В авиакассе они купили два билета на рейс до Ленинграда и поехали в аэропорт Храброво, куда от города было километров двадцать.
Аэропорт долгое время считался военным, для регулярных пассажирских перевозок он стал использоваться недавно, новый терминал еще только возводился, обещали сдать не раньше следующего года. Но полеты в Москву, Ленинград, Минск и некоторые другие города Союза осуществлялись уже на постоянной основе.
Касаткин привык на Балтике к солнечной и жаркой погоде, а тут с утра запасмурнело, тяжелые тучи с провисшими брюхами наползли на небо и угрожали пролиться дождем. «Успеть бы вылететь, — подумал он, идя через летное поле вместе с Анкой и остальными пассажирами. — А то еще отменят рейс, и тогда прощай экзамены и мечты о юрфаке». Снова все перенесется на будущий год, а пока надо будет искать работу, как-то перебиваться… Нет! Если он сейчас упустит свой шанс, то не поступит уже никогда — таково было предчувствие. Значит, надо держать кулаки, чтобы самолет вылетел и прибыл по расписанию.
Их не торопились загонять в салон, время позволяло погулять по полю, поглазеть на стоящие там и сям крылатые машины самых разных поколений. Для недальних перелетов внутри Прибалтийского региона использовались аппараты поменьше и попроще: турбовинтовой «Ан–24» на полсотни пассажиров и еще более скромный «Як–40». На их фоне предназначенный для полета в Ленинград «Ту–134» смотрелся куда внушительнее.
Анка, что удивительно для дочери авиатора, летела впервые и, кажется, немного трусила. Касаткин, которому доводилось с командой летать и на Урал, и в Сибирь, и за границу, снисходительно объяснял ей, что ничего страшного на высоте нет: сиди себе в кресле, смотри на облака, а не хочешь смотреть, подремывай, так и страха не будет, и долетишь быстрее.
Внезапно он заметил среди пассажиров, которых набралось на этот рейс человек семьдесят (почти полная загрузка салона), лицо со знакомыми чертами.
Парень атлетического сложения стоял у трапа и курил папиросу. На нем была футболка с Микки-Маусом, и это говорило о том, что купил он ее не в магазине, где вся аналогичная одежда была однотонной и без рисунков, а у какого-нибудь спекулянта и шили ее не в СССР. Иностранной, скорее всего, была и фасонистая кепка, надетая козырьком назад. Но это было бы ничего, в конце семидесятых молодежь в импортных шмотках мало кого удивляла — при наличии денег купить их с рук можно было в любом более-менее крупном городе. Но вот рожа этого пижона… Широкая, с глубоко посаженными гляделками. Алексей готов был поклясться, что перед ним Панкер! Да, изрядно обросший, с усами и бородой а-ля революционер-анархист с иллюстраций к советским учебникам. Но все же он!
Касаткин подтолкнул Анку и показал глазами на бородача. Она видела Панкера всего однажды, в той прошлогодней драке.
— Он? — спросил Алексей еле слышно.
Калининградский аэропорт не относился к числу перегруженных, в эту минуту ни один самолет не взлетал и не садился, над полем висела тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц, неспокойно летавших под низкими хмарами.
Анка пожала плечами.
— Не знаю. Вроде да, а вроде и нет…
Теперь уже и Касаткин засомневался. Пригляделся к бородатому внимательнее и напоролся на острый, молниеносно брошенный взгляд — будто финку метнули.
Поскорее отвернулся, чтобы бородатый не подумал, что попал под какое-либо подозрение.
Что делать? Сказать пилотам, которые тут же, поодаль перебрасываются шутками с хихикающей стюардессой? Но если он ошибся и это не Панкер, то сраму не оберешься. Потом всю дорогу до Ленинграда замучаешься извиняться и будешь сидеть алый, как вареный рак.
Пока раздумывал, пассажиров позвали на посадку. Все поднялись по расхлябанному трапу и расселись по местам. Алексею и Анке достались кресла в пятом ряду слева, а бородач в кепке сел тремя рядами дальше и справа. Касаткин усадил Анку возле овального оконца, а сам устроился ближе к проходу. Отсюда, если обернуться и вытянуть шею, можно было разглядеть ногу незнакомца, обутую в запыленную туфлю и нагло выставленную так, чтобы мешать всем, кто проходил мимо.
Касаткин гадал: стал бы Панкер, скрывающийся от милиции, вести себя так вызывающе? С другой стороны, возможно, это и есть его расчет: ну кто подумает, что этот нахалюга — разыскиваемый по всем областям и республикам преступник?
Взлетели. Анка, когда шасси «тушки» оторвались от взлетно-посадочной полосы, непроизвольно сжала локоть Алексея, но в целом вела себя для первого полета отважно и вскоре отвлеклась на созерцание заоконных ландшафтов. Панкер с ее места был не виден, поэтому она ничем не могла помочь в наблюдениях.
