Вечером двадцать второго августа прилетели в Москву. Сошедшей с самолета армейской команде устроили официальную встречу, присутствовал чиновник из военного ведомства, он задвинул речь минут на двадцать и вручил игрокам благодарственные письма с подписью министра Устинова. Алексей принял награду из рук управленца с трепетом, долго изучал. Другие же свернули письма в трубочки, с небрежением засунули в баулы. У каждого из них этих писем и грамот было завались, хоть вместо обоев стенки обклеивай.

На выходе из аэропорта героев встретили поклонники. Толпа не толпа, но человек тридцать, прознавшие о прилете команды из Германии, поджидали на улице и сбежались, требуя автографы. Повышенным вниманием пользовались, разумеется, игроки первой пятерки и Третьяк, их облепили со всех сторон. Но и Касаткин не остался обделенным, к нему тоже подбежали три девушки, все, как на подбор, в косынках (колхозницы, что ли? приехали столицу посмотреть?), совали блокноты, просили:

— Распишитесь, пожалуйста! Мы гордиться будем!

Так и вживался Леша Касаткин в образ звезды спорта. Непривычно, курьезно, но… понравилось!

Потом пристал еще какой-то мужичонка с широкопленочным «Любителем», настоятельно требовал попозировать, говорил, что для газеты. Может, и привирал, чтобы заполучить снимок в домашнюю коллекцию, но какая разница? Звездам полагается быть снисходительными к просьбам простых смертных.

Во всей этой сутолоке Анку оттерли, она переминалась с ноги на ногу возле стоянки такси. Одарив болельщиков чем мог, Алексей поспешил к ней.

Его окликнули:

— Кос! Привет!

Он повернулся на голос и расцвел в улыбке:

— Шкут?! Ты откуда?

Обнялись. Касаткин не виделся со Шкутом с весны, тот, казалось, возмужал, раздался в плечах, еще и усы отпустил для солидности.

— Узнал, что ты с армейцами прилетаешь, решил тебя встретить… Я сейчас на просмотре в «Динамо». Если повезет, возьмут в основу.

— Молоток! — Алексей искренне за него порадовался. — Слушай, поехали в город, сядем в какой-нибудь забегаловке, поговорим…

— Поехали!

Касаткин шагнул к машине с шашечками, чтобы договориться с таксистом, но его снова окликнули, теперь уже официально:

— Алексей Юрьевич! На минуту…

Это Юрзин. Подошел, подтянутый, строгий. Отчеканил:

— Виктор Васильевич ждет вас завтра в восемь утра на базе в Троицке. Просьба не опаздывать.

Проинформировал и удалился. Так и не сложились у него с Касаткиным дружеские отношения.

— Сам Васильич приглашает! — позавидовал Шкут. — Ты крутой! Читал в газетах…

Как было не покрасоваться?

— Да, приглашает. Я пока думаю, взвешиваю…

— А что тут взвешивать? Соглашайся, и все!

— Я птица вольная. Как захочу, так и сделаю.

Из машины выглянул таксист в кавказкой кепке-аэродроме. Спросил, коверкая слова:

— Садымся, да? Клыентов много, ждать нэкогда, дэньги делать нада…

Сели втроем — Алексей, Анка и Шкут — на заднее сиденье просторной «волжанки» и поехали. Жуликоватый водитель сразу предупредил, что повезет не по счетчику (десять копеек за километр), а по двойному тарифу, потому как час пик, от пассажиров отбоя нет… и что такое для знаменитого хоккеиста лишние три рубля, а то и пять? Тоже узнал, прохиндей! За хоккеем в Союзе следили все, от мала до велика и независимо от национальности.

Алексей посчитал, что не имеет права везти друзей в какую-нибудь тошниловку с гороховым супом и котлетами из рогов и копыт. Поехали в центр, на улицу Чехова, где в подвальчике жилого дома помещалось модное молодежное кафе «Синяя птица». Открыли его еще в шестьдесят четвертом. Оно было примечательно тем, что при нем действовал первый в стране джаз-клуб. В кафе играла живая музыка, и не абы какая, а для эстетов, что привлекало к нему, помимо обычных посетителей, советскую творческую элиту.

Таксист-кавказец лихо подвез их ко входу в подвальчик. Касаткин отстегнул ему десятирублевку — щедрый дар, но сегодня все располагало к тому, чтобы быть великодушным.

Они подошли к стеклянной двери кафе, за которой столбенел швейцар в попугайской униформе. Касаткин дернул ручку, но дверь оказалась заперта. Он заметил табличку «Мест нет».

На тротуаре у подвальчика теснилось человек восемь — тоже желающие попасть внутрь. Видимо, ждали, что когда-нибудь места освободятся.

Алексей постучал в стекло согнутым пальцем и повернулся к швейцару анфас.

