А известно ему было следующее.
Легкий самолетик «Ан–14», ведомый Ягелевым, стартовал в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июня из Калининградской области.
— Не из самого Калининграда? — переспросил Касаткин, отвечая ходом черной пешки на е6.
— Не перебивайте, я собьюсь, — выказал недовольство Нейман и сделал ход с d7 на d5. — В т-том-т-то и парадокс, чт-то не из Калининграда, а из леса…
У Неймана был информатор в милиции, он доподлинно знал, что самолет вылетел с территории Славского района, одного из наиболее глухих в окрестностях бывшего Кенигсберга. «Ан–14» — машина миниатюрная, самый маленький авиагрузовик Советского Союза, ему не нужна протяженная взлетно-посадочная полоса, хватит и лесной поляны.
— Мне кажет-тся, его пот-тому и выбрали для эт-того полет-та. Т-требовалось вывезти чт-то-т-то непосредст-твенно из чащи. Славский район — нехоженый. Можно сказать, волчий край. Сплошные заросли и болот-та.
Алексею и невдомек было, что в центре Европы существуют такие неосвоенные дебри. Но что же понадобилось из них вывозить, причем в условиях повышенной секретности?
Грузоподъемность «Ан–14» невелика, нецелесообразно гонять такую кроху для доставки снаряжения, топлива или еще чего-то объемного и тяжелого. Примем также во внимание, что самолет направлялся не в лес, а из него, то есть вывозил нечто, там же и найденное.
— Заинт-тригованы? — Нейман на ход ферзевой пешки передвинул своего коня на е2. — А если я скажу, чт-то, по моим данным, на борт-ту, кроме лет-тчика и груза, находились еще два вооруженных охранника?
Новости сыпались как из рога изобилия. Два вооруженных охранника — это не комар чихнул. Что они сопровождали? В памяти Касаткина пронеслись кадры из виденной когда-то телепередачи о ценностях, утерянных в годы Второй мировой. Кто-то из исследователей считал, что знаменитая Янтарная комната спрятана под Калининградом или в нем самом.
— Я не ст-торонник конспирологии, — признался Нейман, не отрываясь от созерцания доски, на которой разыгрывался вариант французской защиты. — Сундуки с сокровищами — эт-то из пират-тских романов. Думаю, все куда прозаичнее… Вы слыхали, чт-то десять лет-т назад геологическая экспедиция нашла в Славском районе золот-то?
— Нет, не слыхал…
— Само собой. Изыскания проводились т-тайно. Золот-то нашли, но разрабат-тывать т-тогда не ст-тали. Посчит-тали экономически нецелесообразным. С годами условия изменились, появились новые т-технологии, вот-т и решили вернуться к славскому мест-торождению.
— Ягелев с охранниками перевозили партию золота?
— Говорите тише! — Нейман неспокойно заозирался. — И у деревьев есть уши… Перевозили, по-видимому, опыт-тные образцы для лаборат-торного анализа и демонст-трации чиновникам, кот-торые от-твечают-т за финансирование проект-та. Этих образцов могло быть немало — несколько килограммов или целый пуд. От-тсюда и охрана, и грифованность…
— Получается, пропал не только отец, но и те двое, что были с ним? — вставила Анка.
— Да, пропавшими объявлены все т-трое. Но об охранниках упоминать нельзя, эт-то сразу вызовет-т т-толки… Я и без т-того совершил глупость, когда написал замет-тку. По идее, информация о пропавшем самолете не должна была ни под каким видом просочиться в прессу.
— Насчет золота — это вас тоже информатор надоумил? — поинтересовался Касаткин. Он смотрел на позицию на доске, но думал совсем о другом.
Нейман постучал себя согнутым пальцем по лбу.
— Я рассуждаю. Т-точка, от-ткуда вылетел самолет-т, находит-тся недалеко от-т поселка Причалы. В т-том районе нет-т ничего, кроме дикой природы и десят-тка деревушек… Кст-тати, вы т-только чт-то зевнули коня.
В детстве Леша Касаткин играл в шахматы недурно, на уровне второго разряда. Однажды на первенстве школы в тройку медалистов попал. Но в настоящий момент он передвигал фигуры наобум, сосредоточившись на том, что рассказывал Нейман.
Рассказ, похоже, подошел к завершению.
— Дополнить мне больше нечем, не обессудьте. Я и т-так от-т факт-тов к домыслам перешел. Если и дальше рассуждать, т-то можно в т-такие фант-тазии уйти, чт-то и Ст-тругацким не снились…
— Подождите, — заволновалась Анка, которую услышанное ничуть не успокоило, — то есть самолет вылетел из леса и пропал? И никого из тех, кто был на борту, не нашли?
