Был у Леши Касаткина друг, звали его Денис Фомичев. Не далее как прошлой осенью играли вместе в «Авроре», но зимой, когда ленинградцы в Давосе сенсационно выиграли Кубок Шпенглера, Денис выкинул фортель: сбежал из гостиницы и попросил политическое убежище в Швейцарии. Позже вскрылись детали его биографии, о которых ни Касаткин, ни другие ребята из команды даже помыслить не могли. Фомичев оказался причастным к преступной группировке, совершавшей убийства и ограбления.

В эту же группировку входил Панкер. Только им двоим и удалось уйти тогда от правосудия: Панкер подался в бега, а Фомичев, как уже было сказано, осел за рубежом. Советской стороне так и не удалось добиться его выдачи. Его судьба Алексею не была известна, он и не хотел ничего знать об этом. Но не навеки разлучило их провидение.

Почему Фомичев перебрался из Швейцарии в ФРГ, значения не имело. И там, и тут ему ничего не угрожало. Немцы тоже не собирались припоминать ему прошлые криминальные деяния, которые их не касались. Вот и живет себе на капиталистических харчах, поигрывает, и все ему нипочем…

— Это и есть Дэн? — произнесла Анка не столько с вопросительной, сколько с утвердительной интонацией, когда они поднимались к себе в номер.

Как ею не восхищаться! Схватывает все с полуслова, ничего ей не нужно разжевывать. Хотя о фомичевских подвигах она лишь от Касаткина наслышана.

— Он! Больше некому… Панкер говорил, что Дэн живет в Германии. Немцы что-то написали о калининградском золоте, Дэн передал эту информацию Панкеру, а дальше мы в курсе…

Касаткин был доволен, что мозаика выстроилась. Однако не до конца, на что и указала бдительная Анка:

— Мы знаем, что Панкер с каким-то сиплым хотели заполучить это золото. Погибли охранники, а отец пропал вместе с грузом и самолетом. Как все это случилось?

— Мы движемся по кругу, — согласился Касаткин, — возвращаемся к одному и тому же. Где самолет, где золото и где твой отец? Подсказать могут только двое: тот сиплый, которого мы не знаем, и Дэн… то есть Фомичев. По-моему, он все и организовал. Панкер с сиплым — исполнители. Он хотел, чтобы они помогли ему разбогатеть, а за это обещал вытащить их из страны и пристроить за бугром. Врал, наверное, но они клюнули. И Панкер не наобум Лазаря завернул в Германию. Когда допер, что его раскрыли, пошел ва-банк: навострил лыжи туда, где у него был союзник. Рассчитывал, что Фомичев за него заступится, поможет получить убежище и все такое…

— Мы должны найти Фомичева! — сказала Анка как о чем-то непреложном.

— Найдем! Никуда он от нас не денется…

Касаткин был настроен по-боевому. Радовало, что после сумбура появилась какая-то определенность.

На первом этаже отеля висела большая карта Германии. По ней выходило, что от Ганновера до Кельна что-то около двухсот пятидесяти километров. Будь Алексей с Анкой сейчас у себя в Союзе, преодолели бы это расстояние без затруднений, часа за четыре или пять, в зависимости от вида транспорта. Доехали бы и без денег — у Анки был опыт таких путешествий. Ленинградские рокеры часто мотались на квартирники в Москву, иной раз ехали и зайцами — бегали от проводников по вагонам, прятались в туалетах и под нижними полками.

В немецких владениях тоже имелись и поезда, и автобусы, но Касаткин не осмелился бы прокатиться в них без билета. В лучшем случае высадят по дороге, а в худшем — загремишь в каталажку, и это похоронит все намерения добраться до иуды Фомичева.

Положение и без того труднейшее. Из наличных средств имеются рубли, но крайне сомнительно, чтобы их обменяли на марки в немецком банке. Из документов и вовсе нет ничего — заграничный паспорт Касаткина остался в ленинградской квартире, а у Анки его никогда и не было, советские серпастые-молоткастые были отобраны еще вчера и переданы в консульство. Любой полицейский патруль сразу же придерется к иностранцам, разъезжающим по стране без каких-либо удостоверений личности. Ну и на закуску — полученный сегодня запрет покидать отель. Нарушишь — и выволочкой уже не отделаешься. Как только доставят на родимую сторону, припаяют измену или что-нибудь в этом роде и запрут в колонии лет на десять. Хорошо, если не расстреляют.

Такова была вкратце обстановка, из которой следовало найти выход. И Касаткин его нашел.

— Мы поедем в этот… как его… Браунлаге. До него километров сто, как-нибудь доберемся. Там хоккеисты, Юрзин… я договорюсь.

