Да, положение в приграничных округах, преобразованных с началом военных действий во фронты, сложилось очень серьезное. Но вот катастрофическим оно было только в зоне ответственности Западного фронта. Это было единственное направление, на котором немцами был достигнут стратегический успех. На остальных стратегических направлениях, несмотря на подавляющее превосходство противника на направлениях главных ударов и тяжелейшие потери в живой силе и технике, которые с первых дней войны несла Красная армия, дела у немцев шли далеко не блестяще. По крайней мере не так, как они рассчитывали.

Следовательно, руководство страны и армии делали все, что вообще можно делать в подобных условиях. И делало это правильно. Вот хорошо или плохо — это уже другой вопрос. Но автор не считает себя вправе даже ставить его в какой-либо форме, так как это просто неэтично. Легко спустя десятилетия рассуждать об ошибках и просчетах командования того же Западного фронта, сидя в теплом кабинете. Или о просчетах руководства страны и лично Сталина, буквально тонувшего в потоках противоречивой информации, поступавшей из самых надежных и проверенных источников. А вот представить себя на их месте…

Тем не менее, несмотря на тяжелейшее положение войск и катастрофу, постигшую Западный фронт, армия свою задачу выполнила, обеспечив возможность проведения мобилизации и эвакуационных мероприятий в масштабах страны, что и сыграло в конечном итоге решающую роль.