10 мая 1940 г. началась другая война, вошедшая во все энциклопедии и справочные издания как Французская кампания 1940 г. Германский вермахт перешел к активным военным действиям на Западном фронте. Но странности продолжались.

В сводке 5-го управления РККА по событиям на Западе, датированной 20 мая 1940 г., кроме всего прочего говорится, что «численность французских войск в Сирии доведена до 200 тыс. человек. Продолжают поступать танки, легкие пушки, лошади, автомобили… По агентурным данным, полученным из Парижа и заслуживающим внимания, коллективом экспертов союзников произведены все технические расчеты для налетов авиации союзников на Баку, Грозный и Батум. Кроме того, французским правительством якобы принимаются необходимые меры для подготовки операций против Советского Закавказья»[260]. Это первая странность, которая просто бросается в глаза. Использовать советско-финляндскую войну для осуществления своих давних планов — это одно. Это понятно. Но в период с 10 по 20 мая 1940 г. французскому правительству и армии было чем заняться и без нашего Закавказья. Да и у англичан дел хватало. Не нужно было быть гениальным политиком и провидцем, чтобы понять — шутки на Западном фронте закончились и 200 тыс. французских солдат, дислоцированных в Сирии, были бы отнюдь не лишними на европейском ТВД. С учетом британского контингента, дислоцированного в Египте, это почти полмиллиона. Но они там так и не появились. Разумеется, британские войска позднее сражались с корпусом фельдмаршала Роммеля, но это было потом.

Тем временем ситуация развивалась как на маневрах. В различных энциклопедических изданиях события, происходившие в данный отрезок времени, описаны довольно точно, хотя и скупо. Просто констатация набора вполне очевидных и само собой разумеющихся фактов. Однако ничего из того, что происходило на западном направлении, ни очевидным, ни само собой разумеющимся назвать нельзя при всем желании.

Из 33 пехотных дивизий ландштурма неполного состава группировка германских войск на западной границе в кратчайшие сроки достигла 136 дивизий (в том числе 10 танковых и 7 моторизованных), свыше 2,5 тыс. танков, более 7,3 тыс. орудий и минометов, свыше 3,8 тыс. самолетов[261]. Причем наращивание группировки происходило практически в условиях непосредственного соприкосновения с противником. А противник (то есть Англия и Франция) продолжал наращивать группировки в Египте и Сирии соответственно. Впрочем, имея против Германии 147 дивизий (в том числе 23 танковые, механизированные и моторизованные), что составляло около 3,1 тыс. танков, свыше 14,5 тыс. орудий и минометов, около 3,8 тыс. самолетов[262], можно было особо не беспокоиться. Краткая хроника событий говорит о том, что никто и не беспокоился.

14 мая капитулировала нидерландская армия. 20 мая немецкие танковые соединения вышли к Ла-Маншу. 28 мая капитулировала бельгийская армия. 4 июня завершилась эвакуация остатков англо-франко-бельгийских войск, окруженных у Дюнкерка, на Британские острова. При этом все тяжелое вооружение было оставлено на побережье. Операция «Гельб» завершена.

5 июня после перегруппировки (то есть с 20 мая германские войска спокойно наблюдали за эвакуацией противника и занимались своими делами) начинается операция «Рот» (124 пехотные дивизии, 10 танковых и 6 моторизованных дивизий против 71 ослабленной французской и 2 английских дивизий)[263]. 10 июня французское правительство бежало из Парижа. 14 июня Париж сдается без боя. 17 июня новый глава французского правительства маршал Ф. Петен обратился к немецкому командованию с просьбой о перемирии. 22 июня 1940 г. было подписано Компьенское перемирие. Тот самый лес, тот самый вагончик маршала Фоша. Как говорится, no comment. Тем не менее комментарии необходимы.

