Мнение о том, что Данциг не стоит войны, в английском политическом истеблишменте если и не являлось общепринятым, то, по крайней мере, было широко распространено. На заседании английского кабинета 3 мая 1939 г. министр иностранных дел лорд Галифакс заявил: «Конечно, полковник Бек не жаждет войны, но, если она возникнет из-за Данцига, вина за это ляжет на Польшу»[213]. За месяц до нападения фашистской Германии на Польшу, 2 августа 1939 г., английские министры собрались на очередное заседание. На нем Галифакс весьма недвусмысленно заявил, что Англия не намерена воевать из-за Польши, из-за Данцига. «Истинное положение Данцига само по себе не должно рассматриваться как casus belli»[214]. Не менее любопытны высказывания и британского премьера. Он, в частности, говорил, что, по его мнению, относительно вопроса о Гданьске «внимание должно быть направлено на политические действия с целью обеспечить передышку, а не на военные меры»[215]. Аналогичной позиции придерживалась и Франция, плотно следовавшая к тому времени в фарватере британской политики. Французский министр иностранных дел Жорж Боннэ направил в Варшаву телеграмму, советуя польскому правительству не прибегать к оружию в случае захвата Данцига Германией[216].

Казалось бы, все предельно ясно. Не желают великие державы ввязываться в военный конфликт из-за мелкого территориального спора между Польшей и Германией. По крайней мере Франция уж точно не хотела. Слишком велики были издержки Первой мировой, слишком свежа была память об этих событиях. К тому же у Германии были весьма веские основания выдвигать подобные претензии. Ее восточные границы, в отличие от западных, не были гарантированы Локарнскими соглашениями 1925 г. Весьма спорным был и вопрос о Верхней Силезии. Согласно статьям Версальского договора, он должен был решаться на плебисците, но его не было и в помине. Польша, воспользовавшись тогдашней слабостью поверженной Германии и попустительством великих держав, овладела этой территорией de facto. В мемуарах фельдмаршала Э. Манштейна есть одно любопытное упоминание о «…вожделении, с которым широкие круги в Польше все еще взирали, плохо скрывая свои аппетиты, на немецкие земли»[217]. И далее: «Однако, казалось, совсем не было исключено, что Польша когда-нибудь сама поставит вопрос о границах, угрожая силой оружия. В этом отношении у нас после 1918 г. уже был некоторый опыт»[218]. Этот опыт касался именно Верхней Силезии. Когда Германия была Веймарской республикой, она в силу обстоятельств вынуждена была терпеть подобные вещи, но, став рейхом, не пожелала продолжать в том же духе. Как бы кощунственно это ни звучало, но Германия в данной ситуации не особенно и выходила за рамки действующих на тот момент норм международного права.

Разумеется, никто не собирается оправдывать агрессию как таковую, тем более ставшую поводом к мировой войне. Ведь заранее было понятно, что Гитлер, вернув себе исконно немецкие земли, не остановится на достигнутом. Но практика разрешения подобных споров военным путем не выглядела в конце 1930-х гг. чем-то из ряда вон выходящим. Правом сильного пользовались все, кто имел такую возможность. Сама Польша не исключала для себя такого права в решении проблем с ближайшими соседями. И пользовалась им, когда представлялся случай[219]. У. Черчилль писал по этому поводу: «Польша с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства»[220]. И не только Польша. Таким образом, действия Германии выглядели несколько пугающе, но с точки зрения тогдашнего международного права вполне терпимо. Кроме того, не Германия прописывала и утверждала эти нормы. Германия ими только успешно пользовалась. Остальные участники процесса, кроме СССР, смотрели на это, мягко говоря, сквозь пальцы.

Создается впечатление, что активность Германского рейха в Восточной Европе была крайне выгодна Британской империи. Из высказывания британского журналиста Колина Кута, сделанного им в мае 1939 г., следует, что «Чемберлен, по существу, желает доминирования в Европе нацистских идей из-за фантастически негативного отношения к Советской России»[221]. Не отличалась оригинальностью в этом вопросе и позиция Франции. Шарль де Голль в своих мемуарах писал: «Следует сказать, что определенные круги считали своим врагом скорее Сталина, чем Гитлера. Они проявляли заботу главным образом о сколачивании сил для нанесения поражения России, то оказывая помощь Финляндии, то размышляя о бомбардировках Баку и высадке в Стамбуле… а не о разгроме Рейха»[222].