Но и Касаткин не очень-то преуспел. Много ли определишь по ноге и изредка мелькающему плечу? Между тем до Ленинграда оставалось около двух часов лета.
Так как рейс был коротким, ни еда, ни чай-кофе с десертом в виде печенек и вафель пассажирам не полагались, но вскоре после взлета стюардесса раздала всем в широких чашках-компотницах прохладный лимонад. Алексей осушил свою чашку в два глотка, и тут его озарила идея. Он отстегнул ремень, встал с кресла и, шепнув Анке «Я сейчас!», пошел в хвост самолета, к туалету. Минуя развалившегося на своем сиденье бородача, он не упустил возможности снова пристально глянуть на него, но это ничего не дало. А вот на обратном пути Касаткин совершил более смелый маневр — мимоходом зацепил ногу предполагаемого Панкера и сделал вид, что чуть не упал.
Схватился за спинку кресла, прорычал с нарочитой грубостью:
— Граблю свою убери, козел! Не пройти!
Бородача перекосило. Не отдавая себе отчета, он рванулся, встал, вцепился в плечо Касаткина.
— Это кто козел? Да я тебя…
Вот теперь ошибки быть не могло: перед Алексеем стоял Панкер и никто другой. Голос, мимика, пальцы со сбитыми костяшками — все это Касаткин узнал и более не сомневался.
На них зашикали. Старик в парусиновом костюме, сосед Панкера, сидевший возле иллюминатора, шамкая, призвал молодых людей обойтись без мордобития.
Алексей и не собирался устраивать побоище прямо в самолете. Панкер может быть вооружен, а стрельба в тесном салоне, полном пассажиров, на высоте восьми тысяч метров чревата.
Он несильно толкнул Панкера кулаком в грудь, и тот плюхнулся в кресло. Сопротивления не оказал, замолк и весь как будто сдулся. Он тоже узнал Касаткина и понял, что раскрыт.
Алексей прошел к своему ряду и сел. Анка повернулась к нему. Она видела сцену в проходе и тоже верно оценила обстановку.
— Теперь он в курсе, что мы за ним следим!
— Да, — признал Касаткин. — И будет как-то выкручиваться.
Картинка у него в голове сложилась, и логических изъянов в ней не было. Панкер, вместо того чтобы сразу из леса отправиться на вокзал, рискуя быть опознанным и задержанным, отсиделся где-то, отпустил растительность на лице, а потом воспользовался самым скоростным видом транспорта. И все бы у него прошло гладко, если бы не роковая встреча с давними врагами.
Со своими действиями Алексей определился мгновенно. Надо подозвать стюардессу и через нее передать пилотам, что на борту — бандит, находящийся во всесоюзном розыске. Пускай сообщат на землю, и в Ленинграде у трапа Панкера будет ждать наряд с наручниками.
Но ведь и Панкер все это должен просчитать. Наверное, попытается затеряться в толпе пассажиров, как-нибудь незаметно прошмыгнуть в аэровокзал, а там выходов много…
Однако Панкер выбрал другую линию поведения. Если б Касаткин мог это предвидеть, то ни за что не стал бы себя обнаруживать, сидел бы мышью рядом с Анкой, ждал окончания полета, а там, в Ленинграде, поднимал бы на ноги всех подряд. Но случилось то, что случилось.
Стюардесса с тележкой шла меж кресел, собирая пустые компотницы. Касаткин ждал, когда она подойдет, уже и фразы подобрал — доходчивые и убедительные. Чтобы не подумала, будто он перед вылетом водки для храбрости перебрал и шутить изволит.
Но вот она поравнялась с Панкером, и тот схватил ее за руку, притянул к себе, а другой рукой вытащил из кармана объемных штанов пистолет.
Тележка покатилась по проходу, компотницы с грохотом посыпались с нее и усеяли пол мелкими черепками. Пассажиры не сразу осознали, что произошло. Увидели только, как над рядами поднялся рослый детина и гаркнул:
— Всем сидеть! Кто дернется — пришибу!
Стюардесса, зажатая его мощной рукой, билась как рыба. Панкер ткнул ее дулом пистолета в ухо.
— Цыц! Сейчас пойдешь в кабину, скажешь, чтоб меняли курс. Летим в ФРГ! Поняла?
Касаткин впервые присутствовал при угоне самолета. Хотя не сказать, что это было такой уж редкостью. Начиная с середины пятидесятых попытки угона воздушных судов предпринимались регулярно. Пресса о них предпочитала не писать, исключение составил кровавый инцидент в 1970 году, когда два придурка увели в Турцию пассажирский «Ан», при этом убив стюардессу и ранив других членов экипажа. По слухам, похожие случаи, пусть и менее трагические, имели место чуть ли не каждый год, а иногда и по нескольку раз.
