Панкер вытянул шею и уставился в темень.

— Есть там кто или послышалось? — Он приподнялся и потянулся к заднему карману объемистых брюк, похожих на те, какие носили когда-то стиляги.

Касаткин присел и спрятал голову за кустами. В груди похолодело. Он помнил, что у приятелей Панкера имелись на вооружении немецкие пистолеты, добытые черными копателями. А ну как и у него такой же? Пальнет в ночь как в копейку. Если и не попадет, то вспышка от выстрела осветит лужайку, и засада будет обнаружена.

— Сходи проверь, — посоветовал сиплый. — А то свалится нам на башку какой-нибудь охотник с ружбайкой…

— Против ружбайки у меня своя пушка есть. — Панкер похлопал себя по обтянутому брюками заду, но доставать пистолет не стал, плюхнулся снова на траву. — Нет тут никого. Местные далеко не забредают, боятся.

Касаткин беззвучно выдохнул. Стрельба откладывается, можно послушать.

Сиплый тем не менее проявлял признаки беспокойства.

— Местные не забредают, а менты могут. Вдруг они еще не угомонились? Ищут…

Он сидел к Алексею в профиль, физиономия была скрыта в тени, лишь подбородок подсвечивался всполохами костра. Над нижней губой поблескивал золотой зуб. Кого-то этот субъект Касаткину напоминал. Рассмотреть бы его получше, но он как нарочно держится в полумраке и говорит так, что по голосу не распознать.

Алексей перебрал в уме всех своих знакомых с фиксами, но ни один из них не мог быть тем, кто сидел сейчас на лужайке.

— Не дрейфь! — флегматично откликнулся Панкер. — Ментам здесь делать нечего. Они возле Немана ищут, ближе к Литве, там, где месторождение. Никто же не знает, что колымага на юг повернула.

Мысли Касаткина пустились в галоп. Колымага — это, вероятно, пропавший самолет. Стало быть, Нейман оказался прав, речь в самом деле идет о золотой жиле, которую исследует секретная геологическая экспедиция. Но находится она не в Приморском лесу, а гораздо севернее. Там и рыщут поисковые отряды.

Панкер сказал: «Ан», вместо того чтобы лететь куда ему полагалось, повернул на юг. Выходит, опять не подвела Лешу интуиция! Они с Анкой, сами того не ведая, оказались удачливее гэбистов, которые не догадались расширить круг поисков до здешних мест.

Но погодите! Какое отношение имеют к золоту и самолету Панкер и этот сиплый? Что они сами делают в этих непролазных кущах?

— А если жмуров найдут? — просвистел сиплый. — Что тогда?

— Где найдут? В болоте? Их уже давно в трясину затянуло. А шмотки я сжег. Так что все чин по чину, не прикопаешься.

Алексею стало не по себе. Все-таки без трупов не обошлось, причем сиплый сказал «жмуры», то есть их было несколько. Под шмотками определенно подразумевается вохровская форма. Значит, охранники погибли. А летчик? О нем пока ни слова…

— Знаешь, Панкер, — опять завел свою сипящую шарманку тип с золотым зубом, — ты как хочешь, а я сваливаю. За каким лешим я вообще сюда приехал? С самого начала затея была дебильная… А все ты! «Срубим по-легкому, срубим по-легкому…»

— Засохни! — отмолвил Панкер. — Затея не моя, а Дэна. Вот за что я буржуазную прессу уважаю: в нее то просачивается, к чему даже редкий особист допуск имеет. У нас про балтийское золотишко молчок, а они взяли и написали.

Так! Еще какой-то Дэн появился. По-видимому, из-за рубежа, раз буржуазную прессу почитывает. Не дают ушлым капиталистам покоя советские недра… Не иначе, наняли Панкера, чтобы он золото украл и за кордон переправил. Тогда дело совсем пакостное: уже и международным шпионажем попахивает.

— Дэн далеко, ему до фени, что нас под цугундер подвести могут, — гнул свое сиплый. — И кто он такой, чтобы нами командовать? Я на него батрачить не подписывался.

— Тебе-то что? — зевнул Панкер. — Ты не в розыске. Захотел — в Питер смотался, захотел — во Владивосток. Мне хуже, я в нелегалах числюсь, мои фотки в каждой мусарне.

— Так и будешь весь век по захолустьям ныкаться?