Комментарий первый: согласно энциклопедическим данным, «в ходе кампании французская армия потеряла 84 тыс. человек убитыми и св. 1,5 млн. человек пленными. Потери немецких войск: 27 тыс. человек убитыми, свыше 111 тыс. человек ранеными и более 18 тыс. человек пропавшими без вести»[264].

Несмотря на любые, даже самые гуманные, конвенции, существуют фазы боя, в принципе не предполагающие взятие противника в плен. И не потому, что одна из сторон вооруженного столкновения столь жестока и негуманна. Просто это невозможно в силу самой природы боя как такового. Те из солдат, кому «посчастливится» столкнуться с противником в начальной фазе боя (огневое соприкосновение) или в средней фазе (атака, непосредственное соприкосновение), при отсутствии известной доли везения будут либо гарантированно убиты, либо не доживут до момента оказания медицинской помощи, что, по сути, одно и то же. На плен могут рассчитывать только те, кто все-таки доживет до заветной помощи либо вступит в соприкосновение с противником в момент завершения им выполнения ближайшей задачи. То есть прорыва обороны на тактическую глубину. Это в любой армии мира около 12 километров. Попасть (или сдаться) в плен можно на 10–12-м километре атаки, не ранее. Раньше наступающей стороне просто не до пленных. Если оборона эшелонирована на оперативную глубину, это расстояние увеличивается примерно до 50 километров. Накал борьбы возрастает. Соответственно, растут и потери с обеих сторон. Причем потери наступающей стороны, по статистике, втрое превышают потери стороны обороняющейся. В среднем, разумеется. Бывает и больше. Бывает и меньше. Но в целом цифры всегда сопоставимы масштабу военных действий. Масштаб кампании на Западном фронте был грандиозным.

Что говорит наша статистика? Глядя на нее, есть все основания цинично предположить, что англо-французские войска вообще не оказывали сопротивления германскому вермахту. Никакого. То есть погибли лишь те, кому «не повезло», плюс те немногие, кто действительно пытался сделать хоть что-нибудь. Впрочем, обвинять одну лишь Францию было бы не совсем корректно. Точно такая же статистика наблюдается практически везде в Западной Европе. Разнятся только абсолютные цифры, но не тенденция.

Комментарий второй: нельзя не обратить внимание на удивительно мягкие условия мира, предложенные А. Гитлером поверженной Франции. Ни полного разоружения, ни капитуляции флота, сохранение атрибутов государственности (правительство, полиция, местное самоуправление и т. д.), полная самостоятельность в колониях и многое другое, что никак не укладывается в привычный, описанный в многочисленных исследованиях образ Третьего рейха. «Фюрер хотел разоружить Францию насколько возможно, но был против любых условий, особенно капитуляции военно-морского флота, которые не могли быть реализованы в тот момент; он хотел получить от Франции все, что было возможно, но не унижать ее…»[265] Прямо-таки трогательная забота о чувстве собственного достоинства побежденного противника.

Сегодня «период оккупации во Франции предпочитают вспоминать как героическое время. Шарль де Голль, Сопротивление… Однако беспристрастные кадры фотохроники свидетельствуют, что все было не совсем так, как рассказывают ветераны и пишут в учебниках истории»[266]. Не так давно в Парижской исторической библиотеке проходила выставка французского фотографа Андре Зукка «Париж под оккупацией» (или «Французы под оккупацией»). На выставке было показано более 250 цветных фотографий, сделанных между 1941 и 1944 гг. Фотографии показывают, как парижане наслаждались жизнью на берегах Сены, в кафе и городских парках, на залитых солнцем Елисейских Полях. Парижские модницы щеголяют новыми шляпками, обнимаются влюбленные, дети катаются на роликовых коньках, люди ездят на велосипедах, кормят слона в городском зоопарке… Нацистские офицеры гуляют вместе с горожанами. Только на двух снимках можно увидеть евреев с обязательными желтыми звездами Давида. «Картина просто идиллическая», «общее впечатление мирной и совсем не такой уж несчастной жизни», которую вовсе не омрачают красные флаги с черной свастикой. Выставка вызвала грандиозный скандал: слишком разительным оказался контраст между героической легендой и правдой. Мэрия французской столицы запрещала ее показ в Париже. Кристоф Жирар, член городского совета и глава департамента культуры, сказал журналистам, что выставка «непереносима»[267].