В последнее время их стало еще больше. Из уст в уста передавалась история о том, как в прошлом году такой же «Ан», летевший из Риги в Даугавпилс, был вынужден под угрозой взрыва сесть в Швеции. А буквально полгода назад на рейсе Ленинград — Мурманск семнадцатилетний пацан размахивал коробкой из-под духов «Красная Москва», кричал, что там бомба, и требовал лететь в Норвегию. Самолет тогда удалось посадить в Петрозаводске, пацана арестовали и дали ему шесть лет. Касательно бомбы мнения расходились: одни утверждали, что она была настоящей, другие говорили, что нет.
Вообще, в самолет можно было запросто пронести взрывчатку или, к примеру, пистолет, как у Панкера. Выборочные досмотры проводились, Алексей, летая с «Авророй», иногда попадал на них, но случалось это нечасто. Лишь в июне текущего года правительство всерьез озаботилось темой авиационной безопасности и издало распоряжение, согласно которому предполетный шмон стал обязательным. Но и тут возникли нюансы и шероховатости. Одномоментно поставить рамки во всех аэропортах страны было нереально, на это требовался не один месяц. Вот и в Калининграде, в строящемся терминале их еще не успели отладить. На ленинградский рейс пассажиры, включая Панкера, прошли беспрепятственно, как на поезд.
Панкер оттолкнул от себя стюардессу и направил пистолет на старика в парусиновом костюме, который сидел ни жив ни мертв.
Стюардесса замерла в проходе, она никак не могла отойти от шока.
— Чего застыла! — брызнул слюной взбешенный Панкер. — В кабину, я сказал!
Она опомнилась, захрустела каблуками по черепкам, побежала в носовую часть самолета.
В салоне началась паника, теперь уже до всех дошло, что это не розыгрыш. Некоторые повскакивали с мест, на каком-то из задних рядов заголосил младенец.
— Заткнулись все! — проорал Панкер, перекрывая рев двигателей. — Сели и засохли!
Алексея точно волной подхватило, он вышел в проход. Анка впилась ему в руку.
— Стой! Куда?..
Он отмахнулся, катнул мешавшую тележку, подошел к Панкеру и заглянул ему в глаза.
— Не дури! Зачем тебе лишние проблемы?
— Лишние? — Панкер скривился. — У меня их и так выше крыши. А в забугорье все будет по кайфу. Решу все проблемы одним махом.
— Уверен? Там тебя тоже посадить могут, особенно если кого-нибудь грохнешь…
— Годика три-четыре в немецкой тюряге отсидеть — не беда. Отдохну, как в санатории. А там под амнистию попаду, выпустят как политического беженца и борца с режимом.
«Какой же мусор у него в голове, — подивился Касаткин. — Наслушался голосов по радио…»
— Отпусти деда, а то его кондратий хватит.
Панкер воткнулся в него зрачками, ища подвох.
— На его место хочешь?
— Хочу.
Касаткин не то чтобы геройствовал. Но ему подумалось, что другой возможности поговорить с Панкером может и не быть. А поговорить нужно.
Панкер встал, вытянул старика за шиворот с кресла у иллюминатора, вытолкнул в проход. Махнул на Касаткина пистолетом.
— Садись! Но учти: рыпнешься — продырявлю без базара.
Это само собой разумеется, мог бы и не предупреждать. Алексей сел к окну, увидел, как старика, который и вправду был близок к сердечному приступу, уводят в глубину салона.
Вернулась стюардесса, она еле выговаривала слова:
— Командир ск-казал, что топлива до Г-германии не хватит. Надо будет д-дозаправляться…
Панкер не дал ей договорить, прокаркал:
— Что ты мне лапшу вешаешь? У меня в школе по географии четверка была. Отсюда до Питера — восемьсот кэмэ, а до Гамбурга — семьсот. Какие дозаправки? Иди назад и скажи, что если через минуту курс не поменяется, я этому уроду, — он кивнул на Касаткина, — кишки выпущу! А потом и всем остальным!
Стюардесса снова убежала. Алексея удивили географические познания Панкера, но следовало признать, что придуманная экипажем отговорка была уж слишком примитивной.
Самолет летел над тучами, солнце светило в хвост. Но вот лучи поползли по внутренней обшивке, ударили в левые иллюминаторы. «Сто тридцать четвертый» сменил курс.
Алексей приподнялся в кресле, глянул поверх голов — хотел увидеть Анку, убедиться, что она не рвется его выручать, а терпеливо ждет, как и было велено. Панкер саданул его рукояткой пистолета под дых, опрокинул назад в кресло.
— Сидеть! Куда лезешь?
Ох, и чесался кулак заехать этому мордовороту прямо в зубы! Касаткин еле сдержался. Не было уверенности, что удастся вырубить Панкера с одного удара, а в случае неудачи тот сгоряча начнет гасить всех без разбора. Первая пуля досталась бы обидчику, а за ним под огонь попали бы и совершенно невинные соседи по салону. Алексей уже рассмотрел грозное оружие Панкера — немецкий «вальтер» со следами ржавчины, но наверняка исправный. Добыча черных копателей, не иначе. В нем восемь патронов, теоретически восемь трупов, и высока вероятность, что шальная пуля выбьет стекло или прошьет фюзеляж, что приведет к разгерметизации.
