Свою первую шайбу за московский клуб Касаткин забросил девятого августа. В заключительном матче Кубка Вюрмберга решалось, кто завоюет главный приз: армейцы или чехословацкий клуб из города Кладно. После трех туров и у русских, и у чехов было по шесть очков, они не потерпели ни одного поражения и не сделали ни одной ничьей. Поэтому на матч между ними публики собралось столько, сколько смог вместить спортивный комплекс в Браунлаге.

Матч обещал быть жарким. Чехословацкая команда уже четыре года кряду выигрывала первенство своей страны, претендовала на Кубок европейских чемпионов. Спортивные эксперты и болельщики считали, что она может и должна оказать москвичам серьезное сопротивление. Но, как ни странно, игра получилась в одну калитку. Армейцы нащелкали семь безответных голов и вынесли чехов всухую.

Алексей отметился во втором периоде: совершил индивидуальный проход через половину площадки, ложным замахом уложил чешского вратаря и перебросил через него шайбу. Все было сделано изящно, в лучших традициях мастеров советского хоккея.

Тренер на сей раз не хвалил, посчитал, верно, что новичок уже не нуждается в стимуляции, будет расти сам по себе.

В коллективе, где тебя окружают выдающиеся профессионалы, не вырасти было бы странно. Знай не ленись, работай, смотри на них, вбирай все лучшее — и станешь таким же.

Касаткин уже обвыкся в команде, не чувствовал себя лишним. Но и своим в доску тоже пока не стал. Партнеры держали себя с ним ровно, на тренировках и в матчах давали советы, указывали на помарки, но вне площадки он не ощущал того единения с ними, какое должно быть в сплоченной дружной компании. Они не расспрашивали его ни о чем личном, их не интересовало, как и зачем он к ним присоединился. Но ему это даже нравилось. Не нужно было юлить, фильтровать ответы. Не будешь же откровенничать с каждым о семейном несчастье Анки, о секретном золоте и знакомстве с диссидентом Фомичевым…

Если честно, Алексей все чаще забывал, для чего он здесь и по какой причине напросился к Тренеру. Выходя на лед, он испытывал упоение от борьбы, с наслаждением окунался в ту неподражаемую атмосферу противостояний, из которой сам себя выдернул в середине весны. И все четче осознавал: спорт — его единственное призвание. Он не жалел, что сорвались экзамены, что не поступил в вуз. Сидел бы сейчас в прокаленной солнцем аудитории, заикался перед каким-нибудь профессором или доцентом, а потом, в случае удачного исхода и зачисления, еще пять лет корпел бы над книжками. Доставило бы это ему такую же радость, как сегодняшняя победа над чехами?

На банкете, когда все члены советской делегации сделали по глотку шампанского из только что выигранного кубка, Анка как бы между прочим спросила:

— Ты ведь уже не бросишь хоккей? Он для тебя то же, что для меня музыка. Это навсегда.

Истину изрекла. Нечем было Касаткину крыть, отмолчался. Да чего уж… Дурака он свалял, когда рассорился с Клочковым, бросил «Аврору», решил порвать со спортивной карьерой. Зато теперь нежданно-негаданно вышел на второй виток — и какой! Из грязи в князи… Если удастся закрепиться в московском клубе, то через год он почти гарантированно примерит золотую чемпионскую медаль, а там, глядишь, и в сборную попадет. Будет жить как лорд, дадут квартиру в столице, приличную зарплату с премиальными. Поездки за границу — и в Европу, и в Америку — станут обыденной реальностью. Все, как предрекала Юля.

От воспоминаний о Юле закололо сердечную мышцу. Не потому, что возродилась погасшая любовь, а потому, что не выполнил он своего обещания. Долг не вернул. С Панкера не стрясешь, его в цинковом гробу домой отправили. Теперь только самому заработать и отдать. Хотя бы ради этого надо играть. Играть и выигрывать, чтобы совесть была чиста.

…Десятого августа команда переехала в Кельн. В этом городе Алексей не бывал, хотя с местным клубом пересекался — случилось это на Кубке Шпенглера восемь месяцев назад. Тогда «Аврора» под руководством Николая Петровича одолела немцев шесть — один. «Кельн» выступил неудачно, занял в итоговой таблице четвертое место из пяти, но обыграл по ходу турнира сборную Швейцарии и отстоял почетную ничью со шведами.

То было в прошлом году. Ныне все складывалось иначе: немцы играли в родных стенах и в усиленном составе. Усиление произошло из-за того, что команда, чье полное название звучало как «Кельнские акулы», став чемпионом ФРГ в 1977 году, в следующем сезоне выступила слабее и заняла только третье место. Ее владельцев бронза не устроила, и они затеяли коренную перестройку. В число новых игроков, призванных вернуть «Кельну» чемпионство, попал и Денис Фомичев.