— Самолет-т взял курс на север или северо-запад. Он должен был пролететь над Мысовкой, эт-то совсем рядом с морем. Но т-там его уже не видели, и связь была потеряна. Чт-то мог, я указал в замет-тке. Мой информат-тор т-тоже не всезнающий. Других подробностей нет-т.
Партия перетекла в безнадежный для Касаткина миттельшпиль, а потом и в эндшпиль. Собственно, ее можно было и не продолжать — Нейман ясно дал понять, что свою часть уговора выполнил. У Алексея остался лишь один вопрос, и он вертел его в уме, чтобы как-то помягче задать в присутствии Анки.
Она его опередила:
— Всех, кто был в самолете… и папу… их подозревают в том, что они украли золото?
— Милая моя, — снисходительно улыбнулся Нейман, — по поводу золот-та — эт-то не более чем мои догадки. Чт-то везли в самолете, доподлинно неизвест-тно. Но если судить по т-тому, с каким прист-трастием допрашивали меня т-товарищи в погонах, груз был наиважнейший. И они от-трабатывают-т все гипотезы, в т-том числе похищение… Через три хода я ставлю мат-т, и партия закончена.
Касаткин в знак сдачи опрокинул своего короля. Исход игры не имел значения, а вот полученные сведения были бесценны.
— Про клюшку не забудьте! — прощаясь, напомнил Нейман. — Я буду ждать. Пришлете?
— Пришлю, — подтвердил Алексей, не имея представления, каким образом сумеет выполнить обещание.
Они отправились с Анкой обратно на вокзал. Задерживаться в Риге значило попусту терять время. Город красивый, весь в исторических памятниках, но для Касаткина они не в новинку, он не единожды приезжал сюда с командой, а Анке до них не было дела.
И опять вагон пассажирского поезда, боковые места, чай в латунных подстаканниках с двумя кусочками сахара, застиранное постельное белье с размытыми штампами Министерства путей сообщения. И — бессонная ночь, на протяжении которой Касаткин ворочался с боку на бок на верхней полке и строил по возможности логические умозаключения.
Анка весь вечер как заведенная твердила, что отец не мог совершить кражу. Алексей с нею соглашался, но отнюдь не из-за симпатий к человеку, который был ему практически неизвестен.
Рассуждения шли вот каким путем: очень сомнительно, что пилот действовал заодно с охранниками и они заключили между собой соглашение сообща угнать самолет с ценной поклажей. Ягелев работает… не хочется говорить «работал»… в авиации, они — в какой-нибудь военизированной охране, ведомственной или вневедомственной. И не он их выбирал для рейса — их назначили для сопровождения указанием сверху. Вероятность предварительного сговора сводится почти к нулю.
А коли так, то версия об угоне выглядит шатко. Пилот в одиночку едва ли справился бы с двумя вооруженными людьми, управляя при этом летящим самолетом.
Как вариант: охранники сами были инициаторами похищения, однако сомнительно, что кто-то из них обладал навыками вождения самолета. Значит, им пришлось бы заставить Ягелева свернуть с курса. Это, с некоторой натяжкой, возможно. Но куда они свернули? Не в море же, где в те дни бушевал шторм… Если в глубь континента, то затеряться они могли где угодно — от прибалтийских лесов до полесских трясин. Дальность полета «Ан–14» при максимальной крейсерской скорости — около семисот километров, но на борту вполне мог находиться запас горючего для продолжения полета. Ведь самолет, по сведениям Неймана, направлялся в Ленинград, а до него от Славского района по прямой — восемьсот километров с гаком, без дозаправки не обойтись.
Какова могла быть судьба летчика-заложника? Наверняка по прибытии на место его бы незамедлительно прикончили. Он — опасный свидетель, от таких избавляются.
Была еще одна теория, лишенная криминальной окраски, и она представлялась Касаткину наиболее вероятной. В самолете вскоре после старта произошла поломка, и он потерпел аварию. Калининградская область — не Сибирь с ее бескрайней тайгой, и раз по сию пору никто из находившихся на борту не дал о себе знать, выходит, что все они погибли. Алексей задался вопросом: почему же не нашлись обломки и прочие следы катастрофы? И сам себе ответил: самолет упал в залив, его подхватило течением и унесло далеко от берега. Волны разрушили корпус, и бренные останки «Ан–14» затонули на глубине…
Он счел разумным не делиться своими соображениями с Анкой. Во всех случаях предположения сводились к тому, что Ягелева Станислава Ивановича нет в живых. И все же искать его нужно! Для того они и пустились в путь, для того и трясутся сейчас в лязгающем вагоне, пропахшем жареной курятиной и пеленками, под плач детей и собачий скулеж. И надежда еще не умерла, Анка будет поддерживать ее, как затухающий фитилек. Это ее право и ее долг.