Касаткин сделал несколько вдохов-выдохов, привел в некоторый порядок нервную систему. Спокойно, Леша, спокойно! До Гамбурга, если все-таки летим именно туда, еще часа два. Что-нибудь придумается. А пока неплохо бы заболтать этого борова, сбить его с настроя. Заодно и прояснить кое-что, остающееся непонятным.
— Ты куда золото дел, Панкер?
Это было похлеще апперкота, и Алексей сполна насладился эффектом. Панкер ощерился, глазенапы стали круглыми, мало что из орбит не вывалились.
— Какое золото?
— С прииска. Пробная партия, которую на «пчелке» в Ленинград везли.
Панкер вдавил пистолетный ствол Касаткину в кадык.
— Откуда знаешь про золото? Кто тебе сказал?
— Я сам его ищу. Но мне не золото нужно, а летчик, который его вез. Ягелев. Где он?
Можно было ожидать, что Панкер опять разорется, что, мол, спрашиваю здесь я, а ты отвечай. Но он, помолчав и что-то покрутив в своем калгане, сдавленно выхрипел:
— Нет его. Сгинул, подлюга. Вместе с золотишком. Ежели легавые не нашли, то я и подавно…
Настал черед удивляться Касаткину:
— Сгинул с золотом? В смысле, украл? Не может быть! А кто тогда охранников ухлопал? Тоже он?
Не желая того, проговорился, само с языка слетело. И назад уже не отыграешь, это не хоккей.
— Кто тебе сказал про охранников? — зашипел Панкер по-гадючьи. — Менты?
Врать не имело смысла, и Касаткин честно сказал, что видел Панкера в лесу, слышал часть разговора.
— Один был?
— Один, — ответил не колеблясь.
— Сдохнешь, — посулил Панкер. — Как долетим, застрелю.
А ведь и застрелит! Чересчур много знает Касаткин о его похождениях, нельзя, чтобы все это выплыло. Такого отъявленного головореза, пожалуй, и буржуи не примут, выдадут советским властям.
— А кто был тот сиплый, что с тобой у костра сидел? Я его вроде знаю… или нет?
Панкер свернул из пальцев здоровенный кукиш и сунул его под нос Алексею.
— А это видел? Замолкни и сиди тихо, не то раньше времени подохнешь.
Так и не раскололся, собака паршивая. И в ближайшие часа полтора не произнес ни слова, надулся, как жаба, только пистолет нервно в руке крутил. Касаткин не стал больше приставать с расспросами — того и гляди выстрелит, Панкеру уже все равно, пути отрезаны.
Никто из находившихся в салоне не имел представления о том, что происходит в кабине пилотов. А там не умолкала рация: шли беспрерывные переговоры с землей. Требование угонщика лететь в ФРГ оказалось настолько неожиданным, что с ходу не нашлось способов ему противостоять. Самолет, повернув на запад, очень скоро очутился в чужом воздушном пространстве. Было принято решение с террористом не спорить, лететь в указанном направлении. И надеяться на расторопность немецких полицейских.
Однако вмешались внешние факторы. Обнаружилось, что над Северной Германией неистовствует гроза. Аэропорт Гамбурга был закрыт и никого не принимал даже экстренно. Но там, где летел «Ту–134», по-прежнему светило солнце и ничто не говорило о разгулявшейся впереди стихии.
Стюардесса в салоне не появлялась — верно, от страха забилась куда-нибудь и боялась выглянуть, чтобы не попасть вторично на мушку свихнувшегося бандита. Попрятались и две ее напарницы.
На переговоры вышел из кабины коренастый дядька в белой рубашке с галстуком и форменной фуражке гражданского авиафлота. То ли штурман, то ли второй пилот, Алексей не разобрал.
Дядька остановился шагах в двух от Панкера и сообщил ему, что сесть в Гамбурге не представляется возможным.
И без того взвинченный, уставший от долгого напряжения Панкер нацелил на него свой «вальтер» и заорал, что это обман. Самолет, как он подозревал, все время крутился где-нибудь в нейтральном небе, а сейчас собирается вернуться в Советский Союз. Усилия переговорщика убедить его в том, что он не прав, ни к чему не привели. Панкер приказал снижаться, он хотел взглянуть на землю, чтобы понять, над каким государством они сейчас пролетают.
— И что ты там увидишь? — психанул летчик и сорвал с головы фуражку. — Думаешь, тебе прямо крупными буквами напишут: «Вилкомин ин Дойчлянд»?
Нервная система Панкера сдала окончательно. С выкриком «Сам нарвался, падла!» он выстрелил в пилота, но Касаткин, только и ждавший момента, когда тот отвлечется, двинул его в висок, и пуля попала в одну из лампочек на потолке.