— Нет… Твоя правда: надо отсюда выбираться. Ходим, ходим, меня уже мошкара до костей изгрызла. А он как сквозь землю провалился…

— Я тебе в первый же день сказал: ничего у нас не выйдет. Он, может, в болото упал, и его туда же затянуло, куда ты трупаки побросал…

О чем это они? Шурупь, Касаткин, шурупь! Из разговора следует, что Панкер ошивается в лесах не просто так. Он тоже ищет пропавший самолет. А этот сиплый ему помогает. Однако их усилия, как и милиционеров с солдатами, ни к чему не привели. Теперь они предполагают, что самолет утонул в болоте.

«Ан–14» не обладает колоссальными габаритами, но это все же не иголка в стогу. Кто-нибудь нашел бы. А вот если он лежит в топи, в темной жиже, заросшей осокой и покрытой сверху ряской, то пиши пропало.

— Я завтра сваливаю, — проинформировал собеседника сиплый. — А ты?

— Вдвоем нельзя. Я, наверное, еще отсижусь, тогда и двину.

— Бабки есть?

— Есть. Чувиха щедро отвалила, не бедствую.

«Это он про деньги Юли», — догадался Алексей. Да, на тысячу восемьсот можно пожить, ни в чем себе не отказывая.

— Не поймают? Говоришь же, что ориентировки на тебя по всей стране разосланы. Я бы остерегся…

— Я и стерегусь. — Панкер гыкнул, сплюнул в костер. — У меня паспорт есть липовый, умелец один за сотку сделал. От настоящего не отличишь. Там я с бородой, с усами. Замаскируюсь — никто не узнает.

— И куда подашься?

— Тебе лучше не знать. А то еще ляпнешь ненароком… Я свои планы при себе держу.

— Не доверяешь? — оскорбился сиплый. — Ну и ладно… У тебя свои интересы, у меня свои.

— Твои интересы — фантиков загрести побольше, — отбрил его Панкер весьма нелюбезно. — Вот о чем ты мечтаешь. За червонец сатане с потрохами продашься.

— А ты нет? У тебя аппетиты покруче моих! На Дэна горбатишься, потому что он обещал тебя из Совдепии вытащить. Но он там тоже пока на птичьих правах. Будешь до посинения ждать.

Эх, хорошо было бы, если б они подрались! Возьмут сейчас, сцепятся, и тогда бери их голыми руками. Достаточно на лужайку выскочить, огреть по баклушке одного, второго, и пока будут на цветную радугу любоваться, связать обоих. Алексей присмотрел валявшийся на земле увесистый сук, который сошел бы за дубинку. А на краю лужайки лежал мешок, в нем вполне могла найтись веревка…

Но ожидания не оправдались. Сиплый побухтел, побухтел и замолк. Панкер ногой спихнул в яму с огнем пучок лапника и поднялся.

— Харэ языками чесать. Раззвонились на всю ивановскую… Пойду дровишек на ночь принесу, и спать ляжем. Если решил уходить, то валяй, как рассветет. К вечеру до какого-нибудь села дотопаешь.

Сиплый не уточнил, каким путем он намерен выбираться из леса. Панкер и не допытывался — придерживался ранее озвученного принципа: всяк свои планы должен держать при себе. Он вразвалку пошел к окружавшим лужайку кустам, но не к тем, в которых затаился Касаткин, а на противоположной стороне.

Алексей не отказался бы еще послушать, но опасность быть обнаруженным возрастала с каждой секундой. Сейчас самый удобный момент ретироваться: Панкер, ломая сухие ветки, расшумелся, и Касаткин стал мелко-мелко отступать. Зацепился за верхушку низкой, едва вылезшей из дерна березки, сломал ее, но на лужайке этого не услышали. Во всяком случае, никак не среагировали.

Отойдя на безопасное расстояние, он повернулся и трусцой пустился к опушке. Небо подрасчистилось, он ясно видел впереди дерево-маяк. Не прошло и минуты, как взлетел на пригорок и подбежал к Анке.

Она спала, обняв руками поджатые к груди колени. Но сон ее был чуток — как только Алексей оказался рядом, вскинула голову, заморгала. Он приложил палец к губам и прошептал:

— Тс-с! Молчи!

Торопясь, перескакивая с пятого на десятое, Алексей пересказал ей все, что слышал на лужайке. Ну или почти все. Некоторые слова опустил, формулировки смягчил, сделав упор на том, что жертвами, по видимости, стали только охранники. А в самолете, раз он улетел, должен был находиться пилот. И судьба его, как и прежде, неизвестна.

Анка не стала ничего переспрашивать, но вся поджалась, черты лица заострились. Так люди настраиваются на борьбу.

— Ты хочешь их задержать?

