Анку он встретил через день на Гутуевском острове, возле институтского корпуса. Пришлось провести предварительное расследование. Сначала поехал к ней в коммуналку на улицу Чекистов. Анку не застал, ее соседи, противные старики, которые не единожды писали кляузы участковому по поводу квартирных концертов, сказали, что эта дрянь на каникулах, уходит из дома еще раньше, чем когда училась, а приходит уже затемно. Не иначе, пьянствует с отребьем и голосит свои антиобщественные песенки.

Касаткин опросил других жителей подъезда, настроенных по отношению к Анке менее агрессивно, и выяснил: в Институте водных инженеров затеяли летний ремонт, а чтобы не платить профессиональным бригадам, подрядили своих же студентов, создали из них стройотряд. Ректорат пообещал всем добровольцам, что ремонтные работы пойдут в зачет обязательной практики и будут оплачиваться, поэтому согласились многие, в том числе Анка.

Разузнав все это, Алексей сел в автобус и поехал на Двинскую улицу, где — вот везение! — еще не доходя до дверей корпуса, догнал Анку. Она была одета непривычно — брезентовые штаны, роба в пятнах эмали, бумажная пилотка на голове — и несла в руке ведерко с белилами. Из корпуса, двери которого в целях проветривания были распахнуты настежь, долетали забористые переругивания, шарканье кистей по стенам, топот и стук молотков. Ремонт был в самом разгаре.

— Ань! — окликнул Касаткин. — Привет.

Она порывисто обернулась, вскинула длинные ресницы. Наполненное до краев ведерко в ее руке дрогнуло, по оцинкованному боку поползла белая полоса.

— Дай помогу. — Алексей протянул руку, освободил Анку от груза.

— Кос? Откуда ты?

Она и раньше часто называла его не по имени, а так, как партнеры по команде. В подпольной рок-среде клички тоже были в большом ходу, только там для них придумали более художественное обозначение — творческие псевдонимы.

Касаткин пошел рядом с Анкой, замедлив шаг, чтобы успеть сказать главное без свидетелей:

— Прочитал про твоего отца. Он не нашелся?

— Нет. — Она отвела глаза. — Не нашелся.

Одно из двух: либо ей неприятно появление экс-кавалера, либо тема чересчур волнующая, бередит ее сердце. Алексею подумалось, что второй вариант логичнее, поэтому продолжил расспросы:

— Как он пропал? Заметка в газете куцая, ничего толкового…

Они остановились у входа. Из дверного проема прямо на них выкатилась волна едкой химической вони от всевозможных лакокрасочных изделий.

Анка молчала. Но не гнала — уже хорошо.

Касаткин поставил ведерко на землю, принялся размышлять вслух:

— Там сказано: в Калининградской области, у морского побережья. Но в каком районе? Я смотрел карту, береговая линия тянется на сто сорок километров. Знать бы, откуда и куда он летел…

— А зачем тебе знать? — спросила Анка.

То, что она заговорила и поддержала диалог, воодушевило Алексея. Он стал развивать свою мысль:

— Координаты точки вылета позволят сузить круг поисков. — Он нарочно ввернул солидную цитату из умных книжек. — Понимаешь, важны любые сведения…

Она вздохнула.

— Он звонил мне из Калининграда за день до… в общем, до того, как все случилось. Сказал, что совсем скоро будет дома. Ему обещали премию и две недели отпуска.

— Это был рейс в Ленинград?

— Про рейс он ничего не сказал. Не любит говорить о работе. Я спрашивала, что обычно перевозит, он отвечал: так, дребедень разную — снаряжение для геологов, продукты… Но это было в Сибири и на Дальнем Востоке. А месяц назад его перевели на Балтику. Какие могут быть геологи?

Она говорила все живее и пространнее. Перед свалившимся на нее несчастьем померкли все прежние обиды и недоразумения.

Не зря Алексей пришел сюда, совсем не зря. Даже если она просто выплеснет наболевшее, ей станет легче.

Из дверей высунулось круглое девчоночье лицо в крапинах зеленой краски.