Рано утром Касаткин выскочил на перрон, купил у первой подвернувшейся бабки четыре завернутые в бумагу вареные картошины и два мяклых соленых огурца. Ими и позавтракали. Скоро поезд прибыл в Калининград.
В городе не задержались. Имелся четкий ориентир — поселок Причалы, туда и направились, сев на провонявший бензином рейсовый автобус. Три часа по ухабам — и вот они уже стоят на бетонной плите, обозначающей остановку общественного транспорта, а перед ними — купы деревьев, за которыми угадываются огороженные заборами домики.
Вместе с Алексеем и Анкой в Причалах сошла только одна пассажирка — старушка лет семидесяти. Она несла в морщинистых руках две торбы. Не иначе ездила в город за продуктами, а может, и торговала чем-то. Сегодня воскресенье — базарный день.
Касаткин обратился к ней, предложил донести торбы. Они оказались нелегкими, килограммов по десять в каждой. Старушка, оглядев приезжих, спросила, кто такие и зачем пожаловали. Совсем как сказочная Баба-яга: «Дело пытаешь аль от дела лытаешь?»
На это у них была заготовлена отповедь. Жених и невеста, собираемся осенью расписаться, а летом решили отправиться в турпоход по родной стране. Обозреть красоты и заодно пообвыкнуться друг с другом, смоделировать, так сказать, совместную жизнь.
Старушку объяснение устроило, и она предложила им остановиться у нее в избенке. Тесновато, но закуток найдется. Что до красот, то их в округе — пруд пруди. Нигде на Балтийском прибрежье эдаких богатых лесов не сыщешь.
Предложение они приняли охотно, и бабулька повела их по размытой дождями дороге к своему обиталищу. Перешли хлипкий мостик, и Алексей прочитал на фанерке, прибитой к перилам: «Река Промысловая». На воде стояли рыбацкие лодки, привязанные к сваям.
За мостиком начиналась типичная деревенская улочка. Усадьбы, огороды, груды дров во дворах, крапива и бурьян вдоль штакетников… Нигде не было табличек, но говорливая старушка сообщила название: улица Тихая. Вокруг и впрямь властвовала тишина, лишь где-то далеко в поле тарахтел трактор.
Дышалось свежо и вольготно. После Ленинграда с его людским муравейником и спертым воздухом этот поселочек показался Касаткину натуральным земным раем.
Закуток, который им выделила старушка, назвавшаяся Аленой Марковной, оказался щелястой сараюхой, пристроенной к хлеву, в котором мычала корова. В сараюхе лежала гора сена. Алена Марковна принесла домотканое покрывало и еще две дерюги — получилась неплохая постель. Касаткин представил, как ужаснулась бы чистоплотная Юля, если бы ей довелось заночевать в таком своеобразном отеле. Но Анка ничего — и глазом не моргнула.
Хозяйка, одинокая вдова, плату за постой не взяла, разрешила жить просто так и сколько угодно. Ужином накормила неизысканным, зато сытным: салом, творожниками и парным молоком. Покуда сидели за столом, Алексей расспрашивал ее о ближайшей местности и постепенно подводил к главной теме:
— А что, пришлые у вас часто бывают?
Алена Марковна смела с клеенки на пол хлебные крошки (тараканы подъедят), причмокнула.
— Нечасто. Кто за грибами-ягодами, те ближе к городу норовят… Пошто далече ездить, коль они повсюду растут? Разве служивые какие нагрянут…
— Служивые? — Касаткин навострил уши, Анка тоже.
— По весне-то, как снег сошел, цельная бригада приезжала. Душ десять чи двенадцать. В энтих комби… язви их… бизонах, с мешками заплечными. При оружии.
— Охотники?
— Не… У них пистолеты были. А кто ж с пистолетом на зверя идет? Я спросила: куда вы? А они: землю, бабуся, исследовать будем. Вон оно как…
— И куда они делись, эти исследователи?
— Дак в леса ушли. С той поры не вертались. Не то другим краем вышли, не то и нонче там обретаются.
Пока что все укладывалось в схему, начертанную Нейманом: группа хорошо снаряженных геологов проводила разведку в здешних лесах.