Касаткин замялся. Кто бы не захотел выглядеть героем! Опять же, с Панкером у него личные счеты, этого молодчика надо непременно взять за шкирку и сдать куда следует, чтобы вернул украденное и получил по заслугам. Тогда обещание, данное Юле, будет выполнено и станет проще выстраивать новые отношения с Анкой.

Но быть героем и быть кретином — не одно и то же. Панкер — не слабак, и он вооружен. С ним его сиплый спутник, кто бы он ни был. Бросаться на них с палкой — верное самоубийство…

Ночью они заснут, но это не облегчит задачу. Лужайка, как убедился Алексей, окружена естественной сигнализацией, которая трещит и щелкает при любом неосмотрительном движении. Сейчас, как в хоккее, важны внезапность и стремительность атаки. Но в хоккей не играют без партнеров. Анка — девочка храбрая, не струсит. Но ключевое слово — «девочка». В схватке с двумя здоровяками на ее силы полагаться не стоит. И Леша Касаткин ни за что не позволит себе поставить на кон ее жизнь, пусть и ради благого дела.

— Мы за ними проследим, — рассудил он после непродолжительных размышлений. — Завтра тот, второй, уйдет, а Панкер останется. Одного взять проще. Посмотрим, куда он пойдет. Рано или поздно выберется из леса, нацепит свою маскировку. Он намылился уехать, но для этого ему надо попасть на автостанцию или на вокзал. Тогда мы и вызовем милицию.

С тем и устроились на ночлег. Коротать время до утра пришлось без огня, и Касаткин поплотнее укутал Анку плащ-палаткой. Ее пробирала дрожь — не от холода, конечно, а от овладевшего ею смятенного состояния. Алексея и самого потряхивало. Он лежал, а в висках долбилось: что будет? что будет? Что принесет следующий день?

Принес он, как водится, совсем не то, что от него ожидали. Касаткин положил себе не спать всю ночь, стеречь Анку и слушать, слушать, чтобы чего-нибудь не пропустить. Не то чтобы его пугала возможность нападения бандитов. Они-то ведать не ведали, что в двух сотнях метров притаились их злейшие враги. И все же нельзя было исключать роковую случайность. Пойдет, скажем, Панкер или тот сиплый до ветру и набредет случайно на опушку.

Впрочем, вернее всего стоило остерегаться не людей, а зверей. Вероятность появления волка или медведя была куда выше. И поначалу Касаткин со своей обязанностью ночного сторожа справлялся безупречно. Анка мирно посапывала, завернувшись в плащ, а он сидел под сосной, объятый думами, словно Ермак из знаменитого стихотворения Рылеева. Пробрасывал в уме, все ли правильно рассчитано, не допустил ли он какой оплошности.

Но с первыми лучами зари физическая утомленность и душевное перенапряжение взяли свое, он стал клевать носом и незаметно для себя задремал. Ему снились падающий в болото самолет и человек в комбинезоне, вываливающийся из кабины вместе с потоком золотого песка. Плохой, короче, сон…

Алексей пробудился от стука. Ему пригрезилось, что кто-то колотит в дверь, требует открыть. По коже поползли мурашки, он вздрогнул и проснулся. Двери не было, он сидел на открытом пространстве, под деревом, и кто-то громко долбил по стволу.

Дятел! Тьфу на тебя… Касаткин отогнал липкое марево, протер глаза и огляделся. Солнце уже взошло, но еще не поднялось над лесом, его свет процеживался через решето листвы, мерцал неяркими крапинами. Анка спала, прядка волос упала на ее лицо. Касаткин волосы тихонько убрал, но будить подругу не стал. Решил для начала проверить, на месте ли те двое.

Пригнувшись, он сошел с опушки и знакомым путем направился к лужайке. Скользил, как привидение, ощущая себя бесплотным и бесшумным. Даже сучья не похрустывали под ногами, лишь бдительные сороки, порхавшие меж дерев, стрекотали не переставая.

Вот и лужайка. Последние метры Алексей преодолевал, затаив дыхание. Сейчас таиться будет сложнее — темнота рассеялась, в просветах человечий силуэт приметить несложно.

Он со всей предусмотрительностью отогнул можжевеловую лапку и нахмурился. На лужайке не было никого. Он подумал, что Панкер и сиплый отошли по нужде. Приспичило обоим, бывает… Однако, постояв каменным тотемом минут десять, он так никого и не дождался. Набравшись смелости, вышел из укрытия, приблизился к яме, в которой накануне горел костер. Угли на ее дне уже не курились, но были еще горячими, — погасли не более получаса тому назад.