— Анка, ты где? Нам белила нужны. Ждем, ждем…

— Сейчас. — Она хотела подхватить ведерко, но Алексей не дал, взялся за дужку сам.

— Пошли! Пособлю вам с ремонтом. А ты мне все расскажешь.

— Тебе не надо на тренировку?

— Я бросил хоккей. Не удивляйся, потом объясню… Идем!

В нижнем вестибюле института, как муравьи, сновали молодые люди в перепачканных спецовках. Касаткин попросил и себе какую-нибудь хламиду, чтобы не извозить рубашку и брюки. Выдали. Никого не интересовало, кто он и зачем он здесь. Пришел посторонний чудак в общем процессе поучаствовать — на здоровье. Лишних рук при аврале не бывает.

Ему и Анке поручили красить гардеробную. Орудуя валиками, они переговаривались. Обстоятельства исчезновения отца были известны Анке лишь в общих чертах. Ей позвонили, попросили явиться в горком комсомола. В Ленинской комнате ее ждал офицер-гэбист. От него она и узнала, что отец исчез вместе с самолетом. Гэбист два часа выпытывал у нее, о чем они говорили накануне рокового полета, да в каком он был душевном состоянии, не произносил ли чего-нибудь, что показалось ей подозрительным или нехарактерным. Анка понятия не имела, для чего понадобились все эти нюансы, со своей стороны требовала, чтобы ее ознакомили с ходом розыска. Гэбист уходил от прямых ответов, ссылался на то, что Балтийское море нынче штормит, это сказывается и на погодных условиях на суше, что очень мешает работе поисковых групп.

Анка сделала вывод, что признаков крушения самолета не нашли. Это ее утешило, но только слегка. Гэбист еще дважды наведывался к ней, потом перестал. Уже дней десять никто не сообщал ей новостей о расследовании инцидента. И это наводило на самые скверные думы.

— Они его уже не ищут! Решили, что самолет в море упал, и его течением утащило, — запальчиво поясняла она Касаткину, шлепая валиком по стене. — Объявили пропавшим без вести и рады. Считай, списали.

Алексей придерживался того же мнения. Поиски не могут продолжаться бесконечно, а со дня исчезновения «Ан–14» минуло три с половиной недели.

Но вот что виделось ему странным: если пропал обыкновенный транспортник, перевозивший консервы и спальные мешки, с чего такая суета? Солдат на уши поставили, ленинградская госбезопасность подключилась… Неспроста!

— А если позвонить в редакцию «Советской Латвии»? — подкинул он идею. — У них может быть больше информации, чем они смогли написать. Под статьей стоит подпись: «Б. Нейман». К нему бы и обратиться…

— Звонила. — Анка плюхнула валик в банку с краской, помакала его, как блин в сметану. — А они мне: Нейман в нашей редакции больше не работает, уволился по собственному желанию. У меня такое чувство, что они все напуганы. Я им про заметку, про самолет, про отца, а они мне: простите, мы справок по вышедшим материалам не даем. И трубку бросили.

— Не прилетел ли им выговор за ту заметку? Может быть, об этой аварии вовсе запрещено было писать, а цензоры проглядели. Тогда редакция приняла меры: корреспондента уволили, тему закрыли.

— Вот и у меня такая же догадка… — Анка посмотрела по сторонам, не подслушивает ли кто, и перешла на шепот: — А если не было аварии? Я в журнале читала: года полтора назад в Южной Америке самолет потеряли. Шестьдесят человек на борту. Как будто в воздухе растворился, так и не нашли. А еще слышала, у нас под Иркутском тоже что-то похожее было: летела «тушка» из Калуги и невесть куда подевалась. Двадцать отрядов тайгу прочесывали — хоть бы какой обломок! А перед тем экипаж с землей связывался и про НЛО говорил…

Знать, серьезно подействовала на Анку пропажа отца. Раньше не водилась за ней вера в потусторонние силы и инопланетных пришельцев. Алексей не стал разубеждать — Анка ранимая, еще подумает, что он над ней смеется. Но для себя гипотезу об инопланетянах отбросил напрочь, подбирал рациональное объяснение, но покамест не находил.