О размышлениях по поводу бомбардировки Баку мы поговорим несколько позднее. А пока британская и французская дипломатия делают все возможное, чтобы война между Польшей и Германией состоялась. Собственно говоря, сделать нужно было не так уж и много. Убедить Германию, что «Данциг не стоит войны», а Польшу — в том, что все же стоит.

Убедить А. Гитлера в «миролюбии» Британии (мнение французов в расчет вообще не бралось) было не сложно. Еще свежи в памяти слова британского посла в Берлине Н. Гендерсона, сказанные А. Гитлеру по поводу Чехословакии: «Чехи — свиноголовая раса, а президент Бенеш — самый свиноголовый в этом стаде. Великобритания не собирается рисковать ни одним матросом или летчиком ради Чехословакии»[223]. В отношении Польши высказывания были несколько иными. Ведь ее нужно было не сломать, как Чехословакию, а воодушевить. Но сам смысл высказываний вполне однозначен. По словам упоминавшегося уже барона У. де Роппа, «Польша более полезна для Англии в роли мученицы, чем в качестве существующего государства»[224]. В своей беседе с руководителем внешнеполитической службы национал-социалистской партии Германии А. Розенбергом, состоявшейся 16 августа 1939 г., У. де Ропп заявил, «…что в случае войны он будет назначен политическим советником министерства авиации по вопросам Германии, т. е. на должность офицера информационной службы, в обязанность которого входит анализ политического положения Германии и информации о ее намерениях[225]…В нынешней ситуации… в случае военного конфликта между Германией и Польшей выступление Франции и Англии последует автоматически. Но даже и в этом случае в интересах урегулирования такого конфликта необходимо стремиться к тому, чтобы не дать превратиться ему во взаимное уничтожение. Здесь возможен вариант, когда Германия быстро покончит с Польшей, и, хотя к этому времени война будет объявлена, она в этот период обеими сторонами будет вестись как оборонительная, т. е. артиллерия и другие оборонительные средства возьмут на себя защиту границ, что же касается воздушных бомбардировок незащищенных городов, которые вызвали бы неистребимое чувство ненависти, то они совершаться не будут. На случай быстрого завершения германо-польского конфликта при этих условиях еще имелась бы возможность быстро ликвидировать войну, поскольку из-за государства, которое практически уже перестало бы существовать в своем первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту свое собственное существование»[226].

Учитывая тот факт, что Британская империя не может сделать вид, что вообще ничего не происходит, А. Гитлер в беседе с послом Н. Гендерсоном заявил, что он «не обидится на Англию, если она будет вести мнимую войну»[227]. Обратимся вновь к мемуарам Э. Манштейна. Он вспоминал, как заметно нервничал А. Гитлер, требуя взять Варшаву не позднее 30 сентября. По его словам, это был единственный случай, когда фюрер требовал взять город к определенной дате. «То, что политическое руководство требует от генералов победы, это понятно. Но то, что оно устанавливает и срок, когда победа должна быть одержана, это, безусловно, нечто необычное»[228]. Откуда молодому и подающему надежды командиру дивизии было знать истинные причины беспокойства А. Гитлера. Сказал же барон де Ропп: «В кратчайшие сроки». Нужно полагать, что и дата «кратчайшего срока» была оговорена заранее. Хотя если разобраться, то это вовсе не обязательно. Для сохранения интриги. Так что основания для беспокойства очень даже были.

Что же касается позиции Франции, то она мало волновала руководство рейха. Еще в ноябре 1937 г. на совещании высшего военного и политического руководства Гитлер сказал: «Трудности, связанные с Империей, а также перспектива быть втянутой еще раз в длительную европейскую войну оказались для Британии решающим доводом против участия ее в войне против Германии… Таким образом, очень маловероятно нападение со стороны Франции без британской поддержки»[229]. Данное соображение было блестяще подтверждено мюнхенскими событиями. У А. Гитлера были веские основания предполагать, что данное положение дел останется неизменным и впредь.

Собственно говоря, барон У. де Ропп — не та фигура, на высказываниях и контактах которой можно делать далекоидущие выводы. Не он делал политику. И даже не его начальство. Но предположить, что его высказывания и контакты, в том числе и указанный выше, носили исключительно частный характер, — значит впасть в серьезное заблуждение. Англия тех времен была не такой толерантной, как сегодня. Шутки шутками, но и повесить могли! Не ставя под сомнение личную храбрость британского барона, автор не может допустить мысли, что он был настолько безрассуден. Следовательно, барон У. де Ропп был выразителем не просто точки зрения определенных влиятельных кругов, а именно официальной точки зрения, что, собственно говоря, и подтверждается последующими событиями.