В салоне поднялся невообразимый ор, Панкер повалился в проход, но, что удивительно, не выключился. Крепкий у него был кочан, кирпичом не прошибешь. И «вальтер» не выпустил, только кепку потерял. Лежа на полу, потянул за ногу пассажирку, что на свою беду оказалась поблизости. Миг — и он снова стал бы хозяином положения.
Касаткин вскочил. Расстояние между его креслом и передним было чрезвычайно узким, он застрял. На то, чтобы выбраться и приложить Панкера еще раз, потребовались бы секунды, а это в данный момент была непозволительная роскошь.
Дядька в рубашке с галстуком швырнул свою форменную фуражку в лицо Панкера и выхватил из кобуры, которая была прикреплена сзади к брючному ремню, пистолет «ТТ». Ими с недавних пор стали вооружать экипажи пассажирских самолетов — как раз на случай столкновения с небесными пиратами. Не далее как в мае, за три месяца до описываемых событий, на рейсе из Ашхабада в Минеральные Воды уголовник с гранатой захватил «Ил–18» и потребовал лететь в Иран, но был застрелен вторым пилотом. Материалы того дела были засекречены, о них не знала общественность, не знал, видимо, и дядька с «тушки», но это не помешало ему повторить поступок коллеги.
«ТТ» дважды бабахнул, и на футболке Панкера, прямо на мордочке Микки-Мауса, появились два рваных отверстия, окрасившихся кровью. Панкер выпустил «вальтер» и ногу бешено верещавшей пассажирки. Касаткин сумел-таки продраться в проход и схватил неприятеля за чуб. Приподнял и прокричал в волосатое ухо:
— Кто был тот сиплый? Отвечай! И кто такой Дэн?
— Дэн? — прокашлял Панкер и вдруг залился диким хохотом.
Изо рта у него потекла багровая струя, он задергался. Алексей отпустил его, и голова Панкера деревянно стукнулась об пол.
Дядька в белой рубашке стоял рядом и громко спрашивал, нет ли среди пассажиров врача. Сперва никто не откликался, все были в ступоре от произошедшего. Минуту или две спустя опасливо подошел коротышка в очочках с тонкой оправой, склонился над Панкером, который бился в предсмертной агонии, и констатировал, что все кончено. Еще через полминуты Панкер затих и больше не шевелился.
Алексей перешагнул через скрючившееся тело и пошел к Анке. Его шатало, в голове звенели невидимые бубенцы, мысли путались.
Анка сильно, не по-женски стиснула его руки.
— Живой? Слава богу!..
Юля бы обдала потоком слез и с рыданием кинулась обнимать, но Анка умела сдерживать эмоции, они у нее потом переплавлялись в песни. Касаткин совсем некстати подумал: напишет ли она что-нибудь после сегодняшнего?
Мертвый Панкер лежал в проходе. Вокруг него образовалась пустота: пассажиры с ближайших кресел перебрались на свободные места, словно от рассадника чумы бежали. А дядька в белой рубашке поспешил в кабину — требовалось срочно подыскивать площадку для посадки.
Самолет, обходя грозовой фронт, изрядно отклонился к югу и летел над Саксонией. Немедленное возвращение в пределы СССР исключалось: горючее было на исходе. Но его хватило бы, чтобы дотянуть до территории ГДР. Из Ленинграда, с которым постоянно держали связь пилоты, настаивали именно на этом: если уж не удается сесть в родной державе, то пусть это будет хотя бы страна социалистического лагеря.
Командир ответил, что до Берлина, если верить приборам, топлива хватит. Однако прибежали появившиеся откуда-то стюардессы. После ликвидации Панкера они осмелели, вспомнили о своих обязанностях и первыми выявили новую напасть: разгерметизация, которой боялся Касаткин, все-таки случилась. Пуля, попавшая в потолок, проделала в корпусе дырку, и в нее медленно, но верно уходил из салона воздух. Некоторые пожилые пассажиры уже жаловались на головокружение, кроме того, заметно понизилась температура. Теплых вещей, по причине жаркого лета, никто с собой не вез, укрыться было нечем.
Командир передал в Ленинград: если не сесть в течение ближайшего часа, все, кто на борту, задохнутся или заледенеют (неизвестно, что произойдет быстрее, но исход и так, и эдак будет плачевный). Ленинград скрепя сердце дал добро на посадку в ФРГ. Сотрудники советского посольства в Бонне были предупреждены, и уже через четверть часа на «Ту» поступило сообщение: вас готов принять аэропорт Ганновера.
Вечерело, солнце скрылось, наступала темнота. Грозы над Ганновером не было, но дул неслабый ветер.
— Мы разобьемся? — спросила Анка, когда лайнер начал снижение. — Обидно! В первый раз лечу… а получится, что и в последний.