Он сказал так, сам не очень веря в успех этого безумного предприятия. Но нельзя было сидеть сиднем. Завтра-послезавтра их выдворят, и они лишатся последней возможности установить истину.

Из отеля сбежали тем же вечером. За ними никто не следил, портье на их счет не получал никаких указаний и увлеченно смотрел по маленькому телевизору футбольный матч.

Чтобы передвигаться налегке, чемоданы бросили в номере, сложив все самое необходимое в рюкзаки. Алексей подумал: когда об их побеге станет известно в консульстве, там непременно решат, что они такие же предатели, как Фомичев. Надо как можно скорее попасть в Браунлаге и заручиться поддержкой влиятельных людей из армейского клуба.

Шли по ганноверским улицам, где всюду сияли неоновые рекламы ресторанов, магазинов, увеселительных заведений. Они манили, зазывали, но недосуг было откликаться.

Пригодились познания Анки в немецком. Прохожие подсказали, как дойти до автовокзала, откуда отправлялись автобусы в разные города Нижней Саксонии, включая Браунлаге. По пути Касаткин ломал голову: где и как раздобыть деньги, чтобы оплатить поездку. Он даже не представлял, во сколько это обойдется. Так или иначе, у них сейчас не было ни пфеннига.

Когда проходили мимо ратуши — здания с тремя башенками, — услышали жалобное бренчание гитары и заунывное подвывание. Под фонарным столбом сидел нищий в красочном рванье и пытался напевать что-то наподобие блюза. Получалось убого, в картонной коробочке, стоявшей подле него, поблескивали всего три или четыре мелкие монетки.

Анка поморщилась:

— У нас бы его никто и слушать не стал.

— У нас бы его мигом в КПЗ загребли, — заметил Алексей и остановился. — А покажи ему класс!

— Я?

— Ну не я же!

Касаткин подошел к нищему и знаками попросил у него инструмент. Нищий сначала не понял, что-то захрюкал на своем исконном, решил, возможно, что перед ним хулиганы. Но Анка в двух словах объяснила ему, что они из России, имеют отношение к музыке (имела только она, но и Касаткин сошел за компанию) и просят разрешения немного поиграть.

Оборванец, похоже, никогда не видел русских, их появление стало для него сродни прилету марсиан. Он без возражений отдал Анке гитару и, к удивлению Касаткина, вынул из-под своих лохмотьев компактный фотоаппарат. Сверкнул, широко улыбнувшись, безупречно белыми зубами и уступил Анке насиженное место под фонарем.

Она взяла первый аккорд, проверила, хорошо ли звучит незнакомая гитара. Та звучала прекрасно и была не такой уж потертой, лак на ней сверкал — хоть на сцену выходи.

Анка запела — несмело и тихо, потом освоилась, голос окреп. Не смущали ее ни рокот автомобильных моторов, ни чужой говор вокруг, ни слушатели, собиравшиеся под стеной ратуши. Касаткин считал их: три… семь… десять… пятнадцать… на третьем десятке сбился со счета.

Такой многочисленной аудитории у Анки не было никогда. Пела она на русском, а слушали ее, если оценивать по внешнему виду и обрывкам разговоров, типично немецкие бюргеры. Они вряд ли понимали хоть слово из того, что она исполняла, но стояли как завороженные. Этот стиль, этот незнакомый язык, эта непривычная мелодика — все было им в новинку.

Анка пела свои песни. О мостах над Невой, о пауках, которым тесно в банке, о попугае, достающем из шапки счастливые трамвайные билеты, о белых собаках из кошмарных снов… Все это фантасмагорически переплеталось, собиралось в абстрактные нагромождения, как на полотнах Сальвадора Дали, и являло собою новую небывалую реальность. Ее невозможно увидеть, зато легко было почувствовать.

Под занавес Анка для разнообразия дополнила репертуар двумя песнями своего друга Мигеля, большого любителя классических рок-н-роллов, и даже на свой манер переиначила панковскую композицию Хряка. Все это тоже пошло на «ура», причем в буквальном смысле. Когда она закончила, раздались одобрительные выкрики. В картонную коробку посыпался град монет, кто-то бросал и купюры. Анка была ошеломлена, она молча отдала гитару владельцу и собиралась отойти в сторонку, но нищеброд в красочных отрепьях сбивчиво захрюкал, умоляя остаться.

Толпа разошлась, Касаткин поглядывал на коробку с кассовым сбором. Как бы намекнуть оборванцу, что по справедливости он должен поделиться заработанным… Если бы не Анка, сидел бы он со своими жалкими медяками, а тут вон какой улов! На глаз в коробке не меньше сотни марок, они бы согласились взять половину — этого наверняка с лихвой хватит на дорогу до Браунлаге.