Но тот его не признал, остался суров и неприступен как скала. Люди возле кафе тоже не проявили к Касаткину интереса, из чего он вывел, что до всемирной популярности еще очень далеко.

— Бесполезно, — вздохнул кто-то сбоку. — Злющий как пес. Места у него есть, но он только своих пускает.

Обидно было уходить голодными и униженными. Шкут прошептал:

— Я знаю, как пройти, меня московские научили. Леша, три рубля есть?

Касаткин дал ему требуемое. Шкут незаметно для остальных страждущих приблизился к двери кафе и приложил к ней раскрытую правую ладонь, прижав к стеклу расправленную купюру. Швейцар подал признаки жизни, потянулся к замку. Щелк! — и дверь открылась.

Шкут шагнул через порожек, скомандовал Касаткину и Анке:

— За мной!

Они просочились в полуоткрытый проем. Сзади послышались возмущенные крики отверженных:

— Это что такое! Почему их пустили, а нас нет?

— Потому что, — обернулся Шкут с ехидной улыбочкой, — мы здесь желанные гости. Правда, Захарыч?

И он крепко, по-дружески пожал швейцару руку. Тот мотнул головой в сторону зала.

— В углу у окна свободный столик.

Пропустив троицу, он отлепил от влажной ладони трешницу и спрятал ее в карман мундира.

— Откуда ты знаешь, как его зовут? — поинтересовался Касаткин, когда они пробирались к указанному столику.

— А я и не знаю, — ответил Шкут. — Я здесь в первый раз… А местечко четкое!

«Синяя птица» напоминала не точку общепита в советском понимании, а музыкальный салон. На небольшой, декорированной в темных тонах сцене музыкант с короткой стрижкой и в стильных очках терзал саксофон, извлекая из него томные звуки. Они плыли под сводами зала и были, казалось, осязаемы.

Людей собралось много, свободных столиков насчитывалось всего три, и они стояли далеко от сцены. Касаткин и не подозревал, что в Москве столько любителей джаза. Музыка устаревшая, однообразная — неужто ее кто-то еще слушает?

Официант принес меню. Алексей взглянул на цены. М-да… В пельменной они бы пообедали раза в три дешевле. Но имидж есть имидж. Он барским жестом бросил меню на столик перед Анкой и Шкутом.

— Выбирайте.

Пока ждали заказ, Шкут рассказал, что «Аврору» в межсезонье готовятся покинуть еще два игрока: вратарь Белоногов и нападающий Масленников. Первого вроде бы переманивают к себе «Крылья Советов», а второй навострился в Челябинск.

— Вы что же делаете! — сказал Касаткин с негодованием. — Совсем команду развалить хотите!

— Кто бы говорил… — отмолвил Шкут, и Алексей поперхнулся, хотя во рту еще не было ни крошки. — У нас с Петровичем разговор был. Он благословил: говорит, вы и так в «Авроре» засиделись…

— И отпустил?

— А куда ему деваться? Он же не рабовладелец… Каждый устраивается как может.

И то верно. Алексей подумал, что сам поступил точно так же.

Принесли бутылку сухого грузинского, бокалы. Шкут провозгласил тост за настоящие и будущие достижения выдающегося хоккеиста Алексея Юрьевича Касаткина.

Алексей не ломался, выпил, но настроение упало. В воображении предстал Николай Петрович, сидящий на скамейке и глядящий в свою шкиперскую трубу на пустую хоккейную площадку. Нет на ней никого, все разбежались, все его бросили…

От безрадостных раздумий отвлекли раздавшиеся в зале овации. Саксофонист закончил свое тягучее соло, раскланивался, а публика воздавала ему должное. Громче всех звучал зычный, с трещиной голос:

— Жора! Гаранян! Браво!

Этот голос невозможно было спутать ни с каким другим. Алексей снова поперхнулся, теперь уже было из-за чего: вино попало, как говорится, не в то горло.

— Высоцкий!

Только сейчас Касаткин заметил, что большинство народа, собравшегося в кафе, смотрит не на эстраду, а на ближайший к ней столик, за которым сидит человек лет сорока в затрапезном свитере и джинсах, а с ним — совсем молоденькая девица, по виду вчерашняя школьница.

Стало ясно, почему в «Синей птице» аншлаг. Алексей слышал, что сюда захаживают знаменитости, но не надеялся, что кто-нибудь из них окажется здесь сегодня.

Шкут тоже вытянул шею, выглядывая за чужими спинами популярного во всех кругах барда. Одна Анка сидела спокойно, присутствие живой легенды ее нисколько не взволновало. Вот если бы сюда Мика Джаггера занесло или Лу Рида, тогда другое дело…

Шкут подтолкнул Касаткина ногой под столом.

— Иди, сфоткайся с ним! И расписаться попроси… для всех!

— А почему я?