О какой позиции может идти речь в данном случае? Маловероятно, что она касалась исключительно «польского вопроса». Документальных подтверждений серьезных договоренностей между Британской империей и Третьим рейхом нет. То есть официальных актов, подписанных на высшем уровне, с соблюдением необходимого протокола, с публикацией в прессе, регистрацией в соответствующем комитете Лиги Наций и т. д. Так, незначительные детали по частным вопросам. Но это не означает, что договоренностей, и притом серьезных, не было вовсе. Достаточно окинуть взглядом комплекс контактов и высказываний высокопоставленных британских и германских функционеров и первых лиц (зафиксированных, разумеется), проанализировать их реальные последствия, как многое становится на свои места. Есть все основания предполагать наличие «джентльменского соглашения». Да и официальные договоренности были не такими уж частными, если разобраться.

18 июня 1935 г. между Германией и Англией подписано морское соглашение, согласно которому «…германский военно-морской флот не должен превышать 35 % тоннажа соединенных военно-морских сил Британского содружества наций; Германия получала право на тоннаж подводных лодок, равный общему тоннажу подводного флота Британского содружества наций, но пока обязалась содержать подводный флот, не превышающий 45 % британского»[230]. Вроде бы и немного, но если вспомнить, что Британская империя только в Атлантике располагала военным флотом примерно в тысячу вымпелов, то не так уж и мало.

Начало установления серьезного взаимопонимания по стратегическим вопросам между Британской империей и фашистской Германией было положено, по-видимому, в 1937 г. На это указывает содержание беседы А. Гитлера с Галифаксом, тогда лордом-председателем Совета Великобритании. Цель беседы — «…возможность достижения путем личного объяснения с фюрером лучшего взаимопонимания между Англией и Германией. Это имело бы величайшее значение не только для обеих стран, но и для всей европейской цивилизации»[231]. По словам Э. Галифакса, он перед своим отъездом из Англии разговаривал об этом визите с премьер-министром и английским министром иностранных дел и они были абсолютно согласны в определении его цели.

В ходе данной беседы А. Гитлер высказал мысль, имеющую, по мнению автора, концептуальное значение. Обсуждая варианты возможного сотрудничества, он заявил буквально следующее: «Имеются две возможности оформления отношений между народами. Игра свободных сил, которая во многих случаях означала бы активное вмешательство в жизнь народов и могла бы вызвать серьезные потрясения нашей культуры, созданной с таким трудом. Вторая возможность состоит в том, чтобы вместо игры свободных сил допустить господство «высшего разума»; при этом нужно, однако, отдать себе отчет в том, что этот высший разум должен привести примерно к таким же результатам, какие были бы произведены действием свободных сил. Он (фюрер) последние годы часто задавал себе вопрос, достаточно ли разумно современное человечество, чтобы заменить игру свободных сил методом высшего разума. В 1919 г. была упущена великая возможность применения этого нового метода. Тогда предпочли метод безрассудства. Тем самым Германию толкнули на путь игры свободных сил, так как это, в конце концов, было единственной возможностью обеспечить себе элементарные человеческие права. Будущее зависит от того, который из этих двух методов будет избран.

Оценивая жертвы, которых, несомненно, кое-где может потребовать метод разума, следует представить себе, каковы будут жертвы, если возвратиться к старому методу игры свободных сил. Тогда будет ясно, что первый путь дешевле второго»[232].

Лорд Галифакс согласился с фюрером в том, что «чисто формальные отношения представляют небольшую ценность и что далекоидущее сближение может быть достигнуто только тогда, когда все стороны станут исходить из одинаковых предпосылок и будет достигнуто единство взглядов. Он, со своей стороны, также убежден в том, что нечто длительное может быть создано только на реальной основе, если даже реальности, о которых идет речь, для того или иного партнера будут неприятны. Он подчеркнул, что в Англии все смотрят на Германию как на великую и суверенную страну и что переговоры с ней должны вестись только на этой основе. Англичане являются реалистами и, может быть, больше, чем другие, убеждены в том, что ошибки Версальского диктата должны быть исправлены»[233].