Армейцы знали, что он перебежчик, раньше выступал за «Аврору», но этим их сведения и ограничивались. Подлинную историю Фомичева знал лишь Касаткин. Ради него он приехал в старинный немецкий город, посреди которого возвышался всем известный архитектурный шедевр.

В Советском Союзе, в кругах, далеких от спорта, бытовало мнение, что хоккеист сродни крепостному. Заигран за определенный клуб, в нем и состарится. На самом деле было не совсем так. Внутри страны игроки имели право переходить из клуба в клуб — естественно, не как захочется, а по предварительному согласованию с тренерами и клубными администраторами. Все, само собой, грезили о Москве, жаждали защищать армейские цвета. Столичные «Динамо» и «Спартак» тоже были хорошими вариантами для продолжения карьеры.

Случалось, однако, и так, что игрок попадал в иностранную команду. Как правило, это происходило на закате карьеры и объяснялось необходимостью обмена опытом. Речь при этом шла в большинстве случаев о странах не социалистических. Так, в начале семидесятых три игрока воскресенского «Химика» уехали покорять Австрию. Зарабатывали они скромно, большую часть доходов выплачивали в качестве налогов — как австрийских, так и советских, — поэтому не шиковали. Ютились втроем в частном домишке и питались вареной картошкой, которую хранили в погребе.

Тот же Юрзин, перед тем как стать тренером, два года отыграл в Финляндии. А были и такие, кого занесло в совсем уж экзотическую Японию. Все это делалось легально, никто не обвинял легионеров в измене и не осуждал. По-другому обстояли дела с беглецами: их старались поскорее вычеркнуть из памяти. Насколько это было справедливо? Касаткин не мог судить обо всех, но в своем отношении к Фомичеву определился однозначно: враг и есть враг.

Они не виделись с новогодних праздников. Тогда, в Давосе, Фомичев самовольно покинул расположение «Авроры», разбил магазинную витрину и сдался швейцарским полицейским, дабы, сидя в камере, без помех пожаловаться на то, как его гнобят в Стране Советов. Он мечтал перебраться в США или в Канаду, поиграть в Национальной хоккейной лиге, но почему-то оказался в ФРГ, в клубе, пусть и с чемпионскими амбициями, но далеком от того, чтобы считаться сильнейшим в мире.

И вот они встретились. Перед матчем Тренер без свидетелей предупредил Касаткина:

— Мне нужно, чтобы ты выходил и играл. Если замечу, что нарываешься на конфликт, уберу с площадки и больше не выпущу.

— А если не я буду нарываться, а он? — спросил Алексей.

— На подначки не поддавайся, не маленький. Действуй жестко, но в пределах правил. Журналистов в зале — море. Только и ждут, что мы драку затеем. Не надо им потакать.

Как и на Кубке Вюрмберга, Касаткин играл в связке с Варнаковым. Их пятерка не была основной, ее выпускали редко, на льду блистали звенья с игроками, чьи имена знали почитатели хоккея на всех континентах. Особенно выделялся Викулов, он и забросил две шайбы. Ему рукоплескали стоя, и было за что. В свои тридцать два года он уже завоевал все что можно: два олимпийских золота, семь званий чемпиона мира и множество трофеев попроще. И все равно не устал от игры, показывал высший класс.

Касаткин радовался за него, радовался, что команда уверенно ведет в матче, но все время высматривал на скамейке «Кельна» знакомую фигуру Фомичева. Тот в первом периоде с Алексеем не пересекался, их звенья играли в разные отрезки времени.

Следя за ходом матча, Касаткин отметил, что манера игры Фомичева существенно изменилась. В «Авроре» это был техничный форвард, с точными бросками, с великолепным дриблингом. Здесь же его как будто подменили: он погрузнел, набрал вес и выкатывался на лед эдаким бегемотом. Куда-то подевались скорость и техника, он обходился без них, продавливая защитников как таран. Но чаще он играл вовсе без шайбы, выполнял функции вышибалы или, согласно западной терминологии, тафгая. Это словечко закрепилось с недавних пор за хоккеистами, перед которыми ставилась задача устроить на площадке заваруху, чтобы сбить соперника с настроя.

Под шумок тафгаи наносили травмы ключевым игрокам, выводили их из игры. Алексей насмотрелся на таких по телевизору, когда транслировали матчи наших с канадцами. В Чемпионате Союза тафгаи тоже присутствовали, но они вели себя сдержаннее и затевали драки скорее на эмоциях, нежели по расчету. А Фомичев, как видно было невооруженным глазом, работал, имея вполне определенную установку. Это таило в себе опасность, и Алексей поделился своими наблюдениями с сидевшими рядом Жлуктовым и Капустиным. Те только посмеялись. «Грубые ребята» (так переводился этот термин с английского) были им не в новинку, они имели с ними дело неоднократно. К тому же в армейском клубе игроки были как на подбор — рослые и плечистые. Сами могли кого угодно борцовским приемом на лед уложить. Фомичев был им не страшен.