— Кто у нас знаменитость? На меня он и не посмотрит…

В трезвом состоянии Касаткин бы не решился. Но выпитое вино придало отваги, он вытер салфеткой губы, встал и пошел прямиком к столику Высоцкого. В руке нес наполненный бокал. Представлял, как выпьют они с Владимиром Семеновичем на брудершафт, а потом Анка запечатлеет их на немецкий фотоаппарат, и это будет самый ценный из сделанных ею снимков.

Пришлось протискиваться меж кучно составленных столиков и сидевших за ними людей. Вино старался не расплескать.

Подошел, поздоровался, назвал себя. Высоцкий поднял на него блеклые, с поволокой глаза.

— Леша Касаткин? И чего тебе надо, Леша Касаткин?

Алексей растерялся.

— Я… выпить с вами. И сфотографироваться… на память.

Перед Высоцким стояла стопка с коньяком. Он накрыл ее рукой.

— Если бы я с каждым встречным выпивал, меня бы давно уже на Ваганьковское свезли… — И обратился к своей спутнице: — Идем, Ксюша. Меня Любимов убьет…

Он положил на столик банкноту в пятьдесят рублей и поднялся. Галантно предложил Ксюше руку, и они, сопровождаемые взорами всех посетителей кафе, покинули зал. А Леша Касаткин, звездун несчастный, стоял со своим бокалом и испытывал жгучий, до костей пронизывающий стыд…

Под вечер вышли из кафе и пошли в сторону Пушкинской площади. Касаткин все еще находился под впечатлением от недавнего конфуза.

— Все смотрели… а я, как дебил! С этим бокалом…

— Кос, уймись! — увещевала его Анка. — Они там все поддатые были, никто ничего не запомнил.

Шкут придерживался того же мнения:

— Через пару лет ты Олимпиаду выиграешь со сборной, и он сам к тебе придет автограф просить.

— Кто знает, где мы будем через пару лет. И я, и он…

Приближалась ночь, следовало подумать о том, где ее переждать. Шкут сказал, что остановился у своего приятеля, но комнатенка — как клетка, в ней и двоим-то тесно, а еще двоих только на потолке можно пристроить.

Алексей ощупью пересчитал в кармане наличность. От финансовых запасов, взятых ими с Анкой перед отъездом из Ленинграда, уцелело рублей сорок. Но надо же еще домой доехать и какое-то время жить, пока не подвернется заработок. Так что от идеи снять для ночлега угол придется отказаться. В таком случае вариант единственный: кантоваться до утра на вокзале.

Они могли бы уехать и сегодня, но завтра в Троицке будет ждать Тренер. Неудобно уезжать, не попрощавшись.

— У меня адрес есть, — сказала Анка, когда они дошли до метро. — Мигель с Хряком дали. Они на квартирники в Москву ездили, ночевали у Сереги Довженко.

— Кто это? Тоже рокер?

— Универсал. Он и на скрипке, и на флейте, и на клавишах… В Гнесинке учился.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но ребята говорили, он может приютить.

Касаткину не слишком нравилась идея завалиться в поздний час к незнакомому человеку и попроситься на ночевку. Но выбора не было. Они расстались со Шкутом, взяли с него обещание, что, если у него срастется с «Динамо», то он не позабудет старых товарищей и будет хоть изредка баловать их вестями о себе, сели на метро и поехали к Довженко.

Универсальный инструменталист встретил их радушно. Он поставил на плиту кастрюлю с картошкой и завел расспросы о Мигеле и Хряке, которые год назад на этом самом флэту дали забойный концерт и изрядно встряхнули чопорную московскую братию.

— Питерский рок — это ништяк! — возглашал он и подливал гостям пиво из трехлитрового бидона. — Москва — деревня, нам до вас, как до Юпитера…

В его распоряжении находилась достаточно просторная комната в коммуналке, и вся она была заставлена и увешана различными музыкальными приспособлениями. Гитары, духовые, ударные — чего тут только не было! Еще и совсем диковинное что-то стояло, прислоненное к стене, — многострунное, с бесчисленными колками, похожее на лютню.

— Ситар, — пояснил Довженко для несведущих. — Джордж Харрисон на нем знатно бацает.

Узнав, что Анка тоже музицирует, он всучил ей гитару, заставил сыграть и спеть несколько песен, от которых пришел в восхищение.

— У тебя талантище! Никогда не слышал такого лирического психодела… Это что-то свежее! Панк-рок с примесью фолка…

Анка отнекивалась:

— По панку это у нас Хряк большой мастер…

— У Хряка свой стиль, у тебя свой, — упрямствовал Довженко. — У него уклон в сторону глэма, а у тебя явные отголоски нью-вэйв…

Их диспут перешел в такую узкоспециальную дремучесть, что Касаткин начал зевать. После длительного перелета из Германии и посиделок в кафе с сонной дозой алкоголя его прямо-таки срубало. Он прилег на отведенную ему хозяином квартиры раскладушку, под бубнеж о рок-музыке сладко уснул и проспал до утра.