Впрочем, случались и эксцессы. Правда, это относится уже к концу войны: 10 июня 1944 г., через четверо суток после высадки союзных войск в Нормандии, подразделение дивизии СС «Рейх», незадолго до этого переброшенной с Восточного фронта, уничтожило французский поселок Орадур-сюр-Глан вместе со всеми жителями. Западные историки до сих пор спорят о причинах этой жуткой расправы. Но ключевым моментом является именно то, что совершили ее солдаты СС, еще недавно воевавшие на территории СССР. И это многое объясняет. 11 апреля 1945 г. в газете «Красная звезда» была опубликована статья Ильи Эренбурга «Хватит!», где он приводил такой факт: «1 апреля 1944 года немцы убили 86 жителей (на самом деле 77. — В.Л.) французского поселка Аск. Немецкий офицер, руководивший убийством, когда его запросили о причинах расстрела, объяснил, что «по ошибке он применил приказ, относившийся к оккупированной советской территории». Я не преуменьшаю мучений, пережитых Францией; я люблю французский народ и понимаю его горе. Но пусть все задумаются над словами людоедов. Генерал де Голль недавно поехал на пепелище деревни Орадур, всех жителей которой немцы убили. Таких деревень во Франции четыре. Сколько таких деревень в Белоруссии?»[268] Следует отметить, что массовое убийство в Аске «явилось основанием для возбуждения французским правительством протеста», после чего было проведено расследование. Попробуем представить себе «протест» и «расследование» после карательной акции на оккупированной территории СССР. Представили? Вот и у автора не получается.

Однако общая тенденция, и это касалось большинства стран Старого Света, оставалась неизменной: оккупационный режим в них был достаточно мягким, а то и вообще условным. Практически во всех оккупированных странах Европы нацисты сохранили существовавшую там национальную полицию. Так было в Норвегии, где подавляющее большинство полицейских добровольно присоединились к главе местных коллаборационистов Видкуну Квислингу. А министр полиции Ионас Ли одновременно был шефом германских СС в Норвегии (с 21 июля 1942 г. — Germanske SS Norge)[269]. «В Дании вплоть до 1944 г. власть вообще сохранялась за социал-демократическим правительством. Суверенитет страны фактически не затрагивался: помимо национальных вооруженных сил, парламента, демократической системы выборов сохранились и местные полицейские органы. Полицейскими силами страны руководили министры внутренних дел Кнуд Кристенсен и Йорген Йоргенсон. Лишь в сентябре 1944 г. немцы распустили датскую полицию, поскольку ее сотрудники не принимали активного участия в подавлении антинемецких забастовок. Ее место занял Вспомогательный полицейский корпус (Hipo korpset), сформированный из местных нацистов и ветеранов Восточного фронта. Даже в протекторате Богемия и Моравия (оккупированная часть бывшей Чехословакии), который, строго говоря, считался неотъемлемой составляющей «Великогерманской империи», вплоть до конца войны была сохранена прежняя полицейская структура»[270]. Справедливости ради стоит отметить, что один из руководителей чешской полиции, министр внутренних дел генерал Алоиз Элиаш, связанный с движением Сопротивления, был арестован гестапо и казнен[271]. Но в целом западная либеральная демократия — удивительно толерантная система. Она спокойно уживалась с фашизмом, не претерпевая практически никаких изменений и не ощущая серьезных неудобств. И не доставляя их оккупантам. Так, «в 1944 году начальник планового управления имперского министерства вооружений докладывал, что, несмотря на занятость в военной промышленности 30 миллионов немецких и 7 миллионов иностранных рабочих, выпуск текущей продукции ни в один из периодов не испытывал каких-либо серьезных нарушений из-за саботажа или пассивного сопротивления. Об активном сопротивлении речь не шла вообще. Когда на Нюрнбергском процессе министра вооружений Третьего рейха графа А. Шпеера спросили, большой ли вред его ведомству приносили участники Сопротивления, он не сразу понял, о чем идет речь. Вопрос пришлось повторять трижды, с разъяснением, что именно имеется в виду. Когда смысл вопроса до него дошел, Шпеер, не задумываясь, ответил: «А, саботажники… Так, особо не досаждали…»[272] Кстати, он был единственным (кроме Гесса) из руководителей Третьего рейха, осужденных Нюрнбергским трибуналом, отбывшим полный срок наказания — 20 лет. Видимо, союзников сильно обидел его ответ.