Касаткин ждал. Начался второй период, и с первых минут «Кельнские акулы» пошли в атаку, намереваясь отыграться. Армейцы чуть сбавили обороты, позволили немцам почувствовать себя хозяевами, но затем включили привычные скорости и вернули себе инициативу. Что ни говори, класс команд был несопоставим, это видели все — и хоккейные доки, и дилетанты.

На двадцать седьмой минуте, когда Касаткин отрабатывал сзади (как выразился бы Николай Петрович, «держал корму»), на площадку у немцев вышло звено Фомичева.

Алексей сжал клюшку как оружие. Теперь нужно, не выпадая из игры, сместиться вправо, в зону ответственности крайнего нападающего. Там они и сойдутся лицом к лицу.

Фомичев тоже смотрел в его сторону. Он, как и Касаткин, безусловно, готовился к этой встрече, знал, кто приехал к нему в гости. Мог бы, пожалуй, и больным прикинуться, пропустить матч, но нет — показал бывшему другу, какой он смелый, ничего не боится. Хотя… чего ему бояться? Не накинется же на него Касаткин с кулаками, не отдубасит прилюдно.

Понимал это и Алексей. Посему, когда сошлись у синей линии, выцарапывая друг у друга шайбу, и Фомичев с ожесточением толкнул его локтем, Касаткин не ответил тычком на тычок, не стал провоцировать.

Фомичев расценил это по-своему:

— Боишься? Правильно… Под орех разделаю!

«На подначки не поддавайся, не маленький». Наказ Тренера прочно засел в мозгу. Касаткин сцепил зубы, по-бычьи нагнул голову, уперся шлемом Фомичеву в грудь, и когда тот по инерции отъехал назад, отпасовал шайбу подоспевшему слева Волчкову (тот сегодня играл вместо прихворнувшего Анисина). Армейская тетива распрямилась, Волчков стрелой полетел вперед, и в полутора метрах от ворот, когда он уже обвел голкипера и готовился к броску в пустой створ, его сбил защитник.

Москвичи заработали две минуты большинства. Немцы бросились к арбитру, наперебой доказывали, что это был игровой момент, без нарушения. Завязалась словесная перепалка, Фомичев тоже поехал разбираться, но Касаткин застопорил его клюшкой, заставил обернуться.

— Что ж ты от меня бежишь? Я сюда не просто так приехал. Тебя повидать…

Фомичев с клюшкой наперевес изготовился к потасовке. Но Алексей не двигался с места, он развернул коньки углом для устойчивости и буравил оппонента пронизывающим взглядом.

— Панкер убит. Я был в том самолете… Читал в газетах?

Касаткин говорил быстро и отрывисто. На них никто не смотрел, все следили за спором судьи с другими игроками. Но он не затянется дольше нескольких секунд, а сказать нужно много.

Фомичев дрогнул, со стуком опустил клюшку на лед.

— При чем тут я? Отстань! — И покатил к своим.

Алексей видел, как горбилась его спина, а голова вжималась в плечи. Испугался и ушел от общения. Но далеко не уйдет. Еще побеседуем…

Судья был из Швеции, ему вроде бы полагалось сочувствовать собратьям-капиталистам. Но он проявил принципиальность и принятого решения не изменил. Немцы остались в меньшинстве. Реализовывать лишнего Тренер отправил вторую пятерку, и Бабинов увеличил отрыв до трех шайб. С тем и закончили период.

В третьем отрезке, несмотря на все старания немцев, игра шла в одни ворота. Еще три шайбы влетели в рамку «Кельнских акул», и к одной из них приложил руку Леша Касаткин. Сработала комбинация, похожая на ту, что сорвалась во втором периоде. Алексей прошел по флангу, развел обманными движениями защитников и выложил шайбу, как на блюдце, набегавшему Волчкову. Тому уже никто не мешал, и он без проблем перехитрил вратаря.

Общий счет матча шесть — ноль ознаменовал полнейшее превосходство армейцев. Незадолго до сирены Касаткин вновь столкнулся на площадке с Фомичевым. Схватились в углу, и тот озлобленно проревел:

— Я тебя сломаю… и всех твоих тоже!

— Смотри не надорвись!

Алексей вдавил его в борт и отскочил назад. Фомичев дернулся за ним, но не устоял на ногах, шлепнулся на пятую точку. Касаткин не отказал себе в удовольствии расхохотаться.

— Валенок, вот ты кто!