То, что произошло в реальности с Чехословакией, а впоследствии с Польшей и всей Европой, наглядно подтверждает тезис о том, что «единство взглядов» по ключевым вопросам достигнуто было. То есть «игра свободных сил» на Европейском континенте постепенно стала замещаться «господством «высшего разума». Со всем, что к этому прилагалось. И Британская империя сыграла в этом процессе не последнюю роль.

Теперь видно, что предположения А. Гитлера и всего фашистского руководства в незыблемости курса великих держав на «умиротворение» были вполне обоснованными.

Но ведь была и другая Англия. Не могла не быть. Или все же ее не было? Позиция «мюнхенцев» по обе стороны Ла-Манша предельно ясна как в отношении Чехословакии, так и в отношении Польши. Попытаемся разобраться в альтернативах, если они имели место. Для «чистоты эксперимента» оставим за скобками то, что говорили левые, чей голос в то время был весьма значителен. Посмотрим, что творилось в стане правящей элиты и британского истеблишмента непосредственно после чехословацких событий.

«В передовой статье октябрьской книжки 1939 г. консервативного еженедельника «Spectator» отмечалось, что Мюнхенское соглашение имело своим последствием весьма серьезные перемены в международном положении Европы. Журнал требовал отказа английской дипломатии от дальнейшего поощрения гитлеровской Германии. Обеспечение европейского мира, по мнению журнала, может быть достигнуто совершенно иным путем. Для этого Англии необходимо установить более тесные отношения с Советским Союзом. В течение последних месяцев, заявлял журнал, только СССР проявлял безупречную честность. «Глупо уничтожать те шансы на сотрудничество с СССР, — заключала передовая статья, — которые еще имеются»… С резкой критикой антисоветских замыслов Чемберлена выступил известный экономист Дж. Кейнс. Статья Кейнса была перепечатана в бюллетене лондонских деловых кругов «Public Ledger». Редакция снабдила ее комментариями, в которых обращалось внимание на экономическую и военную мощь Советского Союза. Эта страна, по мнению редакции, могла бы оказать Англии неоценимую помощь»[234].

Не остались в стороне от резкой критики политики «умиротворения» и военные круги. «Крупный специалист в области военной авиации бригадный генерал Лайонел Эвелин Освальд Чарльтон поместил характерную статью в октябрьском номере журнала «Service Review». Он доказывал, что сведения о германской военной подготовке, преподнесенные английскому общественному мнению в дни Мюнхена, были явно преувеличены (то есть попросту врали. — В.Л.). «Политика Гитлера перегоняет рост его военной мощи», — заключал Чарльтон»[235]. Очень узнаваемая аналогия[236].

Итогам Мюнхена была посвящена специальная брошюра, изданная членом парламента, консерватором Макмилланом[237]. «Никакие дополнительные вооружения Англии и Франции, — писал автор, — не могут компенсировать потерю СССР в качестве силы, выступающей на нашей стороне, и утрату нами малых европейских стран. Наша внешняя политика приводит к тому, что мы становимся все слабее, вместо того чтобы непрерывно увеличивать свою мощь»[238]. Ту же мысль развивал и другой член парламента, консерватор Будби[239]. Выступая в Кембридже, он заявил, что было бы неразумно пытаться «исключить СССР из европейских дел»[240].

Особенно резкой критике подверглось правительство Чемберлена со стороны Ллойд Джорджа. В речи, произнесенной по радио для Соединенных Штатов 12 ноября 1938 г., Ллойд Джордж заявил: «Если руководители наших стран не примут быстрых и решительных мер для установления лучшего взаимного понимания, неизбежно произойдет катастрофическое столкновение… Необходим созыв конференции всех крупных держав для обсуждения наилучших способов обеспечения мира»[241]. Практически те же мысли высказал бывший министр иностранных дел Энтони Иден 29 ноября 1938 г. Он настаивал на необходимости тесного сотрудничества миролюбивых держав. Только таким путем можно, по его мнению, обеспечить должный отпор фашистским агрессорам.

Еще более конкретно высказался в Париже 7 декабря 1938 г. бывший морской министр Англии Дафф Купер. Доклад его был озаглавлен «Единственный путь к миру». Для успешного отпора Гитлеру и сохранения мира в Европе, по мнению Даффа Купера, нельзя обойтись без помощи СССР. «Советский Союз, — заключал бывший морской министр, — остается гигантским фактором в деле обеспечения безопасности и спокойствия на европейском горизонте. Он всегда будет стоять на страже демократии»[242]. Даже так!