— И что собираешься делать? Ждать?

Она помотала головой так энергично, что пилотка, сделанная из «Пионерской правды», свалилась на пол, и черные волосы рассыпались по плечам.

— Я почему на эту практику устроилась? Заработаю сколько получится и поеду в Калининград. Хочу на месте все посмотреть, поспрашивать…

Лешу Касаткина снова обуял сыщицкий азарт. И ведь не развлекухи для, а чтобы выручить из беды девушку, с которой его связывает если не любовь, то, по крайней мере, дружба. А дружба — это святое.

Единственная загвоздка: сыщик из него неважнецкий. Рафинированный теоретик, как назвал его однажды несостоявшийся тесть — профессор Миклашевский. В книгах преступника угадывает на первых страницах, а в жизни тупит отчаянно. Нет у него ни наблюдательности, как у Холмса, ни способности к дедуктивному анализу. Вот и ловля мерзопакостного Панкера ни к чему не привела. Оборвался след — и всё…

Хорошо, рассудим иначе. Выходов на Панкера все равно нет. Сидеть сложа руки в ожидании, когда они возникнут, — глупо. Можно параллельно заняться другим расследованием, которое, как ни крути, гораздо насущнее и значимее. Там деньги, а здесь человек. Нельзя исключать, что летчик Ягелев Станислав Иванович жив и затерян где-нибудь в прибалтийских лесах. Ранен, не имеет возможности выбраться самостоятельно, уповает на подмогу, а подмога не идет, потому что бездушные чинуши посчитали его погибшим.

Выбор очевиден. Панкера пока отодвигаем на второй план, а с Ягелевым следует поторопиться.

Определившись, Касаткин осведомился у Анки:

— Сколько тебе еще работать?

— Сегодня?

— Нет, в целом. До конца практики.

— Практика закончилась. Могу прямо завтра рассчитаться. Только денег меньше заплатят.

— Я добавлю. Едем вместе.

— Ты со мной? В Калининград? — Она не верила, что он готов взять и сорваться с места ради дела, которое его впрямую не касается.

«Не ради дела, ради тебя!» — едва не вырвалось у него. Дернул кадыком, проглотил слова, которые могли быть истолкованы превратно. Положил валик на банку и дотронулся до Анкиного рукава в разноцветных потеках.

— Хоккеисты своих не бросают. Даже бывшие.

На днях Алексею в кассе спорткомплекса выдали все, что ему причиталось после увольнения: сто пятьдесят три рубля с медяками — зарплатные остатки с учетом компенсации за неиспользованную часть отпуска. Негусто, но на путешествие в Ригу хватит с лихвой. Билет на поезд в одну сторону, если не шиковать и не разоряться на мягкий купейный вагон, обойдется рублей в девять. Вдвоем туда-обратно — тридцать шесть. Плюс еда, жилье. В гостиницу без командировочного удостоверения не поселят, но никто не запрещает снять квартиру или комнату. Поездом ехать удобнее: тридцать седьмой отправляется из Ленинграда вечером, в двадцать три двадцать, а в девять утра он уже в Риге. Только и делов — покемарить ночью на полке под стук колес.

Значит, считаем: в Ленинграде угол на одну непривередливую персону сдают рублей за пятнадцать, но это на целый месяц. Вряд ли им с Анкой понадобится провести в Латвийской Республике столько времени. Да и рижские цены должны быть пониже. Что еще? Мелкие дорожные расходы, возможные поездки на автобусах, непредвиденные траты, каковых навряд ли будет множество. Итого рублей в сто уложиться можно, еще и с запасом.

За финансовую сторону намеченного предприятия Леша был спокоен. При этом старался не концентрироваться на том, как сложится жизнь после возвращения из поездки. До начала учебы (при условии, что удастся поступить) еще далеко, первая стипендия перепадет хорошо если в октябре. Где брать деньги, он пока не представлял. Одно знал точно: выпрашивать их у Юли не станет ни за что. Она и так потратила на него целое состояние. Как-нибудь выкрутится. Молодой, здоровый, не пропадет.