Встал пораньше и в назначенный час прибыл на базу армейцев в подмосковном Троицке. Доложился у вахтера и был немедленно препровожден в кабинет Тренера — спартански обставленное помещение, главной достопримечательностью которого была полка с разноформатными кубками.

Тренер был не один, вместе с Юрзиным. Оба поздоровались с Касаткиным за руку, Юрзин при этом никак не выказал свою всегдашнюю холодность — напротив, вел себя приветливо, предложил оставить в прошлом все недоразумения и разногласия. А Виктор Васильевич указал Алексею на стул с потертой шерстяной обивкой и без предисловий объявил:

— С сегодняшнего дня зачисляешься в клуб. Будешь играть в третьем звене, партнеры тебе знакомы, над взаимодействием еще поработаем. Зарплата — двести пятьдесят рублей в месяц, это для начала. Плюс премиальные — по сто восемьдесят за каждую победу. За международные матчи — побольше, в зависимости от турнира. Что еще? Ты не московский, значит, жить негде… На первых порах получишь комнату в общежитии. Будешь стараться, рассмотрим возможность предоставления служебной квартиры. Если согласен, оформляем документы — и на тренировку. Раскачиваться некогда, через неделю играем на выезде, в Горьком.

У Касаткина закружилась голова. Двести пятьдесят рэ! Ему и не снилась такая зарплата. Плюс премиальные. В осенние месяцы проводится в среднем по два матча в неделю. Армейский клуб — фаворит первенства, в прошлом сезоне в тридцати шести турах одержал двадцать восемь побед. Вполне реально, что и в нынешнем будет придерживаться такого же графика. Если даже рассчитывать на шесть побед в каждых восьми играх, то, получается, премия в месяц — больше тысячи! Фантастическая математика!

Алексей собрал волю в кулак, чтобы не выдать своих истинных чувств. Сейчас… сию минуту… может быть, переломный момент всей его жизни. Согласись — и не будешь ни в чем нуждаться. Станешь знаменитым и богатым, перед тобой откроются все двери, ты начнешь летать за границу, как в какой-нибудь Свердловск или Тамбов, будешь завсегдатаем дорогих ресторанов и «Березок» с дефицитными товарами. Ты будешь загорать на лучших черноморских пляжах, кататься на роскошных теплоходах, и — чем черт не шутит! — через пару лет сбудется пророчество Шкута: сам Высоцкий попросит у тебя автограф…

С тобой и так обошлись очень милостиво — предоставили второй шанс после того, как ты бездумно отверг предложение, сделанное в кабинете Павловского в Адмиралтействе. Это исключение из правил, значит, знак судьбы. Ты должен расти, должен делать карьеру, и никто тебя за это не осудит. Ты поступишь правильно.

Все это вихрем пронеслось в голове Касаткина. Тренер с помощником выжидательно смотрели на него. Пауза затягивалась, Виктор Васильевич терял терпение, постукивал карандашом о столешницу.

— Ну? Чего молчишь?

Алексей пересилил себя и громко, раздельно проговорил:

— Спасибо за доверие. Я отказываюсь.

— Опять?! — вырвалось у Юрзина. — Почему?..

— По личным причинам.

Тренер положил карандаш поверх папки с надписью «Расписание тренировок» и произнес:

— Твое право. Но больше я тебя в свой клуб не приглашу никогда.

— Я понял. До свидания.

Касаткин шел по коридору, покачиваясь, как моряк после полугодового плавания. Уже на выходе, у вахты его догнал Юрзин с пухлым почтовым конвертом в руке.

— Держи. Виктор Васильевич попросил передать.

Алексей взял конверт, который не был заклеен. Внутри поскрипывали сторублевые купюры. Много, тысячи на две.

— Это мне? За что?

— Призовые. Ты же с нами два международных турнира выиграл.

Алексей сложил конверт пополам, засунул в карман.

— Прощай, — сказал ему Юрзин. И прибавил с сожалением: — Дурень ты, Касаткин. Ох, дурень!..

Воротясь на квартиру Довженко, Алексей застал хозяина с Анкой за азартным спором. Речь шла о какой-то строчке из ее новой композиции: Довженко считал, что она лишняя, а Анка настаивала, что в этой строчке — глубинный смысл всей песни.

Касаткин прошел на кухню. Во рту было сухо, слизистую саднило — будто наждачной бумаги наелся. Он достал из холодильника бидон с остатками вчерашнего пива, хлебнул. Пиво за сутки выдохлось, в нем не было никакого вкуса, кроме противной горечи.

Вошла Анка.

— Ну как? Что тебе сказали?

— Ничего. — Он вытер рукавом рот. — Пожелали удачи, поблагодарили. Дали денег. — Показал краешек конверта, торчавший из кармана. — Так что в Ленинград поедем как лорды.

— Кос… — замялась Анка. — Мне надо задержаться в Москве. Езжай один.