Нищий собрал раскатившиеся по асфальту монетки, положил их к остальным, взял коробку и почтительно протянул ее Анке.

— Это мне? — изумилась она. — Всё?

Она попыталась договориться о разделе доходов в процентном соотношении, но оборванец извлек из-под своей рванины чистенький и аккуратный полиэтиленовый пакетик с символикой Ганновера, пересыпал туда содержимое коробки и вручил Анке со словами: «Браво, фройляйн! Фантастиш!»

Они разговорились. Оборванца звали Густавом, и был он вовсе не нищим. Работал в театре, мечтал о карьере певца, а в лохмотья рядился просто из озорства.

Он зазвал своих новых знакомых в кабачок, где они и просидели до утра за пивом и дружеской болтовней. Спешить было некуда — последний автобус на Браунлаге ушел вечером, а ждать в пивной намного приятнее, чем на вокзале.

Густав говорил безостановочно. Расспрашивал Анку, где она училась музыке, да как в России поживает рок-движение, какими направлениями оно представлено. Анка отдувалась как могла. Ее немецкий, хоть и удостоился когда-то учительской похвалы, не выходил за рамки школьной программы, и целые фразы в речи Густава она угадывала чисто интуитивно, но справлялась. Алексей видел, что общение захватило ее, она вела себя как на каком-нибудь ленинградском сейшене, совершенно забыв, что находится вдали от дома, в стране с другой культурой и социальной системой.

Касаткин в их полемику не встревал. Хрюканье Густава было для него, по большому счету, абракадаброй, а затруднять Анку устным переводом он не хотел. Откинулся на спинку стула, тянул из кружки темный горьковатый портер и зорко смотрел на дверь кабачка, располагавшуюся напротив. Из головы не шло, что в гостинице, может быть, уже начался переполох и консульство объявило облаву на беглецов.

Но никто не нарушал их покоя. В кабачке булькало наливаемое из бутылок пиво, звякало стекло, громко смеялись пьянчужки — и до посетителей, примостившихся за столиком у окна, двое из которых выглядели не по-местному, а третий представлял собой огородное пугало, никому не было дела.

Под утро Густав помог им купить билеты, посадил на самый ранний автобус до Браунлаге и посетовал, что его кабриолет в ремонте, иначе б доехали с ветерком. На прощание он вручил Анке свою визитную карточку и настоятельно просил позвонить, если они еще раз будут в Ганновере. «Смешная просьба», — отметил Касаткин, глядя из автобуса на Густава, махавшего им рукой в драном рукаве. Шанс, что их выпустят из Союза после того, как они совершили столько самоуправных действий, — один к триллиону. Разве что снова кто-нибудь угонит их вместе с самолетом…

Грустно усмехнувшись, Касаткин прикрыл глаза и задремал. После бессонной ночи организм взывал об отдыхе и был, конечно, прав. Слишком многое зависело от сегодняшнего дня, чтобы позволить себе провести его в квелом состоянии.

В Браунлаге, курортный городок, чье население составляло никак не больше пяти тысяч человек, они приехали в десять часов. В карманах звенел Анкин гонорар, поэтому не стали мелочиться и взяли такси. Попросили отвезти туда, где остановилась советская хоккейная команда. Как и предполагал Касаткин, в малюсеньком городишке международный турнир сделался в эти дни событием века, и таксист довез их до отеля в центре, всю дорогу расспрашивая, не знакомы ли они с Викуловым или Петровым и не помогут ли добыть билетик на завтрашний матч.

Им и в этот день повезло. Выйдя из машины, они направились ко входу в отель, а оттуда вышел не кто иной, как Тренер. Да-да, тот великий и ужасный Тренер, о котором в спортивном мире ходило столько былей и небылиц, при имени которого трепетали и одновременно превозносили его выше небес.

Тренер шел к стоявшему у отеля автобусу, на чьем борту великанскими буквами по-русски было написано: «Красная Армия всех сильней».

Сейчас или никогда! Касаткин пошел наперерез и встал у Тренера на пути, загородив собою дверь автобуса.

— Здравствуйте, Виктор Васильевич. Я Касаткин. Помните?

Тренер посмотрел на него без особого интереса.

— Касаткин? Не помню. Мы встречались?

Алексей набрался наглости и выдал:

— Я зимой вашим в Москве две шайбы забросил. Одну из-за ворот, а вторую Третьяку в «домик». Я видел, как вы стояли у бортика и мне хлопали. Правда, ваши нам тогда восемь штук накидали…

Взгляд Тренера перестал быть тусклым.