Надо сказать, тафгай из Фомичева вышел так себе. Костоломному ремеслу тоже надо учиться, а у него опыта по этой части было немного. Зато кипучей ненависти — в избытке.

Он сидя метнул клюшку в Алексея, как индейский томагавк. Она пролетела мимо, лишь слегка царапнула щеку.

Фомичев вскочил, сжал кулаки.

— Убью!

Но к ним уже подоспел арбитр, разнял, а свои же игроки оттащили разошедшегося «грубого парня» к калитке и поскорее выпихнули с площадки на скамейку. Там он и просидел до конца матча. Когда все закончилось и заиграла бравурная музыка, Касаткин подъехал к нахохлившемуся Фомичеву, перегнулся через борт и сказал:

— Сегодня в восемь вечера в парке «Флора». Я буду ждать.

В свой прошлый выезд в Западную Европу Алексей сравнивал себя с арестантом. «Аврору» всем составом заперли в отеле, велели носа не высовывать из номеров. В общественных местах разрешалось появляться сугубо организованными группами, с аборигенами не контачить, от злачных заведений держаться подальше и прочая, и прочая.

У армейцев режим пребывания за пределами Родины оказался куда мягче. Им дозволялось беспрепятственно гулять по городу, заходить в кафе, совершать покупки в магазинах. Ограничения касались только борделей, казино и других гнезд порока, где слишком велик риск уронить честь советского гражданина. Еще запрещалось ночевать вне отеля. Хочешь не хочешь, но в одиннадцать вечера полагалось находиться в кровати.

После ужина Алексей засобирался на улицу. До одиннадцати еще больше трех часов, он надеялся, что разговор с Фомичевым не затянется.

— Ты куда? — встрепенулась Анка, видя, как он натягивает новенькие кроссы, выданные ему из командных закромов вместе с хоккейной экипировкой.

— Вечерняя пробежка, — вывернулся Касаткин, завязывая шнурки и пряча лицо. — Василич рекомендует. Полезно для здорового сна.

— Я с тобой!

— Нет. Побегу быстро, ты не угонишься. Побудь здесь, я скоро!

Парк «Флора» он выбрал потому, что тот размещался рядом с отелем. Алексей еще недостаточно изучил город и не хотел уходить далеко, чтобы не заблудиться.

Солнце еще сияло над горизонтом, было светло, но нежарко. Под кронами парка воздух был свеж, и Касаткин подумал, что неплохо бы и впрямь бегать здесь по утрам и вечерам. Дорожки широкие, ни на кого не налетишь.

Он прошелся туда-обратно и остановился возле скульптуры, изображавшей умирающую амазонку. Упрекнул себя за то, что не назначил более точного места встречи. Парк на десять с лишком гектаров раскинулся — потеряться можно в два счета.

Не потерялись. Всего на пять минут припозднился Фомичев. Прежде за ним пунктуальности не водилось, но проживание на немецкой территории оказало свое благотворное влияние. Жаль, что только в этом отношении.

— Ну, вот теперь здравствуй, — молвил он без какой-либо агрессии.

— И тебе не хворать, — ответил Касаткин.

Ни дать ни взять дружеская беседа. Не хватало еще, чтобы руки пожали, как старые приятели.

— Гляжу, поднялся. — Фомичев окинул взглядом знатока импортный спортивный костюм Алексея (тоже из армейской кладовой). — В Москву переехал? Молодец. В сборную еще не приглашали?

Язык у него немного заплетался. Не иначе, принял для храбрости.

Касаткин не посчитал нужным отвечать. Пусть домысливает, что хочет. Задал встречный вопрос:

— А ты? Ты же в НХЛ собирался, вместе с грандами играть… Что, канадцы с американцами лесом послали?

Фомичев сплюнул под ноги.

— Канадцы с американцами от меня не уйдут. Удочку я уже закинул, рано или поздно будет ответ. А пока мне и здесь неплохо. Страна чистая, обеспеченная. Живу не тужу. Свой дом за городом, машина, зарплатой не обижен. Может, и ты присоединишься? Нам как раз еще один нападающий нужен. Был ты московским армейцем, станешь кельнской акулой.

— Нашел, чем соблазнить… Какие-то вы акулы беззубые. У нас бы даже в Первой лиге не удержались.

— Уровень — дело наживное. Клуб при деньгах. Наберем классных игроков, развернемся…

Алексей улыбнулся:

— У тебя на брюках дырка зашитая, богач. Не тянешь ты на миллионера. И про дом с машиной тоже свистишь. Если и есть они у тебя, то арендованные.

Как ни старался Фомичев казаться безучастным, но тут не стерпел, взвился:

— Тебе-то откуда знать! Пропаганды наслушался?