— В Москве? Ты вроде не собиралась…

— Сереге понравились мои песни. Он хочет организовать два или три квартирника. Для меня это очень важно…

Касаткин знал: все, что связано с творчеством, для нее действительно важно. В ленинградском андеграунде об Анке были наслышаны, она выступала и сольно, и вместе с Мигелем. Одобряли, хвалили, но всерьез не воспринимали. Почему-то считалось, что рок — исключительно мужское занятие. Но Москва — это другой мир, со своими законами. Здесь вполне может получиться то, что не получилось дома.

— Мне надо ехать. Я не могу задерживаться.

Он достал из конверта пятьсот рублей.

— Возьми. Ты тоже заработала.

— Не надо. Серега обещал заплатить по тридцатке за концерт.

— Возьми! Когда это еще будет… Пригодятся.

Она проводила его до Ленинградского вокзала. Расстались тепло, с поцелуем и объятиями, Анка сказала, что подъедет через неделю. Но пока «Красная стрела» отстукивала километр за километром, Касаткин не мог отделаться от навязчивых мыслей. Неправильно он поступил, что уехал, лучше было остаться с ней, побыть рядом. Но ему и правда надо срочно попасть домой, расставить все точки и акценты.

Сойдя с поезда, он вышел на площадь Восстания и из телефонной будки позвонил в Ледовый дворец профсоюзов, спросил, на месте ли Клочков. Дежурная ответила, что тренировка уже закончилась, но Николай Петрович еще не ушел. Касаткин взял частника на новом «Москвиче» (благо средства позволяли) и помчался на проспект Добролюбова.

Клочкова застал в зале. Было все так, как привиделось двумя днями ранее: Николай Петрович задумчиво смотрел на пустую площадку, только без подзорной трубы.

Алексей подошел к нему, встал рядом, поприветствовал. Клочков взглянул на него искоса, удивления не выразил, радости, впрочем, тоже. Молвил:

— Ты не в Москве? Слыхал, за вояк теперь играешь.

— Не играю. Предлагали — не захотел. Дома лучше.

Ждал какой угодно реакции. Петрович с равной долей вероятности мог сказать: «Красавец. Ну ее в гальюн, эту Москву. Чего ты там не видел…» А мог и воскликнуть: «Самому Васильичу отлуп дал? Вот дурья башка, макрель тебе в пупок!»

Но он все так же кисло полюбопытствовал:

— И что дальше будешь делать? На юриста учиться?

— Не выйдет из меня юриста. Я в хоккей хочу играть. Возьмете назад в «Аврору»?

Это было то, ради чего он пришел. Петрович возьмет его, он не сомневался. Не в той ситуации старик, чтобы характер показывать: у него на носу чемпионат, а команда расползается, трещит по швам. Опытные игроки позарез нужны.

— Назад, говоришь? Подумаю… Приходи завтра. А лучше послезавтра, тогда и погутарим.

Огорошил так огорошил. Знать, не прошла еще обида после апрельской размолвки, сильно взъелся старый тренер на своего любимца.

«Ничего, перетерпим, — думал Алексей, выходя из Ледового. — Это он специально мне проверку устроил, выдержку мою испытывает. Все равно возьмет!»

Вечером и весь следующий день Касаткин наводил порядок в запылившейся квартире. Закупил продуктов, немного обновил свой гардероб.

Позвонила Анка, сообщила, что первый столичный квартирник прошел блестяще, Сергей организовал его безупречно. А москвичи оказались не такими снобами, как она себе представляла. Был даже известный журналист Артем Тоцкий, обещал договориться насчет записи ее песен в профессиональной студии.

В общем, все у Анки шло замечательно, Касаткин радовался за нее, но сердце отчего-то ныло.

Следующий визит к неуступчивому Петровичу совпал с тренировкой молодежки. Дубль «Авроры» состоял в большинстве своем из зеленых пацанов лет восемнадцати-двадцати. В их действиях было много брака, каждый мнил себя Бобби Халлом, норовил взять игру на себя, показать, насколько он лучше остальных. А ведь ничего еще толком не умеют, у некоторых и коньки на льду разъезжаются…

— Чего в кучу сбились, маломерки каботажные! — неистовствовал Клочков, потрясая трубой. — Накинулись скопом на шайбу, как пиявки… Где ваши позиции? Потеряли?

Мокрая от пота пиратская бандана облепляла его череп.

— Видел? Мальки лупоглазые… — пожаловался он Алексею. — Сладу с ними нет. Как назло, еще тренер у них приболел, я один на две команды разрываюсь.

Касаткин посочувствовал ему. Два года назад сам играл за второй состав, но тогда, кажется, дублеры были поспособнее, не такие тюхи, как эти. Почти все потом перекочевали в основу.

— Николай Петрович, я за ответом. Вы подумали? Возьмете в команду?