— Касаткин из «Авроры»? Тот, который Юрзину сказал, что в гробу видал и Москву, и наш клуб?

— Я такого не говорил!

— Но ведь подумал?

— Это было давно. А сейчас я вас хочу попросить… Возьмите меня в команду!

— С чего это я должен тебя брать? — спросил Тренер. — И вообще… как ты сюда попал? Туристом?

Касаткин вытащил из кармана сложенную в несколько раз газету — вчерашний «Тагесцайтунг», купленный уже в Браунлаге, в киоске у вокзала. Показал фото с лайнером в аэропорту Ганновера.

— Вот. Позавчера прилетел.

Тренер взял газету. Читал ли он по-немецки? Этого Алексей не знал, но увидел, что история с захваченным самолетом для Виктора Васильевича не новость.

— Оригинально, оригинально… Турист поневоле, да?

Вопрос был риторический, и Касаткин не ответил.

Из отеля вышел Юрзин, тоже подошел к автобусу. Тренер подсунул ему под нос газету, хохотнул негромко:

— Гляди, Володя, на что люди идут, чтобы за нашу команду поиграть. Самолеты угоняют!

Юрзин узнал Касаткина, но руку не подал, произнес неприязненно:

— Передумал, значит? Не поздновато ли? Я тебе говорил: Виктор Васильевич два раза не приглашает.

У Алексея внутри все оборвалось. Вытурят за милую душу, и что тогда? Идти сдаваться в консульство, говорить, что сбежал из Ганновера, будучи невменяемым, под воздействием капиталистических бесов? Стыдобища какая…

Но Тренер неожиданно заступился за него:

— Ладно, Володя, имей снисхождение. Ко мне еще никто так не попадал. Человек пол-Европы пролетел, а мы его в шею погоним?

К автобусу от отеля уже шли армейские игроки. Тренер взял Касаткина за плечо.

— Мы на тренировку. Садись с нами. Пока едем, расскажешь, как тебя угораздило в обход законов за рубежи Родины просочиться…

Касаткин ощутил прилив душевных сил и подмигнул Анке, которая стояла в отдалении и не вмешивалась. От нее сейчас ровным счетом ничего не зависело. Алексей подозвал ее к себе, прошептал:

— Подожди меня вон там, в скверике. Я скоро!

Он решил, что с Тренером надо вести себя предельно откровенно, и, пока ехали от отеля к Ледовому дворцу, пересказал все, что с ним приключилось, начиная с весны. Упомянул и про золото, и про поиски Анкиного отца, и про свои счеты с Панкером, и о намерении встретиться в Кельне с Фомичевым.

Выпалил все одним духом и вжался в автобусное кресло, ожидая, как поведет себя всесильный ВэВэ. А тот оттопырил нижнюю губу, помолчал и проговорил:

— Ты случаем романы не пишешь? Вальтер Скотт, да и только…

— Но я не выдумываю! Так и было…

— Знаешь… меня вся эта авантюрщина не касается. Ты пришел ко мне, чтобы в хоккей поиграть? Поиграешь. Посмотрим, на что ты способен. Завтра у нас матч с этим… Володь, как его?..

— С «Ландсхутом», — подсказал Юрзин название никому не известного германского клуба.

— Вот-вот. Включим тебя в заявку. Покажешь, какой ты маэстро на льду.

— А так можно? — здохнулся Алексей от счастливого предчувствия.

— Виктор Васильевич, заявка у нас сформирована, — напомнил Юрзин. — Мы ее перед отъездом утверждали.

— Пустяки! Запишем задним числом, я улажу. Документы с собой?

— Нет. — Сердце у Касаткина екнуло. — В Ганновере отобрали…

— Хорошо, позвоню Дмитрию Федоровичу, решим.

— Кому?

— Устинову. Не беспокойся, он меня послушает. Никто к тебе не придерется.

У Касаткина, как у вороны из басни Крылова, в зобу дыханье сперло. Вот это человечище! Невзрачный такой, в сером пиджачке, и голос не громовой, не то что у Клочкова с его луженой глоткой. А поди ж ты — может запросто позвонить министру обороны, и тот сделает для него что угодно. И бумаги выправит, и гэбистов уймет, и все прегрешения спишет, будто их и не было.

— Спасибо, Виктор Васильевич!

— Пока не за что. Если не оправдаешь надежд, нянчиться с тобой не буду, имей в виду.

— Оправдаю. Только знаете… у меня еще одна просьба.

— Какая?