Однако самыми весомыми, можно сказать, программными были высказывания лидера парламентской оппозиции У. Черчилля. Выступая 11 декабря 1938 г. в городе Чингфорде на собрании своих избирателей, вождь парламентской оппозиции заявил: «Мы не знаем, куда будет направлена его очередная агрессия, ибо со времени Мюнхена и раздела Чехословакии перед Гитлером оказалось так много открытых дверей, что он сам начал проявлять беспокойство. Гитлер сам точно не знает, что нужно сделать скорее, начать ли с захвата Мемеля или Данцига, или же возбуждать население Трансильвании против Румынии»[243]. Далее он продолжил: «Все силы, способные оказать сопротивление агрессии фашистских диктаторов, должны объединиться… Англия должна вести борьбу за сохранение всеобщего мира. Мы обязаны пойти еще дальше. Мы не можем ограничиваться только национальным объединением и укреплением своей собственной безопасности. Нужно создать такой высший международный трибунал, который охранял бы международный правовой порядок и мог бы заставить все государства подчиняться нормам международного права»[244]. В своей статье «Всеобщее смятение» он доказывал, что «рукой Чемберлена и его группы вдребезги разбит аппарат доверия и доброй воли, который сооружала Великобритания. Война приближается неотвратимо. Германские войска накопляются на восточной границе». Далее, развивая свою мысль, он пишет: «Устрашенные судьбой Чехословакии, Польша, Румыния, Турция, Греция, Болгария, Югославия начинают принимать меры предосторожности… Позади Румынии стоят Турция и Россия, готовые протянуть ей дружественную руку»[245].

Цитирование «антимюнхенцев» можно было бы продолжать почти до бесконечности, но в этом нет необходимости, так как основное сказано. И сказано именно У. Черчиллем. Собственно говоря, сказано даже больше, чем следовало. Черчилль, по сути, ратовал за создание «новых Правил Игры». Это более чем серьезное заявление. По этим новым правилам Великобритания не только должна была закрепить за собой статус главного игрока, но и получить статус «устанавливающего правила». Однако для того, чтобы установить «новые Правила Игры», необходимо аннулировать старые и сформировать новое игровое пространство, в которое такой высший международный трибунал вписывался бы естественным образом.

Именно этим и занималось руководство Третьего рейха, возможно даже не осознавая факта своей вторичности в формирующемся процессе. Насколько искренни были в своих высказываниях остальные британские политики — не суть важно. Основные акторы процесса прекрасно понимали, о чем идет речь. Хотя если все же проанализировать общий градус высказываний представителей правящей элиты, малая часть которых приводится выше, то возникает навязчивое чувство «отмашки сверху». Игровая комбинация завершена. Необходимо менять фигуры. Иначе весьма трудно объяснить тот факт, что обычно дисциплинированные и свято блюдущие корпоративную этику консерваторы так «оттоптались» на своем премьере. Что же касается высказываний сэра У. Черчилля, то он как лидер парламентской оппозиции был в своем праве.

Чего стоит одно упоминание «дружественной руки», которую могут в случае необходимости протянуть странам Восточной Европы Россия и Турция! Правящая элита этих стран, наверное, содрогнулась от такой перспективы, особенно в отношении Советской России. В этом свете покровительство или даже протекторат, предлагаемый немцами, выглядел едва ли не как избавление.

История не знает сослагательного наклонения, хотя многие либерально настроенные историки или те, кто позиционирует себя таковыми, настаивают на обратном. Эти их утверждения обосновываются тем, что таким образом можно полнее и глубже понять многое из того, что происходило в прошлом. Что ж, возможно, не так уж они и не правы. Другое дело, что любые логические экстраполяции должны жестко ограничиваться реальными историческими фактами и ни в коем случае не выходить за рамки границ, этими фактами очерченными. В этом случае мы получаем небольшой временной отрезок, в рамках которого имеется ряд альтернатив, которые могут быть подвергнуты анализу. Опять же с учетом существовавших на тот момент реалий. В противном случае история превратится в ненаучную фантастику или псевдо-историческую публицистику.

Однако попытаемся на минуту представить, что усилия СССР и «всего прогрессивного человечества», «проснувшегося» после Мюнхена, увенчались успехом. Действительно ли в этом случае история пошла бы другим путем и мировую войну удалось бы предотвратить?