— Чего ж не взять… Вон тебе молодежка, вливайся. Мне облегчение будет, присмотришь за ними, пока Гребенкин на больничном. Поучишь их уму-разуму, у тебя-то он есть…

Пригвоздил он Касаткина к полу этими словами. Стоял Алексей и не верил. Шутит, что ли? Обладателя трех кубков (если считать Шпенглера), без пяти минут армейца — в дубль, к желторотикам?

— Что волком смотришь? Не нравится? Я не заставляю. Езжай обратно в Москву, где-нибудь пристроишься.

Алексей не сомневался: если не в Москве, то в другом городе обязательно пристроится. То, что в армейский стан ему хода нет, это полбеды. Можно вместе со Шкутом попроситься в «Динамо», или в «Крылья», или уехать в Ригу, или в Челябинск… да мало ли куда! Он не какой-нибудь безвестный салага, о нем газеты писали, послужной список — о-го-го! Возьмут его в клуб покрепче «Авроры», с медальными перспективами…

В груди все бурлило и клокотало от несправедливости, но рассудок подсказывал: никуда ты не поедешь, останешься в «Авроре», примешь любые условия. Иначе не было смысла идти на разрыв с армейцами и гневить великого Тренера.

— Вот и славно, — одобрил Клочков, расценив его молчание как знак согласия. — Завтра к десяти приходи на тренировку и покажи им класс. А то в сентябре румыны на товарищеские игры приедут, тоже молодняк привезут, а у нас не дубль, а рыбпромхоз, ей-богу…

Третью неделю маялся Касаткин в авроровской молодежке. Самый старший из «юнг», как называл их Николай Петрович, был моложе Алексея на каких-то два года, но все они выглядели плохо обученной, несыгранной ватагой. Касаткин стал для них кем-то вроде дядьки-наставника, выполнявшего не только капитанскую, но и тренерскую работу. Клочков на тренировки дубля заглядывать перестал, сосредоточился на основной команде, которая с началом осени включилась в борьбу за достойное место в Высшей лиге. Алексей без чьей-либо помощи, советов и консультаций воспитывал доставшихся ему юниоров, чтобы к матчам с румынами сделать из них подобие боеспособного коллектива.

Поначалу все они смотрелись беспросветными бездарями. И зачем мамы отдали их на хоккейное отделение? Шли бы в легкую атлетику — там знай себе беги, прыгай, копье швыряй. А в хоккее не только руки и ноги, но и соображалка должна работать.

Однако вскоре он признал, что к некоторым из своих подопечных отнесся чересчур поверхностно и предвзято. Были, были среди них ребята, из которых при правильном подходе могли получиться неплохие хоккеисты. Да и в целом команда, когда Касаткин, пользуясь своим временным всевластием, перетасовал звенья и отладил связки, перестала быть разрозненной ордой.

На тренировках Алексей часть времени проводил на льду, а часть на тренерском мостике. Таким образом наблюдал игру как изнутри, так и извне. Покрикивал на молодежь совсем по-клочковски, только без морских терминов и прибауток:

— В обороне отыгрывай, в обороне! Да куда ты полез? Назад отдай, слепой! Не видишь, там свободная зона…

Мальки старались. Кто-то пустил слух, что командует ими кандидат в сборную, участник международных матчей и обладатель всевозможных наград. Собственно, почти так оно и было, за исключением сборной. Регалии не ахти какие, но на пацанву действовали магически. К Касаткину прониклись уважением и слушались.

Невероятно, но за две недели ему удалось то, чего за месяцы не сумел добиться тренер Гребенкин. «Аврора–2» заиграла в пас, в пятерках появилось взаимопонимание.

Накануне матча с румынами на тренировку пришел Николай Петрович. Критически смотрел, как юнцы возят шайбу по площадке, хмыкал. Касаткин, который до сего дня был доволен собой и командой, глядя на него, подумал, что самовнушение обманчиво. Ничего не изменилось: как не умели играть, так и не умеют.

Однако Клочков, помолчав с полчаса, заявил:

— Ну вот! Теперь на хоккей похоже… чтоб мне плотвица поперек горла встала!

Это была похвала, и Алексей выдохнул. Все-таки сдвиги есть, прогресс в наличии, и даже суровый Петрович это признал.

Но все это происходило на тренировке. Настоящим экзаменом должна была стать игра.

Она состоялась двенадцатого сентября — дублеры «Авроры» принимали у себя ровесников из Бухареста. Румыны привезли весь свой ближний резерв, самых сильных юниоров, часть которых уже успела засветиться в основе.

Первый период остался за хозяевами. Касаткин дал своим указание сразу же ошеломить гостей натиском, сам вышел в стартовом составе и уже на сороковой секунде забросил шайбу. Очень хорошо подыграли партнеры. Себе в ведущую пятерку он поставил самых даровитых: в защите отрабатывал цепкий Толя Малютин, бывший пэтэушник, а справа в атаке играл восемнадцатилетний Веня Бельский, парнишка из деревни на Псковщине. Гляделся увальнем, но на льду просто чудеса творил. Он-то и выдал Касаткину голевой пас.