Автобус уже подъезжал к Ледовому, хоккеисты задвигались, загремели амуницией. Тренер проявлял нетерпение. Алексей заторопился:

— Я не один. Можно дочь Ягелева тоже как-то пристроить?

— Куда же я ее пристрою? — Тренер начал раздражаться, настырный новичок надоел ему. — Клюшку дам и на площадку с парнями выпущу?

— Нет… Запишите ее в делегацию например, как… как фотографа.

— У нас уже есть фотограф. Разве что в помощницы… А она умеет фотографировать?

— Как профи! Ее снимки ленинградские газеты с руками отрывают!

Алексей нес полную околесицу, но сейчас это было не важно. Лишь бы всемогущий Тренер дал согласие.

— Свалился ты на мою голову… Володя, возьми у него данные, сделай что нужно.

Юрзин сумрачно угукнул. Он все еще сердился на Касаткина, из-за которого понапрасну съездил в Ленинград. Но слово Тренера — закон. Теперь Алексей был уверен, что все утрясется. Если он как игрок не ударит в грязь лицом, то выберутся они с Анкой из этой передряги победителями.

Автобус остановился, хоккеисты стали выгружаться. Тренер встал, бросил Касаткину через плечо:

— Иди с нами. Форму тебе подберем, пару часов покатаешься.

Касаткин помнил об Анке, которая ждала возле отеля. Но приказа Тренера он не мог ослушаться, к тому же, если завтра в бой, то совместная тренировка жизненно необходима. Притереться к новой команде, наиграть комбинации…

Так и пробегал два часа. Ощущения незабываемые! Кругом, куда ни глянь, звезды, звезды. Сколько раз видел их по телику и раза три вживую — когда «Аврора» играла с армейцами в чемпионате. А тут — с ними вместе, на равных. Нет, на равных пока не получалось. Касаткин четыре месяца не брал в руки клюшку и не становился на коньки. Отвык, растерял кондиции, и это сказывалось. В простейших ситуациях зевал шайбу, поскальзывался, с опозданием реагировал на передачи. В общем, сам себе казался неуклюжим шкетом из детской спортшколы.

Тренер взирал на происходящее из-за бортика и был непроницаем. Иногда покрикивал на мэтров, Касаткина не трогал, и это настораживало больше всего.

Чем дольше длилась тренировка, тем сильнее нервничал Алексей, и, соответственно, больше брака появлялось в его действиях. Шайба совсем перестала у него держаться, и он был рад, когда Виктор Васильевич объявил, что на сегодня достаточно.

В раздевалку Касаткин брел как побитая собака. Пропустил партнеров вперед, чтобы не нарываться на зубоскальство. Они его, кажется, и не замечали, для них он был кем-то (если не сказать чем-то) чужеродным. В другой момент такое отношение его бы оскорбило, но сейчас он хотел прошмыгнуть незамеченным, юркнуть мышкой, забиться в норку и как-нибудь пережить свой позор, продумать тактику на завтрашний матч, если, конечно, Тренер сочтет нужным выпустить его на площадку.

— Касаткин!

Виктор Васильевич подошел к нему, превратившемуся от оклика в соляной столп. Промолвил бесцветно, без одобрения, но и без укора:

— Вижу, стараешься. Похвально. Только не лезь все время в гущу. Надо уметь играть и без шайбы.

Вот и все, что он сказал. Алексею полегчало. Небезнадежен! Не погнал его Тренер поганой метлой, дал наставления на будущее. Значит, будущее как минимум есть.

…К отелю вернулись в третьем часу дня. Армейцы, весело балагуря, направились на обед, а Касаткин побежал в сквер и нашел там Анку. Замерзнуть ей не грозило, стояло изумительное тепло, но переволновалась она сильно. Касаткин повинился: да, обещал скоро, но задержался. На то были веские причины. И когда Анка узнала, до чего он договорился с Тренером, она все простила и от избытка чувств кинулась ему на шею. Обычная сдержанность изменила ей, да и кто бы сохранил хладнокровие, когда на карту поставлено так много…

Алексей заверил ее, что их не только не депортируют и не сошлют на Колыму, а еще и обеспечат в Германии жильем и довольствием на все время пребывания здесь московской команды.

— Ты волшебник! — восхитилась Анка. — Как тебе удалось?

— Не я волшебник, а он. — Касаткин кивнул на неприметного человека в сером костюме, который входил в отель.

И это было чистейшей правдой.