Алексей принялся выспрашивать, не слышала ли Алена Марковна об исчезнувшем самолете.
Слышала. С месяц назад ходила по домам милиция, вызнавала, не падал ли поблизу от поселка ероплан, не громыхал ли где взрыв и не натыкались ли сельчане на обгорелые железяки. Ничего этого не было, но Касаткин заключил, что официальное следствие тоже рассматривало катастрофу в качестве одной из основных версий.
Ночью, когда улеглись с Анкой на драное покрывало в сарайчике, она прошептала:
— Он разбился да? Ты тоже так думаешь?
Сколько лукавил в последнее время, а тут язык не повернулся. Признал по-честному:
— Да, я так думаю. Но доказательств нет, поэтому будем верить…
Анка оценила его искренность. Прижалась к нему доверчиво, положила руку на грудь. Это был порыв, скорее, детский, вызванный боязнью одиночества, желанием укрыться под чьей-то защитой. Касаткин ощутил это, и не вожделение шевельнулось в нем, а сочувствие. Он провел рукой по Анкиным волосам, поправил скомкавшееся под ней покрывало.
В прорехи меж досок, из которых был сколочен сарай, светили звезды. Ночь, как и улица, была тихой, умиротворяющей. Алексей уже и отвык от таких ночей. Ни тебе рокота машин под окном, ни воя пожарных сирен, ни пьяного мата полночных забулдыг… Мир будто застыл, устав от извечного коловращения. Застыла природа, утих ветер, былинка не шелохнется. В этом царстве неподвижности и покоя так хочется, чтобы завтрашний день был лучше сегодняшнего и принес хорошие вести…
Поутру, проснувшись с петухами, засобирались дальше.
— Куда ж вы так рано? — причитала Алена Марковна, гремя на газовой плите сковородкой, в которой жарились оладьи. — Росно еще, замокнете… Да и куды бечь? Отдохнули б денек-два, подкормились…
Славная она, баба Алена, и гостить у нее в удовольствие. Но сидеть в Причалах — толку мало. Касаткин еще в Калининграде в книжном магазине купил карту области и обвел шариковой ручкой местность, которую предстояло обследовать. Пока Анка укладывала в рюкзаки снедь и все необходимое для дальнего похода, он расстелил карту на сене и еще раз прикинул, сколько квадратных километров надо обойти. От Причалов до Мысовки — округленно двадцать. Слева — море, туда не сунешься, зато справа — сплошной зеленый массив, обозначенный как «Приморский лес», пересекаемый рекой Промысловой и несколькими речушками помельче. Если углубиться в него и идти прямо, то населенный пункт встретится километров через десять. Это ближайший. Остальные еще дальше.
Итого: двести квадратных километров леса. Насколько тщательно прочесали их поисковики? Не пропущена ли ими воронка или другое свидетельство свершившейся трагедии? Проверкой качества их работы и надобно сейчас заняться.
Алексей отдавал себе отчет в том, что обойти такую колоссальную площадь вдвоем — задача непосильная. Но не отступать же, когда все решено и есть настрой, как перед боем или перед решающим кубковым матчем. И в игре, и в жизни велик элемент везения. А вдруг им подфартит, и они отыщут то, мимо чего прошли роты солдат и милицейские группы…
Подбадривая себя и Анку, Касаткин сложил карту, продел руки в лямки рюкзака и вышел из сарая. Чемоданы оставили у Алены Марковны. Алексей предполагал время от времени возвращаться в поселок, чтобы пополнять запасы продовольствия, а на случай, если поиски уведут их совсем далеко, взял с собой леску и рыболовные крючки. В рюкзаках имелись запас соли и спичек, котелок, две алюминиевые кружки и две ложки. При необходимости можно сварить себе на огне ушицу и вскипятить воду для питья. В дополнение к рациону — грибы, ягоды, травы. Летом в лесу с голоду не умрешь.
Когда вышли за околицу, сверился с компасом. Следуя логике событий, нужно идти на северо-северо-восток, в направлении, куда летел самолет. Оно и проще, и безопаснее — здесь редколесье, и по левую руку всегда будет Куршский залив, не заплутаешь.
Но, во-первых, этот участок вплоть до Мысовки должен быть исхожен спасательными отрядами вдоль и поперек. Затеряться здесь мудрено — на побережье залива сидят рыбаки, в море прорва лодок. Нет, не могло у всех на виду произойти крушение, об этом было бы давным-давно известно.