— Ты ведь не один такой. В общем, можешь не заливать, в курсе я и про зарплаты, и про то, как тебя за океаном ждут не дождутся.

Губа Фомичева задергалась в нервном тике, он едва сдерживался.

— Заткни пасть! В курсе он… Вам Политбюро через телевизор мозги промывает, а вы и рады. Бредете, как овцы, в коммунистическое будущее…

— А ты куда бредешь? В капитализм? — Касаткину нравилось злить его, но пора было выкладывать главные козыри. — Был бы ты богатым, не отправил бы Панкера золотом разживаться.

Удар достиг цели. Фомичев качнулся к Алексею, задышал горячечно, как тифозный:

— Какое золото? Тебе что, шайба в черепок влетела?

От него несло шнапсом и мятной жвачкой. Запахи не самые противные, но Касаткина затошнило, он с трудом подавил рвотный рефлекс.

— Панкер мне перед смертью все рассказал. И про то, как ты его на геологов навел, а он возле их лагеря пасся, следил, когда будет погрузка пробной партии. И про то, как охранников убили, а летчика с товаром упустили…

Это было из области догадок. Касаткин на протяжении дней, прошедших с того момента, как они с Анкой покинули Калининград, анализировал разрозненные факты, сопоставлял их так и эдак и, в конце концов, выстроил правдоподобную конструкцию. Сейчас решил проверить ее и был поражен, насколько точными оказались предположения.

— Вот прямо так он тебе все и выболтал? — Фомичев досадливо закряхтел. — Трепло собачье… Чтоб ему на том свете в глотку углей натолкали! Никому доверять нельзя…

Алексей, довольный своей прозорливостью, стал прощупывать почву дальше:

— Ну, он без подробностей… в общих чертах. Я вот не понимаю, как он в самолет ворвался. У геологов же своя охрана есть, они золото погрузили, рейс отправили… Или среди вохровцев свой человек был?

Фомичев дохнул перегаром, вытащил из кармана новый кубик жевательной резинки, бросил в рот.

— Был… Это уже не секрет.

Способ захвата золота он сам подсказал Панкеру. Поскольку груз был чрезвычайной ценности, бойцов ВОХР прислали из двух разных подразделений, чтобы исключить их знакомство и, следовательно, сговор. Панкер с двумя сообщниками, чьих имен Фомичев не назвал, перехватили одного вохровца на подъезде к месторождению и убили. Сообщник Панкера обрядился в форму вохровца, взял его документы и таким образом проник на борт «пчелки».

«Ан» принял груз золота и взлетел. Согласно плану сообщник Панкера немного выждал, после чего застрелил второго, то есть настоящего, охранника и приказал пилоту посадить самолет на заранее облюбованной Панкером поляне, неподалеку от поселка Мысовка. Пилот подчинился, но сразу после приземления, отпустив штурвал, выстрелил в бандита и выбросил его из самолета прямо в объятия поджидавшего Панкера.

Оставшись в кабине, Ягелев сумел поднять самолет в воздух. Панкер стал стрелять вдогонку, поджег левый двигатель. Так, со шлейфом дыма самолет и скрылся из виду. С курса он сбился, взял южнее, где и пропал. Панкер со вторым сообщником отправились искать его. Вязли в болотах, облазили весь Приморский лес, но ничего не нашли.

Говоря об этом, Фомичев опять рассвирепел.

— Тупицы! Я же все разжевал, разложил по полочкам…

— То есть куда делся самолет, ты не знаешь?

— Откуда? Думаешь, мне из Германии виднее, куда он там рухнул?.. Утонул где-нибудь и гниет… Столько золота пропало!

У него на уме было одно золото. А Касаткин подумал про летчика. Если бы он дотянул до обжитых мест, то уже бы объявился. Но раз нет о нем никаких вестей и даже обломков не нашли, то, вероятнее всего, самолет действительно упал в болото.

— Спасибо за откровенность. Встретимся на льду.

Вот и прощаются они почти дружески, хотя именно в эту минуту, после услышанного Касаткин ненавидел Фомичева особенно сильно.

Уйти не получилось. Фомичев театрально хлопнул в ладоши, и из-за высоких кустов, примыкавших к статуе амазонки, вышли двое верзил с резиновыми дубинками в руках.

— Куда засобирался? А должок?

— Какой должок?

— Я же обещал, что тебя сломаю… А обещания положено выполнять. Об этом еще в кодексе комсомольца черным по белому прописано.

Угодил Леша Касаткин в ловушку, не просчитал элементарных вещей. Нет чтобы вызвать Фомичева в кафешку или еще куда-нибудь, где вокруг людно. Там бы и поговорили, и разошлись восвояси. А здесь, в парке, пятничным вечером почти никого не было. Все бюргеры в преддверии выходных сидели по пивнушкам, обсуждали провальный для кельнского клуба матч.