Западные исследователи, в частности В. Варлимонт, чья цитата приводится выше, так и не поняли, что необременительный мир после незначительного сопротивления был самым большим унижением, которому только могла подвергнуться Европа. Не знаю, понимают ли это сами европейцы? Но это их проблема. Нас же интересует несколько иное. А именно в чем причины столь явного отсутствия серьезного сопротивления со стороны союзников? Ведь сами немцы не ожидали столь ошеломительного успеха. И не планировали столь быстрого осуществления своих чаяний. Недаром военную кампанию на Западе 1940 г. многие называют «блицкриг без блицкрига». В рамках рассматриваемой проблемы ответ на этот вопрос представляется принципиальным.

Как известно, отвечать вопросом на вопрос не совсем вежливо. Тем не менее оставим на время правила хорошего тона и зададимся вопросом: что осталось бы от Европы в случае того сопротивления, которое действительно могла оказать союзная армия германскому вермахту? Правильно. НИЧЕГО! Ни заводов, ни продукции, так необходимой для набирающей обороты военной машины Третьего рейха, ни сотрудничества, без которого невозможно было заставить весь европейский промышленный комплекс работать как единое целое в интересах Германии. Ничего. Какой тогда смысл воевать? В том-то и дело, что кампания на Западе имела смысл только в том случае, если весь промышленный потенциал Европы попадал в руки А. Гитлера в целости и сохранности. А это невозможно при нормальном ведении военных действиях, когда каждый дом — крепость. Впрочем, это для нас подобное ведение военных действий нормальное. На Западе все несколько иначе. «Как можно бомбить частную собственность?» С другой стороны, в условиях демократии, всяких там парламентских дискуссий, социальных гарантий, профсоюзов и прочих «благоглупостей» привести весь разрозненный конгломерат государств к некоему единому знаменателю и заставить работать в едином ритме практически невозможно. Здесь нужны иные подходы. Режимы мобилизационного типа с подобными задачами справляются гораздо лучше. Ну, не отказываться же, в самом деле, от демократии! То ли дело оккупация.

Таким образом, война на Западе представляется не чем иным, как способом создания гигантской финансово-промышленной корпорации, в которой господствует «новое мышление». Естественно, Германия в этой корпорации владела (на некоторое время) контрольным пакетом. Стоит заметить, что, когда время «председательства» Германии в общеевропейской финансово-промышленной корпорации подошло к концу, то есть после высадки союзников в Нормандии, имущество было передано новому «совету директоров» также в целости и сохранности, без особых эксцессов. Все подвижные соединения были переброшены на Восточный фронт. Оставшиеся на месте части получили приказ оборонять район до полного вывоза произведенной продукции, после чего капитулировать. Для сравнения приведем фрагмент боевого донесения штаба 53-й армии командованию Степного фронта на 8.00 25 сентября 1943 г.: «Противник отходит в юго-западном направлении. Его части прикрытия пытаются оказывать сопротивление действиям наших войск. Отходя, противник сжигает населенные пункты, урожай на полях, уводит скот и население…»[273] Как видим, ничего похожего.

