«Спровоцировать» СССР не удалось, и великим державам пришлось определяться с позицией, так как игра, по их мнению, вступала в завершающую фазу. За неделю до нападения Германии на СССР У. Черчилль писал Ф. Рузвельту: «Судя по сведениям из всех источников, имеющихся в моем распоряжении, в том числе и из самых надежных, в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию. Главные германские армии дислоцированы на всем протяжении от Финляндии до Румынии, заканчивается сосредоточение последних авиационных и танковых сил»[318].

21 июня, прогуливаясь по крокетной площадке в саду Чекерса, У. Черчилль делился своими мыслями со своим личным секретарем Колвиллом. «Надежды Гитлера, — говорил Черчилль, — заручиться содействием правых в Англии и США, упования на их помощь в войне с СССР, ошибочны. Наоборот, Англия окажет всемерную помощь СССР»[319]. Изысканный британский стиль. С момента нападения Германии на СССР «джентльменское соглашение» между представителями рейха и Британской империей (не Черчиллем) теряли силу. Фашистская Германия уже сделала свое дело, и теперь настало время «помочь» ей сойти с политической сцены. При этом репутация самого сэра Уинстона оставалась безупречной, а совесть — кристально чистой. Не он договаривался от имени британской элиты с представителем рейха Г. Вольтатом. Не его представители и соратники вели доверительные беседы, начиная как минимум с 1937 г., с Гитлером и Розенбергом[320].

Еще за несколько дней до нападения Рузвельт известил Черчилля о своем желании «приветствовать Россию как союзника»[321]. Все вроде бы нормально, правильно и корректно, если не обращать внимания на даты. Все это было сказано до нападения Германии на нашу страну, а не после. После нападения было сказано несколько иное. Имеется в виду знаменитое высказывание Г. Трумэна о том, кому именно следует помогать в войне и в каком случае, уже цитированное ранее. Не первое лицо государства, но все же… Это уже не декларация намерений. Это программа действий, возникшая, нужно понимать, отнюдь не спонтанно.

Итак, великие державы приняли решение оказать СССР всемерную помощь. В критический для страны момент мы принимали помощь бывших противников, в одночасье ставших союзниками. И помощь, нужно отдать должное нашим партнерам, пришла. Правда, далеко не сразу. И не в том количестве, которое могло оказать хоть сколько-нибудь существенное влияние на общую обстановку. С учетом концепции, озвученной Г. Трумэном, это было несколько странно. Успехи Германии были очевидны. Может быть, положение было не столь уж и критическим?

В действительности наши дела были очень плохи. Реорганизация советских вооруженных сил в первую очередь затронула войска приграничных военных округов. В результате значительная часть боеспособных, хорошо слаженных и укомплектованных соединений оказалась к началу войны расформированной. В связи с переводом основной части советских войск, расположенных на западе, на присоединенные к СССР в 1939–1940 гг. новые территории, заметно снизилась их боеспособность. Дело в том, что передислокация нарушила планы мобилизации и стратегического развертывания советских войск на западе на случай войны, а разработку новых планов полностью завершить не удалось. То есть новых планов попросту не было.

В связи с этим начальник Генерального штаба Б. М. Шапошников предлагал К. Е. Ворошилову и И. В. Сталину оставить главные силы войск восточнее старой границы, на которой уже были построены хорошо укрепленные рубежи обороны, а на новых территориях иметь лишь подвижные войска вместе с сильными инженерными частями заграждения. По мнению Шапошникова, в случае нападения агрессора они будут вести сдерживающие боевые действия от рубежа к рубежу, благодаря чему можно выиграть время для отмобилизования и создания группировок главных сил на линии старой границы. Но политическая целесообразность оказалась сильнее военной. Не могло руководство страны оставить на произвол судьбы население вновь присоединенных территорий. Это могло иметь самые негативные последствия в долгосрочной перспективе как внутри страны, так и за ее пределами.

К вечеру 22 июня, то есть к исходу первого дня войны, немецкие танковые и механизированные соединения на главных направлениях (северо-западном и западном) продвинулись на глубину до 60 километров. Особенно тяжелая обстановка сложилась на стыке Северо-Западного и Западного фронтов. Здесь образовалась многокилометровая брешь, через которую 3-я танковая группа вермахта, форсировав реку Неман, устремилась к городам Вильнюс и Минск.

Войска Северо-Западного фронта, рассеченные на части ударом 4-й танковой группы, вынуждены были спешно отходить. В результате фланги Западного фронта оголились, его правое крыло оказалось под угрозой глубокого охвата танковыми соединениями противника. К сожалению, командование Западного фронта не смогло найти адекватного ответа сложившейся обстановке. Фронт рухнул, серьезно осложнив тем самым положение Юго-Западного фронта. Мы проигрывали противнику на всех стратегических направлениях.