Солнце уже почти село, сгущались сумерки. На дорожке парка, где-то вдалеке степенная дама выгуливала песика. Хорошо, если, увидев драку, она догадается побежать и позвать полицейских. Но пока они появятся, эти двое вкупе с Фомичевым успеют накостылять жертве по первое число. И полетит Касаткин домой загипсованным инвалидом…

— Играть ты больше не будешь, — дал зарок Фомичев. — Никогда. — И кивнул верзилам.

Для Алексея так и осталось загадкой, кто они были: друзья Фомичева по клубу или же нанятые им за деньги городские апаши. Но это его занимало не слишком, тем более сейчас, когда дубинки завертелись, как пропеллеры.

Он отступил, но не побежал. Улепетывать от такой мрази, как Фомичев, — себя не уважать. Посмотрел по сторонам: чем бы отбиться? Чистоплюи-немцы содержали парк образцово: ни тебе булыжников, ни палок. Как тут пролетариату отстаивать свои права и жизнь?

Первый из верзил надвинулся на Касаткина, примерился, чтобы треснуть его дубинкой по темени. Алексей не стал уклоняться вбок, нырнул под бьющую руку и впечатал правый кулак в пузо нападавшего. Тот охнул, но не сложился пополам и не выронил дубинку, а лишь на миг замер, уподобившись парковым скульптурам.

Касаткин сцепил руки в замок, чтобы огреть его по загривку, но помешал второй верзила. Он был ловчее, его дубинка опустилась на плечо Алексея, в ключице вспыхнула боль. Резина резиной, но кости переломает влегкую!

Касаткин влупил верзиле между ног — теперь не до джентльменства. И получил слева от Фомичева. Весомый свинг, после которого перед глазами все поплыло, а колени подогнулись.

Он устоял и, развернувшись к Фомичеву, встал в оборонительную позу. Однако исход боя был предрешен, верзилы через секунду-другую очухаются и вышибут из несостоявшейся звезды хоккея весь дух.

— А ну перестаньте! Убрали руки от него!

Господи, кто это? Алексей застыл, как и занесенные над ним дубинки.

По дорожке парка в кроваво-красных закатных проблесках бежала Анка.

— Назад! Назад! — Касаткин засемафорил руками. — Уходи!

Его огрели по затылку, он подался вперед, врезался макушкой в Фомичева, и оба повалились, как кегли. В ушах зазвенело, он ждал, что сейчас на спину обрушатся удары, но бить почему-то перестали. Фомичев выпростался из-под него, но тоже не накинулся на лежащего, — что-то отвлекло.

Алексей, опершись на шершавую дорожку, приподнялся. Сначала ничего не разглядел, зрение временно погасло, пространство завесилось черным покрывалом. Сквозь звон и гуд расслышал русскую матерную ругань, обрывки немецких слов (надо полагать, тоже нецензурных) и звуки сочных оплеух.

Твою мать, кто с кем дерется?

Помотал головой, прогоняя черноту. В ушибленном затылке заныло, зато прояснилось зрение. Из беспросветности помалу вылупились фигуры. Четыре человека, в таких же, как у него, спортивных костюмах, со знанием дела метелили немецких верзил, а с ними и Фомичева. Дубинки валялись у подножия скульптурной амазонки, бой теперь шел исключительно рукопашный, и очевидным преимуществом владели спортсмены.

Это были бравые мужики из армейской команды, из третьего звена. Они не раз прикрывали Алексея в матчах, вступились за него и вне ледовой площадки.

Анка, как могла, помогала им, ей тоже не привыкать. Верзилы дрогнули и побежали, петляя меж кустов, сопровождаемые улюлюканьем. Анка подобрала и запустила им вслед дубинки. Фомичев прижался лопатками к амазонке, выставил перед собой кулаки. Гордость не позволяла ему дать деру. Кто-то из армейцев отвесил ему хорошего леща, остальные хотели добавить, но Алексей, уже поднявшийся на ноги, прекратил избиение.

— Ну его! Бросьте… Пусть катится, куда хочет. Он уже никому не нужен.

Это было как плевок. Фомичев бы с радостью растерзал Алексея на куски, но присутствие заступников отрезвило его. Он тяжело отвалился от мрамора и пошел напролом через зеленую изгородь, только ветки затрещали.

Касаткин проводил его взглядом и повернулся к спасителям:

— Спасибо… С меня ящик баварского.

— За что они тебя? — спросил Анисин.

— Черт их знает… Антисоветчики.

Алексей был безмерно благодарен, но меньше всего хотел пускаться в объяснения и выкладывать всю подноготную своей конфронтации с Фомичевым.