С другой стороны, необременительная военная кампания — наилучший способ привести в порядок вооруженные силы, довести их численность до нужного уровня, дать почувствовать солдатам вкус настоящей победы, понюхать пороху, потренировать штабы всех уровней в планировании и проведении крупных наступательных операций, организации взаимодействия, а также многое другое, что крайне проблематично в мирное время. Кроме того, западные страны получили возможность совершенно законно — с точки зрения «хорошего тона» (проиграли же!) — передать в распоряжение победителя весь свой потенциал, включая технику и вооружение.

Только один фактор не был учтен руководством Третьего рейха. Что на все это потребуется всего два месяца. Это было катастрофически мало для настоящей подготовки к настоящей войне. Кроме техники и вооружений, кроме многочисленной и обученной армии для ведения войны необходимы стратегические запасы продовольствия, которых у Германии не было. Их нужно было создать, в том числе и за счет завоеванных европейских стран. Но вот именно этого ресурса у Европы было недостаточно. Разумеется, ее можно было просто ограбить, воспользовавшись правом победителя. Но это одноразовая акция. И после нее — прощай сотрудничество. И движение Сопротивления «по полной программе», а не то, что таковым называлось в действительности.

Германии необходима была передышка как минимум на два года. Но никто и не собирался давать А. Гитлеру возможность подготовиться по-настоящему. Во-первых, это никак не входило в планы тех, кто всю эту игру затеял. Во-вторых, СССР тоже не стоял на месте. Перевооружение Красной армии должно было завершиться к 1942 г. К этому же сроку должны были быть закончены работы по строительству и оборудованию новой линии укрепрайонов. А это означало, что любые планы по расширению жизненного пространства на Восток теряют смысл ввиду их невыполнимости. Все, чем располагал А. Гитлер в плане времени, — не более одного года. Максимум ресурсов при минимуме времени на их освоение плюс дефицит продовольствия. При доведении численности вермахта до семи миллионов человек (на 22 июня 1941 г. — 7 234 000 человек, если быть точным) — катастрофический дефицит[274]. Разумеется, это была далеко не единственная причина нападения на СССР. Но весьма существенная. Отсутствие альтернативы — лучшая гарантия того, что все сработает как надо.

Довольно любопытная позиция с точки зрения Игры. Стратегическая жертва, принесенная Западом на алтарь своей будущей победы, позволила Германии из фигуры превратиться в почти настоящего игрока. Однако коридор возможностей, несмотря на огромные материальные ресурсы, в силу названных причин был крайне узок. Таким образом, первый ход нового игрока был безальтернативным. Хочешь выжить — ломай все игровое пространство и создавай новое. Именно поэтому «почти». У настоящего игрока всегда есть выбор из как минимум двух альтернатив. У Германии после победоносной кампании на Западе альтернатив, кроме нападения на СССР, не было вообще.

Советский Союз был в не лучшем положении. Огромные потенциальные возможности еще только предстояло реализовать на практике, но молниеносная кампания Германии в Европе ясно показала — не успеваем. В результате и нам, и Германии пришлось осваивать имеющийся ресурс уже в ходе вооруженной борьбы, понеся при этом неисчислимые издержки. Сам факт начала вооруженной борьбы на Восточном фронте именно с этих позиций предполагал затяжной и крайне напряженный характер конфликта. Результатом данной комбинации должно было быть полное уничтожение одного участника конфликта и катастрофическое ослабление другого. В идеале первыми должны были быть немцы, а вторыми — мы. Лучше всего данную позицию сформулировал Г. Трумэн, в то время сенатор от демократической партии. Он, в частности, сказал: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя мне не хочется ни при каких обстоятельствах видеть Гитлера в победителях. Никто из них не думает выполнять свои обещания»[275]. Впрочем, обратный вариант был также вполне приемлем, с некоторыми оговорками, разумеется.