За первые три недели войны из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромленными, а 70 — лишились более чем половины личного состава и военной техники. Только три фронта — Северо-Западный, Западный и Юго-Западный — безвозвратно потеряли более 600 тыс. человек, или почти треть своего численного состава, более полутора миллионов человек оказались в немецком плену. Красная армия лишилась около 4 тыс. боевых самолетов, свыше 11,7 тыс. танков, около 18,8 тыс. орудий и минометов[322]. Мы уступили противнику более 600 километров своей территории. Были потеряны Белоруссия, Западная Украина, почти вся Прибалтика. Тяжелые бои шли на южном направлении. Тем не менее уже под Смоленском войска группы армий «Центр» вынуждены были перейти к обороне. Впервые с начала Второй мировой войны.

К началу операции «Тайфун» наши потери уже исчислялись семизначной цифрой. Поворот части сил группы армий «Центр» на юго-западное направление в помощь группе армий «Юг» после взятия Смоленска оказался полной неожиданностью для советского командования. В результате войска Юго-Западного фронта, одной из самых сильных группировок войск Красной армии, были разгромлены. Оставлен Киев. Мы потеряли большую часть Украины. Возобновилось наступление на московском направлении.

Однако и германская армия, что называется, получила свое. Потери вермахта в живой силе и технике были не просто существенными. Они были катастрофическими. Тем не менее остановить наступление на Москву А. Гитлер не мог. Несмотря на реальную обстановку (небывалое упорство Красной армии, износ техники и измотанность личного состава непрерывными боями, начало осенней распутицы, затруднявшей действия танковых и моторизованных соединений), генералы в войсках имели твердое намерение взять Москву и завершить кампанию к концу 1941 г.[323]

С переходом 30 сентября германских войск в наступление на орловском, а позднее и на вяземском направлениях началась Московская оборонительная операция. Однако уже 5 декабря 1941 г. немецкие войска были окончательно остановлены. Только в период с 16 ноября по 5 декабря потери вермахта под Москвой составили: 155 тыс. человек, 777 танков, сотни орудий и минометов.

11 декабря 1941 г. Гитлер в своем выступлении в рейхстаге заявил, что с 22 июня по 1 декабря 1941 г. потери вермахта составили 162 314 убитыми, 571 767 ранеными, 33 334 пропавшими без вести, а всего — 765 415 человек[324]. Однако «Новый международный ежегодник» назвал данные цифры фантастическими и привел расчеты американских наблюдателей, по которым на 11 декабря 1941 г. потери германской армии на Восточном фронте только убитыми составили 1300 тысяч человек, то есть в восемь раз больше официальных данных[325]. И это не считая санитарных потерь и пленных, которых также было немало, хотя и не столько, сколько у нас.

То, что игра пошла «не по сценарию», в Германии поняли сразу. Не все, но поняли. Командующий армией резерва генерал-полковник Ф. Фромм, учитывая катастрофическое положение в военной промышленности, 25 ноября (то есть до контрнаступления наших войск под Москвой. — В.Л.) заметил, что необходимо как можно быстрее заключить мир. Фромм, который имел полное представление о наличных людских резервах и о фактическом положении в военной промышленности, должен был признать, что, продолжая эту войну, вермахт приближается к катастрофе[326]. 29 ноября 1941 г. имперский министр вооружения и боеприпасов Ф. Тодт подал фюреру самоубийственный доклад о положении дел: окончание войны в пользу Германии возможно только на основе политического урегулирования. «В военном и военно-экономическом отношении война уже проиграна». Однако на вопрос Гитлера, как заканчивать войну, ответа у министра не было[327].

Разумеется, ни о каком урегулировании не могло быть и речи. После того, что германские войска успели натворить на оккупированных территориях СССР, у Гитлера был только один выход — идти до конца. Какого угодно.

Однако союзников такое положение дел, скорее всего, устраивало. С Германией, по-видимому, все ясно. Ее экономика не выдержит затяжной войны. Но вести ее Германия будет, так как деваться все равно некуда. Что же касается СССР, то, понеся такие потери, просто невозможно снова «встать на ноги». Даже справившись с германской агрессией, СССР уже не сможет занимать то положение в мире, на которое претендовал еще недавно.

Несмотря на то что СССР был включен в план поставок по ленд-лизу, помощь явно не спешила. Черчилль говорил истинную правду, утверждая, что никто не был более последовательным противником коммунизма, чем он. И доказал это в ходе Великой Отечественной войны. На союз с СССР он смотрел как на «печальную необходимость». Черчилль последовательно осуществлял свой стратегический замысел — добиться максимального ослабления врага № 1 — фашистской Германии и истощения своего союзника военного времени — Советского Союза, чтобы после победы продиктовать свою волю и тому и другому[328].

Однако справиться с нами оказалось не так просто, как могло показаться в начале кампании. Сдержав первоначальный удар и понеся при этом гигантские потери, страна выстояла. Положение, несмотря на успех под Москвой, по-прежнему оставалось критическим. Но катастрофы не произошло. В конце года пришли первые поставки по ленд-лизу. Они были мизерны, но все-таки это была помощь.