А во-вторых, «Ан–14» вылетел не из Причалов, а откуда-то из лесной зоны, и она может находиться далеко от моря. Стало быть, курс, которым надлежало следовать пилоту, лежал не над береговой кромкой. По всему выходит, что искать правильнее в чащобе, где, как предупреждала Алена Марковна, и волки бродят, и медведи, и иная опасная для человека живность.
— Ты готова? — спросил Касаткин Анку, заранее зная, что вопрос излишний.
Она поправила рюкзак на плечах и поторопила:
— Идем!
И они пошли. Алексей, руководствуясь наитием, выбрал направление на восток — в хвойно-лиственные джунгли, где единственной путеводной нитью служила ленивая речонка, поименованная на карте как «р. Бичева».
В разгаре летнего сезона в этих краях господствовал зной, однако влажные воздушные потоки с моря разбавляли его, а кроны деревьев укрывали путников от солнечных лучей. Касаткин с удовольствием разминал ноги, ступая по простеганной корнями и стеблями земле.
Шагали не спеша, присматривались и вслушивались в музыку леса. Шуршали листья, щебетали птицы, жужжали мухи — ничто не вносило дисгармонию в создаваемый природой этюд.
До обеда прошли без остановок километров семь, после чего посидели на лужайке под березами, съели по бутерброду с салом, запили чаем из термоса. Передохнув, снова пустились в путь и одолели до темноты еще километров восемь. Река Бичева своенравно петляла среди густой растительности — то скатывалась к югу, то, сделав крутой вираж, поднималась к северу. Раза два попадались грибники из деревенских и один раз — компания нетрезвых гитаристов, по виду городских. Они сидели под натянутым на шесты брезентом и хором голосили: «Альпинистка моя, скалолазка моя». Алексей предпочел обойти их стороной.
Когда небесный свод померк и на нем медленно, как лампа, подключенная к сети через реостат, загорелся месяц, остановились на ночлег. Касаткин выбрал сухой взгорок, на котором рос кряжистый дуб. Убедившись, что поблизости нет муравьев и осиных гнезд, расстелили предусмотрительно захваченную с собой плащ-палатку и легли на нее. При желании можно было соорудить из лапника шалаш, но Алексею не хотелось возиться. На постройку уйдет не меньше часа, а завтра утром они все равно покинут это жилище. Так стоит ли убивать понапрасну время и портить флору? Ночи теплые, не замерзнут.
Они прижались друг к другу, как накануне в хибаре у Алены Марковны, и, утомленные долгим переходом, быстро уснули. Алексею мерещились волчий вой и чьи-то крадущиеся шаги неподалеку, но, возможно, это был только сон. По крайней мере, до утра их никто не потревожил.
Пробудившись, Анка сходила к реке, ополоснула заспанное лицо и принесла наполненный водой котелок. Развели костер, и пока в нем пеклась картошка (еще один дар щедрой старушки из Причалов), Касаткин вновь обратился к карте.
Идти дальше, придерживаясь русла Бичевы, он счел нецелесообразным. Река — это, конечно, удобно, но они не на увеселительной прогулке. Если и дальше двигаться на восток, то они выйдут на дорогу, которая приведет их прямиком в населенный пункт Хрустальное. Сомнительно, чтобы это оказалось полезным для их предприятия.
Касаткин нашел длинную палку и потыкал ею в дно реки. Неглубоко, кажется, можно перейти вброд. По-другому никак, поскольку мостов нет. Он подвернул штаны выше колен и скомандовал Анке:
— Лезь на меня!
Она вспыхнула:
— Вот еще! Я и так перейду.
Но он уже придумал довод:
— А если на середине дно ниже? Ухнем оба по самое это… и рюкзаки намочим.
Анка колебалась, не желала показывать себя слабой. Но Алексей настоял, и она подчинилась. Села ему на шею, взяла оба рюкзака и подняла их повыше. Он обхватил ее тонкие ноги, прижал к себе и ступил в обжигающе холодную воду. Кроссовки снимать не стал, опасался, что на дне могут попасться острые камешки. Повредить ногу в походе — хуже некуда.
Продвигался с предельной осторожностью, чтобы не поскользнуться. Анка весила килограммов сорок пять, худышка. Для тренированного спортсмена — не тяжесть, даже с двумя рюкзаками. Вода поднималась все выше, захлестнула бедра, подобралась к животу. Н-да, штаны тоже придется сушить вместе с обувью. Но это ладно. Добраться бы до противоположного берега и не уронить драгоценную ношу.