Баварская команда «Ландсхут» не рассматривалась для клуба из Москвы как грозный соперник. В 1970 году она выиграла чемпионат Бундеслиги, но за восемь последующих лет не добилась сколько-нибудь значимых побед. Разочарованное неудачами руководство клуба приняло радикальные меры и подписало контракт с известным чехословацким нападающим Поспишилом, трехкратным чемпионом мира и вице-чемпионом Олимпийских игр. На него делались высокие ставки, от него ждали яркой игры и града заброшенных шайб. Кубок Вюрмберга стал для новой звезды баварцев первой серьезной проверкой.

Неизвестно, волновался ли перед матчем с «красной машиной» прославленный чех, а вот Леша Касаткин переживал как школьник перед итоговой контрольной. В первый раз в жизни он надел армейскую форму — по сути своей, знак качества и отличия. Он прекрасно осознавал, что попал в элиту мирового хоккея. Но сейчас его волновала не слава, которую он мог обрести, если б сумел блеснуть в кубковых поединках. Провал или просто блеклая игра грозили ему отчислением, а это обрушивало все надежды, которыми жили и он сам, и Анка.

Тренер выполнил свое обещание: Касаткина допустили к турниру, включили в состав команды, выдали временный документ с визой ФРГ, заменяющий загранпаспорт. И все это менее чем за сутки. Истинно чародеем был Виктор Васильевич! Властные структуры, от которых зависело все на этом свете, ни в чем ему не отказывали. Но он понимал, что так будет лишь при условии, если возглавляемый им клуб продолжит побеждать. Любой сбой — и на него спустят всех собак, не спасут ни прежние заслуги, ни связи в кремлевских кабинетах. Такое уже случалось с его предшественниками и тренерами других клубов. Поэтому, как и многие его коллеги, ходил он по лезвию и всегда помнил, что в команде нужно поддерживать тонус, конкуренцию между игроками. Для того и присматривался к молодым и одаренным вроде Леши Касаткина. И, помогая ему, руководствовался вовсе не альтруизмом и жалостью, а строгим расчетом.

Матч против немцев стартовал с атак русской дружины. Армейцы играли раскованно, по-чемпионски: соперник забивал им сколько мог, а они — сколько хотели. После первой двадцатиминутки счет был четыре — один в пользу москвичей. Касаткин весь период просидел на скамейке и, хотя ничего не делал, взмок в своем многослойном облачении так же, как те, что носились по площадке.

В ложе прессы он краем глаза видел Анку. Она тоже нервничала, тискала в руках громоздкий фотоаппарат, который они вечером купили в магазине. Когда она узнала, в каком качестве ее внесут в списки делегации, ужаснулась:

— Ты что наделал? Я фотик хорошо если два раза держала, уже и не помню, на что там нажимать…

Для того и потратили сорок марок из заработанных ею в Ганновере, чтобы успеть в отеле поупражняться. Алексей имел некоторое представление о технике фотографирования, показал, что и как надо делать. Фотоаппарат был шикарный, со встроенным экспонометром, но без чрезмерных сложностей конструкции. Как раз для начинающих.

— Вот затвор, а вот кнопка, — поучал Алексей. — Взводишь, нажимаешь, взводишь, нажимаешь. Делай все уверенно, как будто ты этим сто лет занимаешься.

— А если фотки не получатся?

— Плевать. Тут и так есть кому снимать, вон сколько народу с камерами… Никто от тебя ничего не потребует.

Второй период оказался калькой первого и завершился таким же разгромом баварцев. Чешский легионер забросил одну шайбу, большего сделать не дали; армейские защитники, знавшие его стиль по матчам за сборную, намертво перекрыли ему доступ к воротам Третьяка, и ставка немцев на импортную звезду не оправдалась.

Прозвучала сирена на второй перерыв. Алексей посмотрел на табло, где горел общий счет: восемь — два. Игра сделана, это признавали даже отъявленные болельщики немецкой команды, которые стайками покидали свои сектора на трибунах. Не пора ли Тренеру выпускать новенького? По такому результату он уж точно ничего не испортит.

Начался третий период. «Ландсхут», видя, что терять нечего, завелся, пошел большими силами вперед, а армейцы, наоборот, подсели и, как следствие, пропустили одну за другой две шайбы. Оставшиеся в зале немецкие фаны наладились скандировать что-то бодрое, а на чело Виктора Васильевича легла тень. Он сделал своим выговор, огляделся, словно в поисках спасителя, могущего встряхнуть скисшую команду, и подозвал к себе Касаткина.

— Вместо Волчкова выйдешь, в третьем звене. Сыграй надежно.