Касаткин обошел лужайку. Вещей на ней не оказалось. Это говорило о том, что обитатели лагеря ушли с концами и не планировали возвращаться.

Алексей, досадуя, топнул ногой, обвалил в яму с углями ком земли. Как же можно было проспать! С чего ему вздумалось, что Панкер с подельником будут храпеть до полудня? Поддался лени, понадеялся на авось. А они встали пораньше и усвистали. Где теперь рыщут, только леший знает…

Касаткин еще немного потоптался на лужайке и около нее, вживаясь в образ следопыта, но ничего не достиг. С трех или четырех сторон трава была примята, кусты обломаны. Все верно: злодеи собирали хворост для очага. Куда они убрались, Алексей так и не выяснил. За лужайкой лес то густел, то редел, и следы в конце концов потерялись.

Будь на его месте куперовский Зверобой, он бы посмеялся над незадачливым коллегой. Сказал бы: ты что, братец, слепой? — и указал на мириады замет, по которым можно безошибочно определить, куда двинулся преступный дуэт. Но Касаткин стоял болванчиком и, хоть убей, ничего не видел.

Анка ждала его под сосной — она уже не спала, зорко вглядывалась в заросли. Раздосадованный собственной недальновидностью, Алексей вывалился из них, как Топтыгин. Враги умотали, шуми сколько хочешь.

— Что с тобой? — Анка взяла его за руку.

Срывая злость, он отдернулся, пнул рюкзак.

— Их нет! Они нас перехитрили!

Панкер едва ли хотел обхитрить именно их. Просто снялся так рано, чтобы до наступления дневного пекла пройти как можно больше. Он же и сиплому об этом говорил. А Леша Касаткин, тупица этакая, ушами прохлопал. Вот и кукуй…

Будто в насмешку невдалеке прокуковала кукушка. Анка подняла рюкзак.

— Надо идти!

— За ними? Куда?

— Не за ними. В Причалы. Расскажем участковому все, что видели, пускай пришлют наряд, или как там у них называется.

Да, это было единственное, что они могли сделать. Алексей достал карту, сравнил расстояния. Сельцо Хрустальное находилось отсюда на километр-полтора поближе, чем Причалы. Туда, возможно, и отправился сиплый, но не факт. Если его там нет, переход будет зряшный. А в Причалах у них остались чемоданы, и Алена Марковна ждет. Если постояльцы не объявятся, поднимет тревогу.

— Идем в Причалы!

По карте выходило километров пять, сущая пустяковина. По ровной дороге да напрямую — не больше часа пешего хода. Не так уж они далеко и забрались, рассудил бы дилетант. Однако Алексей уже имел представление о коварстве Приморского леса. По нему и три километра за день одолеть — подвиг.

Надел рюкзак, определил по компасу направление и первым шагнул в переплетенья ветвей.

Шли как заведенные, отгоняя мысли о еде и отдыхе. Мучила только жажда. Вода во фляге кончилась, но, по счастью, показался берег реки Промысловой. Сделали пятиминутный привал, попили и умылись, а потом пошли по прибрежному склону, где было крутовато, зато не мешала растительность. Река текла в сторону поселка, не собьешься. Алексей убрал компас, прибавил шагу, Анка не отставала.

На закате они явились пред очи Алены Марковны, вымотанные, грязные и с запутавшимися в волосах листьями. Добрейшая старушка всплеснула руками, ахнула и побежала растапливать баню, но Касаткин остановил ее:

— Баня подождет. Где тут у вас участковый?

— Участковый? — Она растерянно замигала. — Есть, но далече. Он у нас на восемь деревух один-единственный.

— И где он сейчас?

— Да кто ж его ведает… Може, в Мысовке, може, в Матросово… У нас в Причалах я его почитай с год как не видала.

Твою дивизию… Не учел Касаткин, что из тутошнего пошехонья связаться с правоохранителями будет затруднительно.

— А телефон? Есть у вас телефон в поселке?

— А как же! Есть. Тока не работает он. На прошлой неделе ветер налетел, провода порвал, так и не починили. Монтеров ждут, а их на район — одна бригада.

Да что ж за оказия! Куда ни ткни, везде у них недостача.

Касаткин, вне себя от негодования, поворотился к Анке.

— Едем в город! Ни черта нет в этой Тмутаракани!

Сгоряча и Алену Марковну, как патриотку края, обидел, и всех ее земляков. Впоследствии корил себя, но в тот момент не сумел сдержаться, накипело.