Еще пяток шагов, и Анка поджала ноги. Река текла под ее ступнями в каких-нибудь миллиметрах. Брызги летели Касаткину в лицо. Он уже подумывал, не повернуть ли назад, не поискать ли другую переправу, но речное ложе изменило свой рельеф, и вода отступила. Касаткин выбрался на сушу, Анка спрыгнула, положила рюкзаки на траву.
— Не намокла?
— Нет… Давай раздевайся.
— Что, прям вот так? До свадьбы?
Он шутил, а у самого зуб на зуб не попадал. Жара не жара, а студеность реки прохватила его до костей. Анка ушла за хворостом. Пока она, скрытая прибрежными ветлами, ломала сухие сучья, Касаткин разулся и стащил с себя промокшие штаны. Выжал их, хотел снова надеть, чтобы не щеголять в одних трусах, но вернувшаяся с охапкой веток Анка приказала:
— Не вздумай! Сейчас сушить будем.
Она сноровисто развела огонь, точно это было для нее обыденным занятием.
— На «Зарнице», что ли, научилась? Нас в школе тоже таскали, учили с двух спичек разжигать…
— Нет, — она помахала еловой лапой, и языки пламени раздулись, как осерчавшие змеи, — меня в детстве папа в походы брал. Мы всю Ленинградскую область облазили. Тогда еще мама была жива…
Касаткин ругнул себя за неосмотрительность. Не просчитал последствий, невольно задел больную Анкину струну. Впрочем, она только и думает, что об отце. В какую сторону разговор ни поверни, все равно к одному и тому же придет.
Анка воткнула в илистую прибрежную почву две рогатины, развесила над костром мокрые штаны Касаткина. Рядом и кроссовки пристроила. Посетовала:
— Прокоптятся… Но это лучше, чем в мокрых ходить.
Ему стыдно было сидеть перед ней почти нагишом, он снял с себя рубашку и повязал вокруг пояса на манер туземной юбки. Вышло смешно, Анка хихикнула, Алексей подхватил. Он готов был скоморохом стать, Олегом Поповым, лишь бы хоть чуть-чуть развеселить эту сильную, волевую, но вечно грустную девчонку.
Посмеялись, и настроение поднялось у обоих. Анка порылась в рюкзаках, достала сплющенный кусок хлеба с прилипшим к нему ломтиком сала и несколько соевых батончиков.
— Это вся наша еда. Надо за грибами отправляться. Поджарим на прутике, будет супер.
Алексей покосился на свое экзотическое одеяние.
— Мне в этом только за грибами и ходить… Не то что люди, зайцы засмеют. А сохнуть еще часа два.
— Оставайся тут, я сама схожу. — Анка вынула из кармашка рюкзака складной ножик и целлофановый мешок.
— Одна? — Он нахмурился. — Не хочу тебя отпускать.
— Я не заблужусь. Тут вон рядом сыроежки растут, далеко ходить не надо.
— А если волк? Давай лучше подождем.
— Жалко время терять… Если хочешь, я буду песни петь, чтобы ты знал, где я.
— Хорошо, — сдался он, пригревшись у теплого очага и не желая спорить. — Пой. Что-нибудь свое, ладно?
Анка скрылась за высокими кустами, и через миг оттуда донесся ее голос. Пела хорошо, не пискляво, Алексею нравилось. И песни, которые она сочиняла, были необычные, совсем не такие, какие крутили по радио и телевидению. Не про ландыши, не про сережку ольховую и не про любовь, комсомол и весну, а про сюрреалистические миры, где положен расстрел за то, что гуляешь по шпалам, где танцевать позволено только на цыпочках и за всем следит особый отдел. И красивы были эти песни, и жутковато от них делалось. Ну где, где она берет такие образы и почему не с радостью смотрит в светлое будущее, а с затаенным пессимизмом, которым наполнены все строчки?..
Слушая, Касаткин развернул карту. Кончилась еда, но это не повод шлепать назад в Причалы. Туда-сюда не находишься. Коль переправились через Бичеву, надо и топать теперь к югу и юго-востоку, в сторону реки Промысловой. Между этими двумя водными артериями раскинулись совсем не обжитые просторы. Что они таят, что скрывают?
Касаткин оторвался от карты и поймал себя на том, что не слышит больше Анкиного пения. Он встал, вынул из костра горящую головню. Пожалел, что не захватил с собой в поход никакого оружия. Огнестрельного и не имел, но можно было нож охотничий раздобыть или кастет смастерить. Края здесь дремучие, Алена Марковна не зря про хищников предупреждала…
По-быстрому сунул ступни в скользкие влажные кроссовки и, как был, в еще не высохших, липнущих к бедрам трусах стал продираться сквозь частокол кустов.