Не любил Тренер впустую разбрасываться словами. «Сыграй надежно» — вот и вся установка. А Касаткину лишних слов и не надо. Вылетел на площадку, как на крыльях. Погнал что было духу к чужим воротам, расположился удобно на фланге: а вдруг накинут шайбу? Отсюда так удобно щелкнуть над ухом немецкого голкипера…

Увидел однако, что в атаке соперник, и откатился назад. Сказано же: сыграй надежно. А стоять и ждать — это, извините, выключиться из игры.

Ввинтился в кашу-малу, образовавшуюся у ворот Третьяка. Нападающий Анисин отпихнул его локтем:

— Не суйся, мешаешь!

Касаткин не обиделся, отъехал в сторону. Рассердился на себя за излишнюю суету. Еще Николай Петрович, тренер «Авроры», учил: поменьше бестолковщины, побольше порядка. Занимай выгодную позицию. Не в том смысле, что торчи на одном месте, а двигайся, двигайся, но не абы как, а по делу. Выгодная позиция — она потому и выгодная, что все время меняется: только что была вот здесь, а в следующее мгновение — уже вон там. И от тебя зависит, успеешь ты ее занять или тебя опередит противник.

Пока осаживал себя, высматривал нужную точку на площадке и подлаживался под темп игры, подоспела смена составов. И ушел Леша Касаткин со льда без единого результативного действия. Даже шайбы ни разу не коснулся.

Ни на кого не глядя, сел на скамейку и погрузился в мрачные думы. Что же творится? Робеет, что ли, или виной всему растренированность? Конечно, за день идеальную форму не наберешь, но ведь он не салага. Слава богу, пятый год в хоккей играет, все премудрости освоил, профессионализм — он и в руках, и в ногах. Но почему-то сегодня ничего не получается, хоть тресни…

Ждал, что подойдет Тренер, что-нибудь скажет, оценит. Пусть бы отчитал, накричал — и то было б легче. Но Тренер его не то что словом — взглядом не удостоил. Стоял, поглощенный созерцанием игры, отдавал короткие приказы, как капитан на корабельном мостике. И команда, сбившийся с курса линкор, снова выворачивала на свой фарватер и набирала ход. За пять минут до конца матча Капустин забросил девятую шайбу, а еще через тридцать секунд Гимаев установил окончательный счет: десять — четыре. Полный разгром!

Касаткина на лед в тот день больше не выпустили, и он покидал Дворец спорта морально раздавленным. Мнилось, что сокомандники с высоты своего мирового величия смеются над ним, никчемным бездарем, и правильно делают. Никогда он не играл плечом к плечу с лучшими из лучших, не стоило и начинать.

Со всей поспешностью, на какую был способен, он переоделся и вышел, вернее, пробкой вылетел на улицу. После прохлады ледового зала его окутала духота августовского предвечерья. Он наскреб в кармане горстку пфеннигов, купил с лотка порцию сливочного мороженого и остервенело вгрызся в него. Зубы заныли, нёбо онемело от лютого холода, но он грыз, жевал, глотал, словно это могло как-то исправить сегодняшние ошибки…

— Эй, ты поосторожнее! Ангину схватишь — чем лечить будем?

Анка! Он ждал ее, и она, как по заказу, подошла к нему, качая в руке черный короб с фотоаппаратом. Алексей слизал с пальцев белые молочные кляксы, с безнадегой выдохнул:

— Ну и ладно! Заболею — быстрее отчислят.

— Ты чего? — не поняла она. — Кого отчислят? За что?

— Меня! Играл как сопляк…

Анка отобрала у него мороженое, откусила кусочек, подержала на языке, пробуя. Резюмировала:

— Наше вкуснее… — Но не вернула, откусила еще. — Опять на себя наговариваешь? А тебя хвалили, я сама слышала.

— Кто хвалил?

— Михайлов и… молодой совсем, высокий, в обороне играет, я фамилию не помню.

— Фетисов?

— Да… кажется, он. Говорили между собой, что у тебя скорость как у метеора — не угнаться. Если за шайбу зацепишься, защитникам очень сложно будет.

— Сама слышала? — спросил он с подозрением. — Не врешь?

— Я тебе никогда не вру, — ответила она и бросила бумажку из-под мороженого в урну. — Идем, наши уже в автобусе…

В тот вечер армейцы из первой пятерки засиделись в ресторане. Касаткин принципиально не позволил себе ничего лишнего и после ужина отправился спать с твердым намерением завтра выложиться на все сто и оправдаться за сегодняшнюю невнятицу.

Матч со сборной Польши складывался непросто. Слегка перебравшие накануне мэтры раскатывались тяжело, и к экватору первого периода поляки повели один — ноль. Виктор Васильевич поглядывал на своих питомцев недобро, а те, кто находился к нему поближе, слышали, как он вышептывал:

— Охламоны! Сниму с игры!