— Куда ж вы поедете на ночь глядя? — пробурчала старуха, насупясь. — Автобусы только завтра будут.

— Попутку поймаем! — хорохорился Алексей, не желая сдавать позиции. — Или из поселка кого-нибудь попросим. За десятку и ночью довезут!

— И-и-и, милай! Это тебе не Ленинград. Попутку вы до утра-то и прождете. Ночами у нас не ездят. И за десятку, и за две — никто не согласится.

— Почему?

— Впотьмах-то лоси на дорогу так и шлындают, так и шлындают. Один за одним. В прошлом месяце тракторист наш Пашка лосиху сбил, так его по судам затаскали за браконьерство.

Что поделаешь, заночевали опять в сарае на сене. Касаткин, даром что почти не спал прошлую ночь, в эту тоже глаз не сомкнул. Нервы звенели, как рельсы под колесами поезда. Время теряем, время! — долдонил себе, как будто в его силах было что-то изменить и исправить.

Анка тоже не спала. Они лежали на дырявом покрывале и вполголоса переговаривались, а в какой-то миг просто взяли и обнялись. Это вышло спонтанно, Касаткин Анку не провоцировал, она его тоже. Вот накатило что-то на обоих разом — и они уже не порознь, а воедино. Алексей нашел губами ее губы, поцеловал — вначале нежно, с опаской. Но видя, что она не зажимается, не отталкивает его, повел себя смелее. Руки зашарили по ее одежде, отыскивая пуговки и застежки. Движения становились все дерзостнее, намерения все очевиднее, но Анка, эта обидчивая гордячка, не возражала, а словно раскрывалась навстречу его ласкам.

И он понял, что она ждала этого часа — эмоции, копившиеся в ней в свете известных событий, превысили критическую массу, и срочно требовалось что-то позитивное. А что Алексей мог ей предложить, кроме своей любви? Да, сейчас он уже точно знал — это любовь. Такая большая и яркая, что и поэтам ее не описать в полной мере, и композиторам не воспеть, а уж простому смертному, как он сам, и сотой доли не выразить.

И стала эта ночь колдовством, а старухин сарайчик — алтарем священным, где вершилось действо, всеми боготворимое, но никем не познанное.

В одиннадцать утра они приехали в Калининград. Алексей прикорнул в автобусе у окошка — по дороге его разморило, но короткий обрывочный сон не принес облегчения. На автовокзале сошел, шатаясь, как пьяный, а черепушка гудела почище церковного колокола.

Рот разъедало от сухости и дорожной пыли, которая в автобусном салоне висела облаком все три часа пути. Водой у бабки не запаслись, поэтому Касаткин направил ватные свои стопы к автомату с газировкой. Сладкого не хотелось, организм требовал воды чистой, холодненькой, с колкими шипящими пузырьками. Алексей уже и две копеечные монетки приготовил, чтобы сначала один стакан выпить, а вдогонку и второй. Но его ждало разочарование: стакана при автомате не оказалось. Или разбили, или кто-то из алкашей втихаря увел.

Анка показала на желтую бочку с надписью «Квас», стоявшую напротив вокзального фасада, облицованного алюминиевыми панелями. Что ж, за неимением воды Касаткин согласился и на квас. Взял пол-литровую кружку за шесть копеек и осушил ее мгновенно.

Жажда отпустила, и серое вещество заработало активнее.

Что и в какой последовательности предпринимать, он обдумал еще в лесу, по дороге в поселок. Купили с Анкой в привокзальном ларьке по пирожку с ливером и, жуя на ходу, отправились к ближайшему переговорному пункту. Там Касаткин, отсидев с полчаса в очереди, заказал звонок в Ленинград, на служебный номер следователя Колокольникова. Предвидя разговор обстоятельный, заплатил сразу рубль пятьдесят за десять минут.

Телефонистка сказала, что никто не берет трубку. На этот случай у Алексея имелся другой номер — домашний. Колокольников когда-то снабдил его всеми своими контактами, и это пригодилось.

Ждали недолго. У Касаткина отлегло от сердца, когда по громкой связи объявили:

— Ленинград — третья кабина.

Он вошел, прикрыл за собой дверь поплотнее и снял тяжелую трубку с висевшего на стене аппарата.

Связь оказалась на удивление хорошей, даже орать не пришлось, что было как нельзя кстати, ибо звукоизоляция телефонной кабины оставляла желать лучшего, а тема, которую Касаткин предполагал обсудить со следователем, не предназначалась для чужих ушей.