Анка уже спешила навстречу — к счастью, живая и невредимая. Прозрачный пакетик с грибами болтался у нее в руке.
— Насобирала? — Касаткин опустил головню, чтобы случайно не подпалить деревья, которые плотно обступали его со всех сторон. — А то я уж подумал…
— Кос! Я нашла кое-что… Пойдем глянем.
Проговорила она с такой интонацией, что и тупой бы догадался: находка не пустячная.
Воевать вроде было не с кем, Алексей погасил головню, воткнув ее в землю, и пошел за Анкой. Сосновые и еловые иголки больно кололи голые ноги.
Спустились в неглубокий овражек, поросший жухлой травой.
— Вот! — Анка показала на горку золы, присыпанную растительным сором. — Посмотри.
Сначала он не увидел ничего примечательного. Ну, разводили здесь огонь — и что с того? Мало ли кто по лесам ходит.
Но, присев на корточки и покопавшись в пепле, он обнаружил нечто, достойное внимания. Это была пряжка от сгоревшего ремня. На ней, закопченной и потемневшей от пламени, виднелось рельефное изображение двух перекрещенных винтовок.
— И еще вот это. — Анка протянула на раскрытой ладони металлическую звездочку с такими же перекрещенными винтовками посередине.
— А ты глазастая! — одобрил Алексей. — Знаешь, что это?
— Кокарда от фуражки.
— Не просто кокарда. Она с эмблемой ВОХР. И пряжка тоже. Здесь форму сожгли, понимаешь?
Он с замиранием сердца покопался в кострище, чтобы проверить, не сожгли ли вместе с формой самого охранника, но ни костей, ни зубов не нашел. Зато попалось несколько пуговиц всё с теми же звездочками.
Интересно, куда подевался человек, которому эта форма принадлежала? Не голышом же он отсюда ушел!
Касаткин поразмыслил и посмотрел на себя, полураздетого. Гм…
Найденные пуговицы, кокарду и ременную бляху очистили от налипших лепестков золы и вернулись к своему лагерю на берегу речки. Алексей упаковал трофеи в карман рюкзака — теперь это уже улики для милиции.
От леса больше не веяло безмятежностью, трепетавшая от ветерка зелень не радовала глаз. За ней мерещилось что-то зловещее, готовое к нападению.
Касаткин не сомневался, что где-то тут разыгралась трагедия, связанная с исчезновением «Ан–14». Форму, несомненно, носил один из сотрудников охраны, приставленных к самолету. Но вот что случилось с экипажем и грузом, по-прежнему было окутано мраком неизвестности.
Наскоро обжарили собранные Анкой грибы, запили их кипятком с листиками брусники и засобирались в дорогу. Касаткин принял решение идти строго на юг, к Промысловой. Если по пути ничего не попадется, обследовать пространство между двумя речками, насколько хватит сил и времени.
Он задавался вопросом, почему поисковые бригады пропустили овражек с кострищем. Ведь должны были обшарить всю округу. И тотчас ответил себе: кострище свежее, ему от силы неделя. Поисковики могли уже пройти по этим местам, и у них не было повода проводить повторный рейд.
Что это значит? А это значит, что тот, кто сжег вохровское обмундирование, бродит неподалеку. Открытие не из приятных. Алексей беспокоился не за себя — за Анку, которая с каждым днем становилась для него все роднее и дороже. Если отбросить эмоции, происходил естественный процесс сближения между мужчиной и женщиной. Они который день путешествовали вместе, сидели плечом к плечу на привалах, спали рядом, разве что не в обнимку. А Леша Касаткин не чурбан, ничто человеческое ему не чуждо. Ловил себя на мысли: то, что он прежде называл дружбой, мало-помалу перерождается в иное чувство, яркое, обжигающее, заполняющее всю душу без остатка.
Он прислушивался к себе, к происходившим метаморфозам, но не делился ими с Анкой. Незачем ее отвлекать, она погружена в другое. Заговори с ней сейчас о любви и тому подобных глупостях — сочтет за кощунство.
Так и не дождавшись, когда штаны просохнут окончательно, Касаткин облачился в волглое, надел порядком опустевший рюкзак и зашагал вперед. Дорог и тропок не было — приходилось проламываться через шипастый ежевичник и цепкий малинник. Хруст порой получался громчайший, за километры слышно. Если враг поблизости, то давно уже насторожился.