И правда — посадил всю проштрафившуюся пятерку на скамью, взамен выпустил резервистов и с ними Алексея, который только и ждал возможности реабилитироваться.

Ух, с какой отдачей он заиграл! Но не бегал бестолково, как давеча, а держал в поле зрения всю площадку, искал выгодную позицию. И находил! Вот и шайбу получил от Анисина, уложил ее на крюк, прицелился, бросил. Далековато было, пролетела над перекладиной. Но само участие в атаке придало сил. Он уже верил в себя, верил, что все будет хорошо.

Советская команда быстро сравняла счет, а затем и вышла вперед. Сделали это без Касаткина, но и его час должен был настать.

За пять минут до конца периода Польша восстановила равновесие. Упертые попались сопернички, не желали сдаваться. Тренер шевельнул подбородком, призывая к себе Варнакова, в звене которого играл Касаткин.

— Идите и выигрывайте период. Времени у вас достаточно.

Алексей вышел как на последнее в своей жизни сражение. Нутром почувствовал: если сейчас ничего не совершит, то Виктор Васильевич потеряет к нему всякий интерес и постарается отцепить от команды ненужный балласт.

С минуту на площадке игра, по существу, не менялась: поляки, установив паритет, откатились к своим воротам и заняли плотную оборону. Армейские нападающие вязли в ней, как в раскисшем снегу. Алексей посматривал на табло, где таймер отсчитывал секунды, и с каждой новой цифрой таяли надежды отличиться. А еще он видел, как Тренер разговаривает с другими игроками — наверное, на самую концовку решил выпустить кого-нибудь поактивнее. Его обступили штрафники из первой пятерки, слышались их голоса: «Виктор Васильевич, да мы больше ни грамма… Хотите, отберите у нас все деньги, только поиграть дайте!» И Тренер, кажется, простил их, уже не ругал. Сейчас сменит составы…

Нет, это никуда не годится! Касаткин дождался, когда придет шайба, и резко ускорился по флангу. На его пути вырос габаритный польский защитник, за которым маячил еще один, на подстраховке. Через них не проскочишь, но нам и не надо. Алексей сделал вид, что идет в обводку, стянул этих двоих на себя, укрыл шайбу и отбросил ее назад, поджидавшему за его спиной Анисину. Тот мгновенно сместился в центр. Его перехватили польские нападающие, вышли двое в одного. Но и Анисин был не лыком шит, отпасовал обратно на Касаткина, который именно к этому маневру и готовился. Защитники от него уже откатились, выцеливали глазами других свободных форвардов, находившихся ближе к воротам. Алексей воспользовался заминкой и по борту заскользил на чужую половину площадки.

Защитники поняли свою оплошку и снова ринулись к нему с явным намерением припечатать к рекламе немецкого автоконцерна. Касаткин увернулся от них и ушел на середину. Перед ним открылось несколько свободных метров льда. И по этому льду несся реактивный Варнаков. Положение у него было выгоднее некуда. Касаткина сзади подсекли клюшкой, но он сумел сделать передачу на ход и, уже распластавшись, наблюдал, как Варнаков эстетски обыгрывает голкипера и вколачивает шайбу в сетку.

В первом периоде русские выиграли три — два, во втором и третьем забросили еще по шайбе и тем самым одолели польскую сборную. Касаткин выходил на лед еще трижды, работал в полную силу, но тот пас так и остался единственным его достижением в матче.

После финальной сирены он уже не прятался от партнеров и тренерской бригады, как вчера, а спокойно прошел в раздевалку, стащил с головы шлем, снял коньки. Он сделал все, что мог, и имел право на отдых.

Вошел Тренер. Как всегда, сухо поблагодарил команду за победу, еще раз напомнил о незыблемости соблюдения дисциплины, сказал, что есть два дня на восстановление перед заключительным матчем. Повернулся, чтобы уйти, но вспомнил что-то, обернулся и, не глядя на Касаткина, выговорил:

— А новичок ничего… Пасует как в аптеке.

Алексей застыл на лавке, держа снятые с рук перчатки. Что это было?

Тренер говорил о нем в третьем лице, с интонацией скорее сардонической, чем хвалебной. Ища подсказку, Касаткин повернулся к товарищам по команде. Ожидал увидеть все то же пренебрежение, что и раньше, а то еще хуже — откровенную насмешку. Но они были серьезны, смотрели то на него, то на закрывшуюся за Тренером дверь раздевалки.

— Гляди-ка! — произнес наконец Лутченко. — Василич тебя зауважал! Далеко пойдешь…