Реконструкция № 1

Предположим, что советско-англо-французские переговоры 1939 г. о заключении договора о взаимопомощи и военной конвенции увенчались успехом. Все согласовано и подписано, включая количество выставляемых дивизий, сроки выдвижения и рубежи развертывания. При этом стремление правящих кругов Англии и Франции решить максимум проблем за счет СССР очевидны. Это исторический факт. К тому же после Мюнхена в Москве не питали ни малейших иллюзий в том, чего на самом деле стоят заверения союзников, даже скрепленные подписями. Подписание договора и военной конвенции, даже согласованной по всем пунктам, мало что изменило бы в общем раскладе сил на европейском ТВД. Близость Красной армии, ее мощь (ведь советско-финляндской войны еще нет и перевооружение РККА еще не начато) однозначно включали страны Восточной Европы в сферу влияния СССР со всем, что к этому прилагалось. Польша сочла бы подписание подобного договора и конвенции между великими державами и СССР прямым предательством ее интересов. Достаточно бегло просмотреть заголовки польских газет того времени. В этом свете претензии Германии к Польше (достаточно мягкие, нужно заметить[246]) отошли бы на второй план, так как страх перед Советской Россией был куда весомее. Ведь проблема Западной Украины и Западной Белоруссии никуда не делась. В результате возможны два варианта развития событий.

В первом случае великие державы получали просоветски настроенную Восточную Европу (со временем, разумеется, но гарантированно), невообразимо усилившийся Советский Союз и возможную коалицию Германии и Польши с непредсказуемыми последствиями. Ведь Германия вовсе не жаждала решить «польский вопрос» однозначно военным путем[247]. Как говорится, были варианты, и только англо-французские гарантии, выданные Польше на высшем уровне, вывели эти варианты за скобки. Угроза войны в этом случае не становилась меньше. Скорее наоборот. Причем в неопределенной конфигурации и опять же с непредсказуемыми последствиями.

Во втором случае, если бы Польша смирилась с существующими реалиями, Германия, скорее всего, воздержалась бы от развязывания войны против Польши и стала бы искать какой-либо компромисс с великими державами, направленный против СССР. И нашла бы его, так как такой компромисс устраивал всех, кроме СССР, о чем в свое время прямо заявил Н. Чемберлен[248]. В этом случае влияние СССР в Восточной Европе было бы весьма сомнительным. Наоборот, Германия, найдя общий язык с Англией и Францией, усиливала свое влияние многократно, что было не совсем выгодно союзникам и совсем не выгодно СССР, так как даже среднесрочная перспектива в этом случае вырисовывается совершенно мрачная. К этому стоит добавить и напряженность в отношениях с Японией, которая грозила перерасти в открытую полномасштабную войну уже в сентябре 1939 г. Договоренности с Англией и Францией эту проблему не решали никак. Таким образом, угроза войны и в этом случае не снималась полностью. Просто меняется конфигурация будущего конфликта, скорее всего, несколько отодвигается по времени дата его начала, но не более того.

С другой стороны, политика «умиротворения» приносила вполне прогнозируемый и приемлемый (для европейских держав) результат.

Конец реконструкции № 1.

Исходя из вышеизложенного, очевидно, что дипломатические усилия СССР по созданию системы коллективной безопасности были просто обречены на провал. Запад играл в другую игру, и А. Гитлер прекрасно понимал, в какую именно. Разразившаяся Вторая мировая война была запрограммирована самой Версальской системой. Усилия СССР в этом контексте не меняли ровным счетом ничего. В случае подписания договора с Англией и Францией война все равно состоялась бы, но могла принять еще более ожесточенный и затяжной характер. Это прекрасно понимали и Москве, и в Лондоне.

Таким образом, у Гитлера были все основания предполагать, что и после Мюнхена в политике ведущих стран Запада ничего не изменится. По крайней мере, Польшу сдадут точно так же, как сдали Чехословакию.

Ход польской кампании показал, что Гитлер абсолютно адекватен в оценке внешнеполитической обстановки, что не совсем согласовывается с образом иррационально мыслящего неврастеника, отягощенного манией величия. Наоборот, факты говорят об обратном. Он вполне реалистичен и рационален. Объявив Германии войну, Англия и Франция не предприняли ровным счетом ничего для пресечения агрессии против своего союзника. Начало польской кампании официально признано началом Второй мировой войны. Но фактически военные действия в Европе начались позднее. Этому, в свою очередь, предшествовала война несколько иного рода.