О ленд-лизе и втором фронте написаны тома исследований. Но оценивать поставки союзников в материальном или денежном исчислении, так же как и открытие второго фронта оценивать с оперативно-стратегической точки зрения, бессмысленно. В этом плане данные мероприятия не стоили ровным счетом ничего. Вообще ничего. Разумеется, западные исследователи с этим в корне не согласны, но их несогласие опровергается ими же приведенными данными. Так, в книге американского исследователя Р. Джоунса «Дороги в Россию: помощь США Советскому Союзу по ленд-лизу», опубликованной в Оклахоме в 1969 г.[329], говорится: «Хотя общее количество в тоннах было невелико, все материалы имели стратегическое значение, были полезны и жизненно важны для успехов Советского Союза»[330]. И в то же время немного далее он же пишет, что «…первая советская заявка от 30 июня 1941 года, рассмотренная на заседании американского кабинета 18 июля, была удовлетворена на 0,5 %, при этом совсем не был разрешен экспорт оружия[331]… В июле 1941 года экспорт в СССР из США составил всего 6,5 миллиона долларов, а с 22 июня до 1 октября возрос до 29 миллионов долларов, что представляло собой не более как видимость вклада в советскую оборону»[332]. Многие американские материалы прибывали в Советский Союз не в комплекте, с повреждениями и дефектами. «Все эти проблемы производили очень плохое впечатление на русских и служили поводом для увеличения количества их протестов»[333].

Пожалуй, нелишним будет вспомнить и «параллельный» ленд-лиз. Имеется в виду снабжение фашистской Германии. «Например, рокфеллеровская нефтяная корпорация «Стандарт Ойл» только по линии немецкого концерна «И. Г. Фарбениндустри» продала Гитлеру бензина и смазочных материалов на 20 млн долларов. Один венесуэльский филиал «Стандарт Ойл» ежемесячно отправлял в Германию 13 тыс. тонн нефти, которую мощная химическая промышленность Рейха тут же перерабатывала в бензин. До середины 1944 г. танкерный флот «нейтральной» Испании работал почти исключительно на нужды вермахта, снабжая его американским «черным золотом», формально предназначенным для Мадрида. Доходило до того, что немецкие подлодки иной раз заправлялись американской горючкой прямо с испанских танкеров — и тут же плыли топить американские же транспорты, перевозившие оружие для СССР. Топливом дело не ограничивалось. Немцам шел из-за океана вольфрам, синтетический каучук, материалы для автомобильной промышленности. Известно, что вермахту шло 30 % автопокрышек, изготовленных на заводах Генри Форда-старшего, а только осенью 1942 г. филиал Форда в Швейцарии отремонтировал 2 тысячи немецких грузовиков. Что же касается общего объема фордовско-рокфеллеровских поставок Германии, то полных сведений в открытой печати на этот счет до сих пор нет: коммерческая тайна. Но и просочившихся наружу вполне хватает, чтобы понять: торговля с Берлином тогда шла ничуть не менее интенсивно, чем с Москвой. И прибыль, которую получали от нее американцы, исчисляется астрономическими цифрами»[334].

Что-то это напоминает. Где-то мы это уже слышали. Все верно. Первая мировая война, снабжение германской армии через Бельгию под кураторством британской разведки. Ведь без Германии война продолжаться не может! Интересно, продержались бы немцы до 1945 г. без этих и других поставок? Впрочем, вопрос риторический.

Общие поставки по ленд-лизу для СССР не превысили 4 % от общего объема произведенной нами продукции, а с советско-германского фронта на западный театр военных действий не было переброшено ни одной немецкой дивизии. Мы вполне могли выиграть войну и без поставок, и без второго фронта. Но этого было мало. Фашистская Германия должна была быть не просто разгромлена. Речь шла об уничтожении фашизма как такового. А вот это одной стране, даже такой, как СССР, было не под силу. Ценность коалиции была в другом.

С момента ее создания Гитлеру и его армии отступать стало некуда. Не в территориальном, а в метафизическом плане. Игровое поле было занято, и неважно, как вели себя союзники — сражались или стояли без дела. Они были, и это в корне меняло общий рисунок Игры. Те, кто создавал фашизм, теперь должны были участвовать в его уничтожении. Или по крайней мере при этом присутствовать, заняв вполне определенную позицию. На некоторое время Запад был обречен играть по нашим правилам, так как эти правила диктовались положением дел на советско-германском фронте. Мы дорого заплатили за право возглавить Игру, но иного выхода не было.

Весь дальнейший ход Великой Отечественной войны, несмотря на ошибки и просчеты, допущенные в ее начальном периоде и в ряде последующих кампаний, несмотря на неисчислимые жертвы, понесенные советским народом, доказал правильность исходной позиции.