Алексей позавидовал ее самообладанию. Сказала без мандража, почти с иронией. И как на это реагировать? Отозваться в том же саркастическом ключе язык не повернется. Если по-честному, жизням их сейчас — цена копеечная. При таких метеоусловиях, в сумерках сесть на незнакомом аэродроме и не съехать с полосы, ни во что не врезаться — необходимо большое мастерство. Обладают ли им пилоты «тушки»? Будем надеяться, что да. И все равно нет повода шутить. Хотя и нагнетать пессимизм тоже не годится.
Ответил нейтрально:
— Увидим, — и поделился с Анкой воспоминаниями о том, как однажды летел с «Авророй» на матч Кубка в Свердловск.
Садились в метель, не видно было ни рожна. Самолет, тоже «сто тридцать четверка», долго кружил над летным полем, экипаж и диспетчеры судили-рядили, не отправиться ли на запасной аэродром. А потом командир сказал, что горючка заканчивается и никуда они уже не долетят. Так и сели — в беспросветной замяти, в вихрях белой пыли. Шмякнулись в сугробы, которые образовывались на ВПП моментально, очистительная техника не справлялась. Повезло: не убились, не покалечились. Всей командой потом скинулись летчикам на коньяк. А сами, за исключением непробиваемого тренера Николая Петровича, опрокинули в гостинице по паре стаканов «Стрелецкой» за чудесное спасение. Матч на следующий день к чертям проиграли, но это мало кого расстроило.
Пока расписывал давнее приключение в красках и с подробностями, внизу замелькали огни. По салону объявили: пристегнуться и готовиться к посадке, возможно жесткой, поэтому лучше сгруппироваться, нагнуться вперед и закрыть голову руками. Касаткин не стал пренебрегать рекомендуемыми мерами, сложился, как было велено, и почему-то ощутил себя черепахой, спрятавшейся в панцире. Не самое плохое сравнение, с учетом обстоятельств.
В «тушке» почти нечем было дышать, половина пассажиров лежали в обмороке. «Есть же такая штука, как кислородная маска, — подумалось Алексею, когда он, точно рыба на берегу, хватал ртом разреженный воздух. — Укомплектовать ими самолеты — это же несложно. Когда-нибудь додумаются, но пока надо потерпеть. По счастью, высота уже невелика, это ощущалось и по температурному режиму».
Порывы ветра качали самолет, и в непосредственной близости от полосы показалось, что он сейчас завалится набок. Вроде бы даже послышалось чирканье крыла о бетонку, лайнер слегка развернуло, но он тут же выправился, и шасси коснулись долгожданной тверди.
Заскрипели тормоза, «тушку» затрясло, но она замедлила бег, и Касаткин понял, что все обошлось. Он распрямился и первым делом глянул, как там Анка.
Ожидал увидеть ее бледной и съежившейся, что было бы простительно и вполне объяснимо. Но она сидела и смотрела в иллюминатор на видневшееся вдали ярко освещенное здание аэропорта.
— Все в порядке?
— Да, — отозвалась она, не отрывая взгляда от неясных картинок, проплывавших за стеклом. — Это и есть заграница? Никогда здесь не бывала…
Почти сразу после приземления салон самолета наполнился людьми в бежево-зеленых куртках и белых фуражках. Откуда взялось столько полицейских? Труп посреди салона привел их в состояние сильной ажитации, они требовали, чтобы все оставались на своих местах. Но пассажиры после пережитого волнения взбунтовались — грозили смести стражей порядка, если те немедленно не выпустят их наружу.
В конце концов разобрались. Экипаж в полном составе увезли на допрос. Касаткин опасался, что и его как участника убийства запрут в камеру до выяснения обстоятельств. Однако в образовавшейся суматохе о нем забыли и вместе с остальными пассажирами отправили в город, где поселили в старом отеле со стрельчатыми окнами, похожими на бойницы древнего рыцарского замка.
Так как все происходило стихийно и сумбурно, он упросил, чтобы их с Анкой поместили в одном номере. Никто не возражал, портье коротко кивнул: «Тут». Видно, свободные западногерманские порядки позволяли постояльцам подобные вольности.
Было около десяти часов вечера. Всем эвакуированным выдали что-то вроде талончиков на бесплатный ужин. Касаткин с Анкой спустились на первый этаж в ресторанчик, где без аппетита сжевали по мясной котлете и порции салата, в котором овощи причудливым образом перемешивались с неведомыми фруктами. Есть не хотелось совсем, стресс все еще не отпускал.
Половину ночи они пролежали без сна, изредка обмениваясь репликами. Обоих волновало, что будет завтра. Отправят ли незамедлительно домой, или еще какое-то время продержат здесь, пока идет следствие? Понятно, что придется подыскивать другой самолет или ждать, покуда отремонтируют тот, на котором они прилетели. Но это, как говорится, дело техники.
Касаткин испытывал состояние абсолютного раздрая. Непредсказуемая фортуна забросила его в чужую страну, без денег, без соответствующих документов, без знания языка. На экзамены в вуз он опоздал при любом раскладе. Главный свидетель, который мог пролить свет на судьбу Анкиного отца, замолчал на веки вечные.