В номере отеля он нарушил режим — взял из мини-бара бутылку пива. Пил за везение, которое помогло сегодня выйти живым и, по большому счету, невредимым из крайне сложного переплета. Побаливал затылок, там вскочила внушительных размеров шишка, но это была, прямо скажем, пустяковая плата за безрассудство, которое он проявил, сунувшись в капкан. Впредь надо быть умнее, второй раз может не повезти.

Анка присела рядом на гостиничный диванчик, глядела все еще с тревогой, будто не верила, что опасность миновала. Алексей в порыве нежных чувств привлек ее к себе, поцеловал.

— Как ты догадалась, где я?

— Пошла за тобой. А потом увидела тех двоих с дубинками. Они перешептывались на немецком. Я поняла, что они ждут сигнала…

— Тебе ведь тоже могло достаться!

— Я побежала в отель, и мне встретились ребята из команды. Они из кино шли. Я им сказала, что тебя бить будут. Больше ни о чем не спрашивали.

— Молодцы! С ними хоть в разведку, хоть на край света… Значит, ты слышала, о чем мы с Фомичевым разговаривали?

— Нет. Вы стояли слишком далеко, а еще листья шуршали… Вы говорили про папу?

Касаткин сглотнул горько-соленый ком, прокашлялся. Неприятно было кривить душой, но и правду сказать он не мог. Это означало бы отнять у Анки последнюю надежду.

— Фомичев мне ничего не сказал. Он навел Панкера на золото, а что дальше было, сам не знает.

Анка ссутулилась, проговорила потерянно:

— И здесь пусто… Никто ничего не знает. И я уже не верю, что он жив…

Алексеем тоже овладела апатия, но он превозмог себя, вложил в свой ответ всю уверенность, какую в этот момент сумел из себя выжать:

— Мы будем его искать! Приедем домой и начнем все сначала. Человек не исчезает бесследно. Мы его найдем!

Он произнес это вслух и повторил про себя, как заклинание. Таков закон психологии. Когда уповать не на что, остается только убеждать себя и других, что не все еще потеряно. Даже если твердо знаешь, что потеряно все.

Игры на Кубок Кельна шли сплошной чередой. Москвичи уверенно подтвердили реноме безоговорочных фаворитов. За неделю они разобрались, помимо «Кельнских акул», еще с пражской «Спартой», клубом из альпийского Гармиш-Партенкирхена и с уже битой ими сборной Польши. Максимальный результат, восемь очков из восьми.

Газеты писали об армейцах в восторженных тонах: приехали, прокатились катком по всем подряд и не заметили сопротивления. Однако публика требовала новых зрелищ, а «Акулы» стремились оправдаться перед болельщиками и договорились о проведении матча-реванша. Он не шел в зачет, но кельнцы настраивались на него, как на олимпийский финал.

Фомичев все эти дни не давал о себе знать. Для Касаткина он уже не представлял интереса, тем не менее зрело предчувствие, что встреча в парке «Флора» не последняя.

Так как матч ничего не решал, Тренер дал побольше поиграть тем, кого обделил в официальных поединках. И они на кураже громили защитные порядки «Акул», не оставляя от них камня на камне. Уже в первом периоде были фактически сняты все сомнения касательно победителя. Шесть шайб влетело в ворота кельнцев, а Третьяк пропустил всего одну. Касаткин отметился дважды: голом и результативным пасом на Варнакова. Он уже совершенно освоился в «дрим-тим», как называла «красную машину» зарубежная пресса, играл непринужденно, кондиции после весенне-летнего простоя восстановились, и он готов был свернуть горы. Альпы, например, до которых рукой подать.

Во втором периоде нахлобучка продолжилась, и советский клуб повел со счетом девять — один. Знали бы хозяева и руководители «Акул», что реванш сложится для них так разгромно, не стали бы настаивать на его проведении.

Несмотря на то, что Алексей в этом матче проводил на льду много времени, мудрый Тренер всякий раз убирал его с площадки, как только выходил Фомичев. Виктор Васильевич через неведомые Касаткину каналы узнал о столкновении в парке и не хотел, чтобы оно повторилось перед заполненными трибунами.

В третьем периоде немцам удалось отыграть две шайбы, но взамен они получили пять. Алексей разыгрался вовсю, забил два гола и сделал еще одну передачу под точный удар Анисина. Заключительные минуты обе команды доигрывали уже вяло, ждали сирену. И вот тут, когда совсем не было повода для стычки, произошел инцидент из разряда тех, о которых предупреждал Виктор Васильевич.

Касаткин проезжал мимо лагеря соперников, и оттуда, со скамейки, в него прилетела шайба. Он и не среагировал — настолько неожиданно все произошло. Черный кругляш пулей просвистел в воздухе и угодил в шлем. Удачно, надо сказать, угодил. Чуть бы левее — и пришелся бы точно в скулу, рассек бы кожу, раскрошил зубы.