Третью шайбу забросило второе звено, где подобрались ребята, может, и не шибко техничные, зато быстрые и сильные. Они протаранили защиту румын, и к концу периода «Аврора–2» вела уже разгромно.

В перерыве Касаткин сдержанно одобрил старания игроков, но предупредил, что расслабляться рано. Противник сюда не на отдых приехал и не достопримечательности Ленинграда лицезреть — впереди целых сорок минут, он обязательно огрызнется. На что Веня Бельский легкомысленно ответил:

— Алексей Юрьевич, да куда им против нас! Мы им еще штук десять набросаем, вот увидите!

Сглазил Веня, сглазил. Следующие двадцать минут прошли под прессингом гостей. Они учли ошибки первого периода, стали играть плотнее, закрепили за Касаткиным персонального опекуна и успешно разрушали комбинации авроровцев. Ленинградские мальки занервничали, засуетились, пропала точность передач, всякий, как и прежде, стремился самостоятельно дотащить шайбу до чужих ворот, а если его блокировали, отпасовывал куда придется.

Сказалась и тренерская неопытность Касаткина. Решив, что счет комфортный, он чаще выпускал на площадку тех, кто играл слабо. Хотел, чтобы они не чувствовали себя обделенными, получили игровую практику. Это привело к тому, что команда просела, и румыны провели сначала одну шайбу, затем вторую. Счет сделался зыбким: три — два. Незадолго до сирены еще и третью закатили, но с нарушением правил — голу предшествовал запрещенный пас через две линии. К счастью для «Авроры», взятие ворот отменили, но так или иначе период был провален.

В перерыве Касаткин распекал воспитанников на все корки. Называл их детсадовцами, которые вышли на игру ради баловства, криворукими неумехами, которые не знают, что делать с шайбой и для чего нужна клюшка. Они сидели пристыженные, молчали. А он вдруг одумался, перестал разоряться — ему стало их жалко. Они же и в самом деле только учатся. И эта игра для них — урок. Не так важно, какую оценку получит каждый, важно, чтобы материал усвоили. И еще важнее не отбить у них желание учиться дальше.

Алексей сбавил тон, перешел с ругательного на деловой, дал несколько советов, после чего комментатор во Дворце спорта возвестил о начале третьего периода.

Румыны придерживались той же тактики, что и во втором отрезке. Наглухо закрыли Касаткина, придерживали не в меру бойкого Бельского, чуть что, откатывались назад и действовали на контратаках. Одна из них, в середине периода, позволила им сравнять счет.

Болельщики на трибунах выражали неудовольствие. Матч, начавшийся за здравие, грозил завершиться поражением для авроровской молодежки.

К Алексею спустился с верхних рядов Николай Петрович. Он просидел среди зрителей почти весь матч, ни во что не вмешивался, но, видя, как поменялась картина игры, не смог остаться в стороне.

— Что, не работает тактика? Как баржа на мели, буксует?

Касаткин посмотрел на площадку, где второе звено из последних сил сдерживало штурм соперника, перевел взгляд на табло.

— У нас еще восемь минут. — Глотнул из бутылки холодную минералку и распорядился: — Первая пятерка, выходим!

— А может, дашь им без тебя поиграть? — предложил Клочков. — Должны же они что-то уметь, лангусты перепончатые…

— Они умеют. Но исправить должен я.

Матч они все-таки вытащили. На зубах, за полминуты до конца. Румыны заигрались в атаке, шайбу перехватил Малютин и помчал вперед. Касаткин финтом избавился от своего опекуна и крикнул:

— Мне!

Получил от Малютина шайбу и в касание переправил ее на открывшегося Бельского. Тот находился прямо против румынских ворот и неотразимо выстрелил в левый верхний угол. Скомбинировали филигранно, армейцам на зависть и после сирены ушли с площадки смертельно уставшие, но сопровождаемые довольным ревом трибун.

Алексей устал не меньше остальных, однако не подал виду, что тело болит и просит пощады. В раздевалке сказал всем «спасибо» за труды и начал было подробный разбор недочетов, но его отвлек приоткрывший дверь Клочков:

— Леша! Ну что ты сразу лекцию завел? Дай малышам отдышаться. Выдь сюда, ты мне нужен.

Касаткин вышел. Готовился услышать нарекания, но Петрович заговорил о другом:

— Завтра с утра жду тебя на тренировке основы. Хватит ваньку валять.

— А как же мальки? У нас через два дня ответная игра…

— Мальками Гребенкин займется. Бюллетень ему закрыли, готов приступить к работе. Передашь свои наработки, пусть развивает…

Это означало, что срок испытания и наказания для Алексея закончился. Петрович простил его.