Впервые в жизни у Алексея не было даже приблизительного плана действий. Он лежал, пялился в окно-бойницу, на вывеску кафе, что располагалось напротив отеля, и ничего не мог придумать. В третьем часу ночи, не выдержав, он перебрался на кровать к Анке, пребывавшей в не менее разобранном состоянии, и только так, в обнимку, они смогли уснуть.
Утром после завтрака, состоявшего из булочки с джемом и чашки чая, их в числе прочих пассажиров несчастного ленинградского рейса отвезли в полицию. По одному запускали в кабинет, где следователь — худощавый немец-альбинос с красными, как у кролика, глазами — проводил опрос по стандартным пунктам: какое место занимали в салоне, как оцениваете поведение угонщика и экипажа, насколько хорошо видели момент убийства и так далее. Изъяснялся он на своем родном, но в кабинете присутствовал переводчик.
Касаткин отвечал с крайней осторожностью, взвешивая каждое слово. Сказал, что являлся заложником по собственной воле, а когда террорист открыл огонь из пистолета, толкнул его в проход. Ничего более. Здесь сложно было лукавить, ибо все происходило на глазах многих свидетелей. О своем знакомстве с Панкером он умолчал, заверив, что никогда раньше с ним не встречался. Его показания подтвердила Анка, они еще в отеле обсудили, кто и что будет говорить.
Следователь слушал, не перебивая, его холеная рука с авторучкой скользила по протоколу, выводя бисерные строчки. Поверил или нет в изложенную Касаткиным полуправду, так и осталось неясным.
Свидетелей отпустили обратно в отель. Алексей попытался узнать, как с ними собираются поступить в будущем, но переводчик даже не счел нужным продублировать вопрос, сказал, что незачем отвлекать полицейских темами, находящимися вне их компетенции.
У отеля Касаткин заметил личностей сомнительного вида, которые толклись недалеко от входной двери. Когда кто-либо из русских подходил, эти личности что-то у них спрашивали, но получали, как правило, отрицательный ответ. Подошли они и к Алексею с Анкой. Сразу с трех сторон прозвучало:
— Продай часы! Фотоаппараты есть?
Говорили на чистом русском, разве что чуть картаво. Да и лица были явно не саксонские. Алексей хотел послать их подальше, но вспомнил о чахлой отельной кормежке и снял с запястья подарок командующего Балтфлотом — часы «Слава» в хромированном корпусе и с никелированными стрелками. Цена им была рублей двадцать шесть, но с учетом дарственной гравировки, они могли стоить и все тридцать.
— Продам с браслетом. Сколько дадите?
— Пятьдесят марок! — выпалили покупатели хором. Цены у них, судя по всему, были едиными, никто не собирался ссориться с собратьями по цеху.
Официальный курс, установленный Госбанком СССР, составлял тридцать шесть копеек за одну марку ФРГ. Разумеется, в свободной продаже по таким расценкам валюты не было — ее меняли в весьма ограниченном количестве редким туристам, которым посчастливилось раздобыть путевки в капстрану. Что касается менял, которые торговали дензнаками из-под полы, то у них можно было разжиться в основном долларами, иногда фунтами стерлингов.
Касаткин не знал, насколько дурят его здешние скупщики, и тем более не ведал, много это или мало — полсотни дойчмарок.
Барыги напирали, рвали часы из рук, и Алексей уступил. Получил две зеленые двадцатки с изображением какой-то девицы и одну серо-голубую десятку с портретом парня (ведать не ведал, что это персонажи картин знаменитого Дюрера). Предложил Анке:
— Пойдем в кабак!
Они зашли в маленький трактирчик, заказали по шницелю. Еда оказалась гораздо вкуснее отельной, поэтому взяли еще и добавку, запили белым вином. Посмеялись: «Сидим как загнивающие капиталисты!»
Прокутили сорок пять марок, еще пять дали официантам в качестве чаевых — пусть не считают русских жадюгами. Таким образом, ушла вся выручка за проданные часы. Касаткин пожалел, что не стребовал с барыг побольше. Надо было поторговаться, жаль, что комсомольское воспитание не предполагает таких полезных навыков.
Вино и вид из окна на оживленную улицу, где все было непривычно, не по-советски, заставили отвлечься от тягостных дум. Касаткин решил, что не так уж все и скверно. Небольшая экскурсия по неизведанным местам. Для него, человека без определенного социального статуса, легальный путь за рубеж заказан, да и Анку с ее репутацией подпольной рокерши вряд ли когда-нибудь выпустят. Так что нечего жаловаться — сидим и кайфуем!
Первым, кто им попался, когда они вернулись в отель, веселые и слегка нетрезвые, был взъерошенный человек в черном, застегнутом на все пуговицы пиджаке, черных брюках и черной шляпе. Впечатление он производил, прямо скажем, траурное. Он назвался помощником советского консула и набросился на Алексея и Анку с упреками:
— Где вас носит? Я битый час жду!