Грибники и туристы перестали попадаться. На версты вокруг раскинулась лесная глухомань, куда ради удовольствия никого не понесет. Зато все чаще стали доноситься голоса представителей фауны: то лисица затявкает, то волк завоет. Раза два слышали рычание медведя, причем шастал он совсем близко. Касаткин вновь и вновь клял себя за то, что пустился в рискованную экспедицию без должного снаряжения.
Он обдумывал, как бы предложить Анке повернуть на восток, откуда до цивилизации было ближе. Однако поиски в том направлении виделись бесперспективными, там и так все истоптано. Анка быстро раскусит суть этого маневра, рассердится. Да и Алексея уже обуяло желание раскрыть подоплеку таинственных событий, которые позвали их сюда и заставили перевоплотиться в конкистадоров, что полтыщи лет тому назад блуждали в южноамериканской сельве.
Солнце клонилось к западу, пока не скрылось за неровной грядой лохматых крон. В потемках выбрались на опушку, где и решили заночевать. Обессиленная тяжким переходом, Анка села на мох. Над ее головой снялся с мачтовой сосны ястреб и, натужно взмахивая крыльями, улетел туда, где потухали закатные отсветы.
Касаткин пошерудил в рюкзаках — ничего съестного. Ну не лопух, а? Предвидел же, что уходят надолго, и даже банкой тушенки не запасся!
— Есть хочешь? — спросил он у Анки, привалившись к корявому стволу.
— Нет… Попить бы.
Он отцепил от пояса и протянул ей флягу. Хоть о воде позаботился, набрал из речки, когда покидали предыдущую стоянку.
Есть он тоже не хотел, превыше всего была владевшая им необоримая усталость. Завалиться бы прямо так, без подстилки, лечь на моховую подушку и продрыхнуть до утра.
Но нет, засыпать рано, надо развести огонь. Зверья кругом — целые стаи. Проснуться не успеешь, как полноги оттяпают или насмерть загрызут.
Касаткин, держась рукой за дерево, поднялся. Все тело ныло, молило о пощаде, саднила расцарапанная кожа.
— Схожу за дровами, — сказал он. — Я скоро.
Анка в полудремотном состоянии что-то слабо промычала.
Алексей пошел наобум, то и дело озираясь, чтобы запечатлеть в памяти опушку. Заплутать было сложно — сосна торчала над возвышенностью, как маяк. Да и зачем ходить далеко? Сухостоя под руками — бери не хочу.
Касаткин споткнулся о какую-то корягу, наклонился, потер ушибленную голень и уловил запах дыма. Он тек над остывающей после дневного жара землей. Неужели они тут не одни?
Это либо служивые, которые все еще ведут поиски пропавшей «пчелки», либо неизвестные пироманы, на чьи следы Анка наткнулась давеча в овраге. В первом случае могут задержать и отправить в кутузку, а второй еще хуже…
Касаткин помедлил, затем крадучись двинулся на запах дыма. Так или иначе, он должен разведать обстановку.
Под ногами предательски потрескивало, поэтому шел с черепашьей скоростью, переставляя стопу с носка на пятку, как учил Фенимор Купер в книжках про индейцев. Совсем стемнело, небо заволокло тучами, не видно ни зги. Алексей боялся ненароком наткнуться на что-нибудь и выдать себя.
Он делал шажок за шажком и все ждал, что между деревьями мелькнет светлячок пламени, который и станет путеводным. Но запах дыма делался все отчетливее, а огонь не появлялся. Из ночной тиши проступили голоса: первый — низкий и надтреснутый, а второй — сиплый, переходящий временами в шепот.
Говорившие осторожничали, не хотели быть застигнутыми врасплох. В этом Алексей убедился, когда едва не вывалился из можжевеловых сплетений на круглую лужайку, где и сидели эти двое. Теперь он заметил отсверк огня, но очень бледный, вырывающийся как бы из-под земли. Костер был разведен по-партизански, в выкопанной ямке, — вот почему его не видно издалека.
Касаткин вгляделся в лицо человека, который сидел и тыкал в ямку сломанной веткой. Лицо было освещено тускло — широкое, скуластое, с приплюснутым, как у боксера, носом. Алексею хватило первого же взгляда, чтобы понять, кто перед ним.
Он видел этого человека второй раз, однако та, предыдущая, встреча запомнилась на всю жизнь. Случилась она осенью на ленинградской улице и стоила Алексею разбитой губы, разорванной куртки и еще массы куда более неприятных последствий.
Это был Платон Черниченко, он же Панкер, гопник и бандит. Тот, кого Касаткин безуспешно искал четвертый месяц. Искал в Ленинграде и никак не чаял столкнуться с ним здесь, в восьми сотнях километров от дома.