Алексей тщательно подбирал слова, чтобы не сболтнуть лишнего и не скомпрометировать Анку. Сочинил историю о том, как поехал с подружкой на отдых — полюбоваться пейзажами Калининградщины. И набрел неожиданно на Панкера, который значится в розыске, в том числе по делу о незаконном изъятии у гражданки Юлии Миклашевской крупной суммы денег. Панкер был с сообщником, поэтому вступать с ним в противоборство Касаткин не стал.

— Правильно поступили, Алексей Юрьевич, — прожужжал издалека Колокольников. — По нашим сведениям, он не только грабитель, но и убийца. Жертв на его совести и так достаточно. Вы знаете, где он сейчас?

— Упустил я его, — покаялся Касаткин. — Но знаю, что он собирался уехать по поддельному паспорту.

— Это скверно, — констатировал Колокольников. — Вы вот что… Поезжайте в милицию Октябрьского района. Спросите майора Блинова, это мой бывший сокурсник. Я ему позвоню, предупрежу. Сошлитесь на меня и опишите ему тех двоих, которых видели в лесу. На Панкера у них должна быть ориентировка, и снимок мы по фототелеграфу высылали.

Неизвестно, поверил ли Колокольников в байку об отдыхе и любовании пейзажами, но никаких замечаний на этот счет не сделал. Выслушал, ухватил суть и дал дельный совет. Десяти минут не понадобилось, уложились в семь.

— Едем! — сказал Алексей Анке, ждавшей его в маленьком зальчике переговорного пункта, и они пошли на автобусную остановку.

Октябрьский район находился в западной части города. Они сошли с автобуса возле темной потрескавшейся кирхи и среди старых немецких построек отыскали сравнительно новое здание, где находилось районное отделение милиции.

Майор Блинов был чем-то похож на рижского фотографа Жванкова — мясистый и грузный, мундир туго обтягивал его не в меру объемные телеса.

— Вы от Колокольникова? — спросил он детской фистулой, совсем не вязавшейся с его внешним видом. — Он звонил… Присаживайтесь.

Блинов не был стар, но по причине избыточного веса и, быть может, какой-то болезни страдал одышкой, говорил с паузами, надсадно вбирая легкими воздух.

Алексей пересказал ему все, о чем ранее поведал по телефону следователю Колокольникову, даже с дополнением, без которого обойтись было совершенно невозможно. Он выложил на стол майора пуговицы, бляху и кокарду, найденные в кострище близ берега реки Бичевы, а также рассказал о самолете и утопленных в болоте трупах, упомянутых Панкером и его пособником. Обставил все так, будто понятия не имеет, что это за самолет и что это за трупы. Понадеялся, что майор с внешностью провинциального тугодума не обладает острым мышлением и купится на его хитрость.

Блинов что-то черкнул авторучкой в потрепанной записной книжке и с сомнением пропищал:

— Говорите, на природу выбрались? Погулять? Ну-ну…

Он цепко оглядел сначала Касаткина, потом Анку. На ней его утонувшие в толстых складках глаза задержались надолго. У Алексея в животе затенькало от нехорошего предчувствия. Сейчас этот майор поворошит бумаги в лежащих на столе картонных папках, достанет какую-нибудь цидульку, сверится с ней и вкрадчиво так пискнет: «Угу! Не вы ли Анна Станиславовна Ягелева? И не с целью ли разнюхивания сведений о вашем драгоценном папочке сюда заявились?»

Все это было бы сущей правдой, и Касаткину не терпелось расспросить майора о том, как продвигаются (и продвигаются ли в принципе) поиски «Ан–14», однако он подумал о последствиях своего любопытства и прикусил язык. Не ровен час сплавит их Блинов своим собратьям-комитетчикам, а от тех уже так просто не отделаешься, все потроха вынут.

Но майор к папкам не потянулся и спросил лишь, сколько времени они пробудут в Калининграде. Алексей посмотрел на настенный календарь, прикнопленный к фанерной доске под портретом Дзержинского. Сегодня было двадцать седьмое июля, понедельник. Совсем скоро в ЛГУ начнутся вступительные экзамены, к которым он столько готовился. Но дней пять в запасе еще есть.

— Могу вас устроить в гостиницу, — предложил Блинов, услышав ответ. — На Ленинском проспекте новая открылась.