— Нас вызывали в полицию, а потом мы зашли перекусить, — ответил Касаткин без экивоков.
— Перекусить? А деньги вы откуда взяли?
Пришлось сознаться в продаже личного имущества. Помощник консула схватился за голову.
— Вы в своем уме? А если это были провокаторы?!
— Они у нас просто часы купили, — проговорила Анка. — А что? Это же наша вещь, что хотим, то и делаем.
— От легкомыслия и безнаказанности все наши беды! — процитировал помощник консула кого-то из своих начальников и перешел на приказной тон: — Из отеля не выходить. С иностранцами не общаться. Ждать распоряжений.
Ишь, раскомандовался! Не понравилось Касаткину обращение этого хлыща с согражданами, как с быдлом. Проворчал, не скрывая недовольства:
— И сколько ждать?
— Консульство делает все возможное. Постараемся сегодня-завтра согласовать с полицией формальности и отправим вас в Ленинград. Или в Москву — как получится.
— А до этого мы что, как мартышки в зоопарке будем здесь торчать? И на улицу не выглянуть?
Помощник консула холодно оглядел их, будто на пленку запечатлел.
— Вы кем работаете? — обратился он к Анке.
— Я не работаю. Учусь в институте.
— Что же вы пятнаете честь советской студентки? Нехорошо… А вы? — Это уже относилось к Алексею.
— Нигде не работаю. И не учусь.
— Искатель легкой наживы… Учтите: о вашем поведении будет доложено консулу. На родине вас ждут неприятности.
Короче говоря, испортил настроение и ушел.
Разнос происходил в холле. Немецкий портье едва ли понимал произносимое, но общий смысл, видимо, уловил. Глядя с сочувствием, протянул Касаткину ключи от номера. Алексей взял их и зацепился взглядом за лежавшую на стойке пачку газет «Тагесцайтунг». Сегодняшний выпуск — за третье августа. Газеты были сложены пополам, на первой полосе того экземпляра, что лежал сверху, виднелась часть фотографии: «Ту–134» в окружении полицейских.
— Можно? — Касаткин протянул руку.
Портье показал на газете цену: двадцать пфеннигов. Алексей жестами дал понять: денег нет, посмотрю и верну.
Заметка о вчерашнем происшествии оказалась недлинной, строк тридцать. Знать бы еще, что там написано…
— Пишут, что накануне в аэропорту Ганновера совершил вынужденную посадку советский лайнер, — прочитала Анка, заглянув ему через плечо. — В самолете возникла перестрелка, в ходе которой погиб один из пассажиров. Благодаря слаженным действиям ганноверской полиции других жертв нет.
— Ты знаешь немецкий?
— У меня пятерка в аттестате. Училка хвалила…
Новые Анкины таланты раскрывались перед Алексеем. И как вовремя!
— Больше там ничего не написано?
— Еще какой-то треп насчет того, что правительство Федеративной Республики оказывает содействие пострадавшим, работает в тесном контакте с советским посольством… в общем, разная фигня.
Касаткин оценил мастерство немецких газетчиков. С одной стороны, изложили факты, а с другой, о самом главном — об угоне, о том, что убит не просто пассажир, а уголовник — не сказали ни слова. А еще кричат о свободной прессе… Правда, он тут же себя осадил: наши-то небось вообще ничего не напишут. Как будто и не было ни угона, ни перестрелки. И со всех, кто летел этим рейсом, возьмут подписку о неразглашении.
Дабы ненароком не пропустить что-нибудь важное, он пролистал газету до конца, и на предпоследней странице в глаза бросилось фото, сделанное в ходе хоккейного матча: игроки в знакомой красной форме рвались к воротам. Харламов, Михайлов… Какие люди!
— Прочитай, — попросил он Анку и протянул ей газету.
— «В августе, — начала она медленно, — в городе Браунлаге проводится международный хоккейный турнир на Кубок Вюрмберга. В нем участвуют команды из Германии, Польши, Чехословакии и СССР. В первом туре армейский клуб из Москвы нанес поражение вестфальскому клубу „Дейлингхофен“ со счетом девять — три…»
Касаткину вспомнилась майская встреча в Адмиралтействе. Точно! Юрзин тогда упомянул о готовящейся поездке в Западную Германию. Значит, все состоялось.
— «По окончании турнира в Браунлаге, — продолжала Анка, — советские хоккеисты примут участие в Кубке Кельна. Им будет противостоять, в том числе, местная команда, которая сейчас усиленно готовится к предстоящему соревнованию». Это все. И вот тут еще фотка.
Анка вернула газету Алексею. Он посмотрел на фотографию под текстом, которую поначалу не заметил. На ней игроки клуба «Кельн» позировали на фоне легендарного собора. Одно из лиц заинтересовало Касаткина. Он поднес газету поближе к лампе с оранжевым абажуром, горевшей на стойке, и воскликнул так, что напугал и Анку, и портье:
— Это он! Как я мог забыть!