В черепушке зазвенело, как давеча в парке, когда получил дубинкой. Шайба, отскочив от шлема, заскакала по льду. Подъехал арбитр, что-то затараторил. Оно и понятно: две шайбы на площадке, нарушение регламента. А Касаткин разве виноват? Не он же бросил.

Зрители подняли гвалт, они не видели, из-за чего прерван матч. Алексей поправил шлем. Звон в ушах не проходил, но зрение, хвала всем святым, не подводило. Он увидел за бортиком, в полумраке злорадную ухмылку на физиономии Фомичева.

Кто бы сомневался… Это он, подлюга, нашарил в ведерке со снегом запасную шайбу и метнул в своего недруга. Поступок дурацкий, от избытка эмоций, но ведь мог бы и правда челюсть набок свернуть, змееныш эдакий…

Касаткин схватил шайбу, которая все еще волчком крутилась возле его коньков, и запулил обратно. Чуть-чуть не попал. Фомичев ждал подобной реакции, вовремя увернулся. Алексей, не в силах сдержаться, толкнул калитку, полез на территорию «Акул». Не надо было этого делать, но «багровая ярость» обуяла.

Судья сзади загорланил: «Стоп! Стоп!» Подъехали партнеры, Варнаков с Лобановым, оттащили Касаткина подальше от борта. Варнаков зарычал:

— Балда! Это провокация!

Кончилось тем, что выписали Алексею пятиминутный штраф, но это уже не имело значения: через минуту и пять секунд матч завершился. На табло значился результат: четырнадцать — три в пользу армейцев. Не о таком реванше мечтали «Акулы», но теперь уже поздно было что-то менять и отменять. Второй раз кряду Советы побили их, как недорослей.

В раздевалке галдели, настроение у всех было преотличное. Да и почему не радоваться? Не провалили на гастролях ни одного матча, показали себя во всей красе.

Но вот вошел Тренер, и все притихли. Уж он-то всегда найдет, за что отругать. Касаткин поежился, зная, что он — первый кандидат на получение втыка. Однако Виктор Васильевич тоже пребывал в хорошем расположении духа. Никого ругать не стал, поблагодарил команду за победы и самоотдачу и пообещал выбить у кураторов из Минобороны материальное поощрение для всех.

На следующее утро улетали из Кельна домой. Поднялись рано, собрали вещи в дорогу, лениво вышли из отеля. Алексей и Анка стояли у автобуса, который должен был отвезти команду в аэропорт, ждали остальных.

— Смотри! — Анка ткнула Алексея в бок. — Фомичев!

Касаткин посмотрел в сторону трамвайной остановки. Оттуда шел Фомичев, по-гопнически засунув руки в карманы и сплевывая под ноги. Так делает школьное хулиганье, чтобы нагнать страху на младшеклассников. В исполнении взрослого человека это смотрелось глупейше, бюргеры оглядывались на Фомичева с недоумением, но он их не замечал. Подошел к Алексею вплотную. Тот не двинулся с места, стоял как стоял, только Анку собою заслонил.

Был убежден: ничего этот придурок не сделает. Он один, а за Касаткиным — сила. Армейцы поочередно выходили из отеля, забрасывали баулы в автобус. Тренера еще не было, поэтому не трогались. Фомичева они узнали, но вмешиваться не торопились — их помощь пока не требовалась.

Касаткин не напрашивался на этот разговор, и правильнее было бы смолчать, пусть Фомичев первым начинает. Но как было не съязвить?

— На трамвайчике приехал? А где же твой лимузин?

Фомичев потемнел, вытащил руки из карманов. Проговорил тихо:

— Радуешься? Ничего… Мы с тобой еще встретимся.

— Может быть. — Алексей не стал отрицать. — И что с того?

— В другой раз так просто не отделаешься. Обещаю!

Как торжественно он это произнес! Будто присягу давал. Касаткину стало смешно, он даже не нашелся с ходу, что ответить. За него это сделала Анка. Она вышла из-за его плеча, бесстрашно глянула в глаза Фомичева и выдала:

— Ха! Напугал кота сосиской. Иди фонтаны стриги и на форточке катайся!

Заржали все, кто стоял неподалеку. А Леша Касаткин — громче всех. Приятно слышать, когда так изящно посылают.

Фомичев, красный, как перезрелый томат, выпустил изо рта обильную слюну, она запузырилась у него на губах, и от этого он стал еще омерзительнее. Но Алексей уже не смотрел на него. Из отеля вышел Тренер и объявил, что пора ехать, до рейса два с половиной часа. Касаткин взял Анку за руку, и они вошли в автобус.

Заграничные приключения остались позади.