Предложение звучало заманчиво. Чтобы заселиться в гостиницу в Советском Союзе, нужно было принадлежать к определенной категории граждан. Например, входить в состав спортивной делегации, приехавшей на соревнования. Когда Касаткин играл за «Аврору», он ездил с командой на гостевые матчи и жил в гостиницах довольно часто. Но после увольнения из клуба лишился этой привилегии. Еще в гостиницы селили командировочных со специальными справками от работодателя, звезд эстрады и кино и, разумеется, партаппаратчиков, занимавших высокие посты. Ни к одному из этих разрядов ни Алексей, ни Анка не принадлежали.

Блинов придвинул к себе бланк милицейского протокола, поставил на нем неразборчивую закорючку и протянул Касаткину.

— Отдадите на стойке, скажете, что от меня. Вас поселят. Бесплатно не обещаю, но скидку сделают. Рубля по полтора с человека в сутки выйдет. Квартиру вы дешевле не снимете, если только в каком-нибудь клоповнике. Но в гостинице удобнее, согласитесь.

«Кому удобнее?» — спросил себя Касаткин. Видимо, органам, которые бдят. Не поверил-таки майор в легенду о праздных отдыхающих, решил держать их в поле зрения. Поэтому фактически навязал им эту гостиницу. При ней обязательно дежурит соглядатай, он и присмотрит, и доложит, случись что.

Неприятно, однако майор обставил дело таким образом, чтобы избежать возражений. Всучил бумажку, соблазнил скидкой и отправил восвояси, не дав более произнести ни слова. Вместо напутствия сказал фальцетом:

— Возникнет надобность — с вами свяжутся. Если надумаете уехать, известите меня.

В общем, расставил все акценты.

— Мы теперь вроде как поднадзорные, — оценил положение Касаткин, когда они с Анкой вышли на освещенную солнцем улицу.

Бросить все и уехать домой! Прямо сейчас пойти на вокзал, купить билеты — и ту-ту. Чего ради сидеть и ждать у моря погоды?

Он посмотрел на Анку. Она, понурившись, шла рядом с ним. Мысли ее он читал как по книге. Обидно уезжать ни с чем. Цели своей не достигли. А вдруг милиция поймает Панкера, и тогда они понадобятся как свидетели? Нет, нельзя уезжать…

Они забрали оставленный на вокзале багаж и поехали на Ленинский проспект. Если б не чемоданы, прошлись бы пешком, но тащиться с вещами три километра — удовольствие ниже среднего, поэтому воспользовались общественным транспортом.

У гостиничной стойки тетка с лицом потомственной мегеры глянула на почеркушку майора и недобрым голосом попросила паспорта.

— У вас будет номер на третьем этаже, у нее на шестом, — проскрежетала она и пихнула им какие-то инструкции. — Ознакомьтесь и распишитесь. В гостинице не курить, не сорить, спиртные напитки не употреблять, музыку не включать, громко не разговаривать и не смеяться. За порчу мебели и другого имущества — штраф. После двадцати трех часов гостиница закрывается, все постояльцы должны быть у себя в номерах, посторонние обязаны покинуть здание.

— А можно нас в один номер поселить? — спросил Касаткин, робея перед этой гарпией.

Она окатила его ушатом презрения и процедила сквозь зубы:

— Ваш брак зарегистрирован? Нет? Тогда запрещено.

Да он и сам знал, что запрещено. Спросил не подумавши.

Они поставили подписи в пяти разных бумагах и разошлись по своим номерам. Касаткину досталась комната с видом на Дом Советов и Кафедральный собор. Он подивился, как могут соседствовать столь разные по стилю и назначению, но схожие по монументальности строения.

Номер был на двоих, вторую койку занимал невзрачный тощий интеллигентик, он выглядел как служащий среднего звена. Алексей, войдя, поздоровался, интеллигентик ответил «Добрый день», не отрываясь от романа Пикуля «Битва железных канцлеров». Роман совсем свежий, в прошлом году вышел, в библиотеках на него очереди.

Касаткин поставил чемодан возле своей кровати, вооружился бритвенными принадлежностями и пошел в ванную. Покуда бродили с Анкой по лесам, бриться было несподручно, оброс как дикобраз.

Приведя себя в порядок, он поднялся на шестой этаж и постучал в дверь номера Анки. Собственно говоря, идти им было некуда, разве что в кафе перекусить. Не киснуть же в гостинице, где от жары пот тек ручьями.

Они прошли немного по проспекту. Аппетит по такой погоде отсутствовал, поэтому ограничились тем, что зашли в кафе «Пингвин» и съели по три шарика пломбира, политых шоколадным сиропом, а потом попили чаю с пирожными «Картошка».