— Расстроятся юнги, — сказал Касаткин, оглянувшись на дверь раздевалки. — Они меня как своего приняли.

— Это хорошо. Но рано тебе еще за тренерский штурвал браться. Вот состаришься, тогда я тебе свою трубу подарю и мое место займешь. А пока — играй! Во всю железку играй, Касаткин!

Алексей уже позже, задним числом понял, что ссылка в дубль была связана не с вредностью Николая Петровича. Тот без колебаний принял бы блудного форварда обратно в основную команду, но помнил о резолюции командующего Балтфлотом Тодорова, который распорядился гнать Касаткина ко всем чертям. Две с лишним недели Клочков добивался аудиенции у вице-адмирала, потом доказывал ему, что Касаткин — хоккеист с большой буквы, такими не разбрасываются. И Тодоров смягчился, но с оговоркой: больше не выкаблучиваться, иначе на выход пойдут оба — и игрок, и тренер.

И вот Касаткин снова в «Авроре» — как будто и не было полугодового перерыва, метаний и терзаний, тяжких размышлений и сладостных искушений.

Сказать, что в команде были рады его возвращению, — ничего не сказать. После приветственного коридора, когда его, как рекрута на плацу, прогнали через строй и каждый отоварил его дружеским пинком под зад, потихоньку от Петровича выпили по стакану портвейна за благополучное воссоединение отщепенца с родной спортивной семьей. Защитник Чуркин, главный нарушитель дисциплины в клубе, предлагал по такому поводу банкет закатить в рюмочной, но его не поддержали — это был бы уже явный перебор.

Пока Алексей возился с молодой порослью, взрослая «Аврора» сыграла в союзном первенстве шесть матчей и потерпела в них пять поражений. Она занимала предпоследнее, одиннадцатое место в группе команд-неудачниц, расположенных настолько кучно, что для попадания в восьмерку не хватало всего двух очков. Но чтобы подняться повыше и отдалиться от зоны вылета, надо было выигрывать, а условия для добывания побед складывались откровенно неблагоприятные.

Шкут перебрался-таки в Москву, а Масленников нашел пристанище в челябинском «Тракторе». Это обезглавило ведущую пятерку. Утешением для Петровича стало то, что у вратаря Женьки Белоногова не сложилось с «Крыльями Советов», и он согласился еще сезон отыграть в Ленинграде.

В довершение всех бед в матче шестого тура с воскресенцами травмировался старожил команды Панченко. С приходом Касаткина он сложил с себя капитанские обязанности, которые исполнял с марта, и сказал Клочкову, что, вероятнее всего, после лечения покинет большой спорт, перейдет на работу в детско-юношескую школу, где уже однажды пробовал преподавать.

— Короче, швах, — подытожил Чуркин, передав Алексею все эти безотрадные новости. — Команду с листа строить надо.

Команду не команду, но первое звено требовалось создавать заново. Касаткин уговорил Клочкова взять из дубля Малютина и Бельского, самых многообещающих.

— Они, конечно, сыроваты, — заранее оправдывался Алексей, — но будут играть и дозреют. Все равно некем больше дыры затыкать.

Защитника Малютина поставили в пару к Чуркину: сплав опыта и молодости должен был со временем принести плоды. А в атакующую тройку, в компанию к Касаткину и Бельскому, Николай Петрович перевел из другого звена Киселева, это был забивной форвард и, что ценно, не жадный, мог при случае и голевую передачу отдать. В других пятерках тоже произвели перестановки и стали готовиться к очередному матчу.

Игра предстояла дома, с рижанами. Те в прошлом сезоне заняли место в середине таблицы и горели желанием улучшить показатели, но пока у них не очень получалось. Они располагались на восьмой строчке, и «Аврора» имела возможность сместить их оттуда, если бы одержала победу в домашней встрече.

Погожим сентябрьским днем во Дворце спорта на Добролюбова собралось пять тысяч зрителей. Алексей ощутил трепет, выходя на родную арену после долгого перерыва. Настроен был по-боевому, сил и энергии с избытком. Уедут сегодня прибалты битыми!

Для затравки Петрович выпустил на лед первую пятерку, хотел, не откладывая, посмотреть в деле новые игровые сочетания. Касаткин вышел в центр площадки, на точку вбрасывания, поднял глаза на соперника и помимо воли качнулся назад. Стало неприятно.

Перед ним стоял на полусогнутых Сухарев. Клюшка на льду, руки напряжены, глаза прижмурены.

— Что, не ждал?

Их разделяла красная линия, показавшаяся вдруг кровавой.

— Откуда ты? — пробормотал Алексей. — Ты же за Свердловск играл.

— Переманили. А что? Не век же мне на Урале обретаться. Переехал в Ригу. Поближе к цивилизации.

Сухарев оскалился, и в свете прожекторов, озарявших зал, над его нижней губой блеснул золотой зуб.