Выгребая ложечкой тягучую сладкую юшку со дна блестящей креманки, Касаткин заговорил о перспективах дальнейшего пребывания в Калининграде. Пытался настроить Анку на то, что поездка, вероятнее всего, завершится безрезультатно. Но это не приговор. Они не нашли пилота Ягелева, но и свидетельств о его гибели нет. Отсутствие новостей — тоже новость, как гласит расхожий афоризм.

Анка не спорила, была печальной и немногословной. И ему было искренне жаль ее.

Гуляли до вечера. Заходили еще в «Снежинку», в «Холодок» и везде брали мороженое. Под конец Алексей охрип и решил, что пора прекращать бесконтрольное обжорство. Недолго и ангину подхватить, а болеть ни к чему.

Так и потянулись дни их пребывания в Калининграде. Город Касаткину понравился. Он прежде не бывал здесь и воспользовался случаем открыть новые для себя места. Они осмотрели с Анкой все мало-мальски значимые и привлекательные с виду достопримечательности, ездили на взморье, загорали, купались. Это был настоящий отпуск, который в компании обожаемой девушки превратился в ни с чем не сравнимое наслаждение.

Жаль, что длилось оно недолго. Касаткин тянул до последнего, внушал себе, что рано уезжать, их еще могут вызвать в милицию для опознания Панкера. Но время текло, никто им не звонил и никуда не вызывал. А потом Алексей глянул на свои безотказные механические часы, где в окошке сменялись даты, и обнаружил, что до первого экзамена для поступающих на юрфак осталось чуть больше суток.

Теоретически можно было вскочить в ближайший прямой поезд, он довез бы до Ленинграда за двадцать два часа. Но это означало, что прямо с вокзала, не сменив одежду, не помывшись, не почистив зубы, пришлось бы сломя голову нестись в университет. Касаткин представил себя — пропотелого, провонявшего тепловозным дымом, в мятых штанах и заскорузлой рубахе — перед приемной комиссией и принял решение лететь.

А почему нет? Билет на поезд тянул на двадцатку с хвостиком, самолетный — рублей на пять дороже. Зато каких-то два часа — и ты в Пулково. Можно успеть и выспаться, вымыться и переодеться, еще и учебник в метро полистать.

Определившись, он пошел к Анке. Она была одна, ее соседка по номеру, подающая надежды пловчиха из Грузии, участница какой-то спартакиады, съехала сегодня утром, а взамен никого еще не подселили.

Алексей не любил и не умел ходить вокруг да около, поэтому сказал напрямую:

— Надо лететь.

У них уже и деньги подходили к концу: за вычетом расходов на обратный путь рассчитывать можно было рублей на пятьдесят на двоих. Они в этой поездке не следили за тратами, жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Жизнь привольная, полная удовольствий, но финансы утекали, как полноводный Неман…

Касаткин пока не загадывал, что и как будет после возвращения. Предложи Анка съехаться и жить вместе, согласился бы без раздумий. Однако она обходила эту тему, не хотела форсировать события, и он не настаивал. В память крепко въелся раздор с Юлей, последовавший за, казалось бы, нерушимой идиллией. Повторять этот опыт — себе дороже. Наверное, правильнее будет повременить, войти в новую для себя студенческую колею, а потом уже налаживать быт.

Анка, как ему виделось со стороны, мыслила в похожем направлении. Она — натура творческая, привыкшая к свободе. Ей еще сложнее будет изменить свой житейский уклад и превратиться в степенную мать семейства. Если откровенно, то он ее в этой ипостаси и вообразить не мог.

Он ждал, как она ответит на предложение покинуть Калининград. Станет протестовать, заявит, что не уедет, пока не дождется вестей об отце? Но вести найдут их и дома. А здесь сидишь, как запасной игрок на скамейке, ерзаешь в бездействии.

Анка поймала его ментальную волну. Ответила:

— Летим. — И прибавила после паузы: — Я по музыке скучаю. У меня в голове уже штук пять песен новых сложилось, хожу, напеваю, чтобы мелодию не забыть.

Не прошло и часа, как они уложили чемоданы и выписались из гостиницы. Перед тем Алексей позвонил майору Блинову и оповестил его о предстоящем отъезде. Блинов похрипел в телефонной трубке, как прохудившийся кузнечный мех, и выдал неестественным своим дискантом:

— Счастливой дороги. Привет от меня Колокольникову.

Из этого Алексей вывел, что Панкер и дружок его благополучно улизнули, и мистерия, окутывающая историю с «Ан–14», покрылась еще более непроглядной марью.