Кстати, о Юле. Надо еще придумать, как уведомить ее о предстоящем вояже. Сказать напрямую, что так и так, еду с бывшей искать ее пропавшего папашу, — это никуда не годится. Юля со своим крутым нравом тут же найдет причину для ревности, тем более что и искать не надо, все на поверхности. Кто ж поверит, что он пустился в путь из гуманистических побуждений?

А он и не знал, какие побуждения им двигали. Совокупность факторов, как говорится. Анка ему не чужая — это раз. Поддержать ее больше некому — это два. И третье… если быть честным перед собой, то следует признать, что он ощутил потребность отдохнуть от Юли. Отношения никак не налаживались, шли вкривь и вкось, поэтому и ему, и ей полезно будет побыть отдельно друг от друга. Обдумать дальнейшее, прислушаться к себе, понять, готовы ли они стать настоящей семьей, или это стремление было продиктовано мимолетным порывом.

Леша думал, под каким благовидным предлогом проще будет отлучиться, и в конце концов придумал. Соврал ей, что товарищи по «Авроре» пригласили на любительский турнир в Латвию. Пусть он теперь не состоит в команде, но принимать участие в неофициальных соревнованиях никто не запрещает. Прокатится, развеется, разомнется — что плохого? После увольнения он совсем забросил походы в спортзал, а физическую форму терять не хочется. Опять же, побыть в компании друзей, с которыми больше трех месяцев не общался, тоже приятно.

Он выкладывал свои аргументы настолько подробно, что даже перестарался. Юля, слушая его длинную речь, сощурила глаза, чтобы скрыть отобразившееся в них недоверие.

— А экзамены? Тебе же скоро сдавать.

— К экзаменам я готов, только немецкий подтянуть. Возьму с собой учебник, в свободное время позанимаюсь.

То была правда пополам с вымыслом. Леша на самом деле собирался взять с собой книги, чтобы не отрываться от подготовки к поступлению. Рассчитывал вернуться к августу, так что планам относительно вуза это маленькое путешествие не должно было помешать. Даже касательно пункта назначения не солгал. Рига и Рига. Привезет оттуда Юле какие-нибудь сувениры, она будет рада.

Ах, да! Почему именно Рига, если летчик Ягелев пропал где-то под Калининградом? Все просто: заметка в «Советской Латвии» — единственная на сегодня нить, за которую можно и нужно ухватиться. Не придешь же в Калининградское отделение милиции или, того пуще, в Комитет госбезопасности и не попросишь предоставить материалы по делу пропавшего пилота. Если замешаны спецслужбы, то расследование проходит под грифом строжайшей секретности. А из журналиста Неймана можно попытаться вытянуть нужные сведения. Надо найти его и разговорить. Вот для этого могут пригодиться лишние пятьдесят рублей из последней зарплаты Касаткина.

Алексей внушал и себе, и Анке, что Нейман знает, при каких обстоятельствах потерялся маленький «Ан–14», именуемый в летчицком обиходе «пчелкой». А когда он даст им подсказку, они немедленно метнутся из Риги в Калининград. Чуть меньше четырехсот километров по трассе и примерно столько же по железке. Хочешь, в поезде ночь скоротай, хочешь, на автобусе. Часов семь — и ты уже на месте. Обойдется это еще рублей в пятнадцать на двоих — не разорительно.

…Погожим июльским днем он собрал в небольшой чемоданчик нехитрый дорожный набор и попрощался с Юлей. Это было ближе к вечеру, она уже пришла из архива, вела себя рассеянно, думала о чем-то своем. Сунула ему в руку сверток с беляшами, купленными по дороге домой.

— Возьми, в вагоне съешь. Тебя проводить?

— Сам доберусь, — ответил он с излишней поспешностью. — А на вокзале пацаны будут ждать. Командой едем.

Проговорил все это и сам на себя озлился. Кто тебя за язык тянет? Вранье и так занятие гадкое, а когда дополняешь его для достоверности новыми деталями, то становится еще гаже. Сам себя ненавидишь.

Он приумолк, обулся в прихожей, натянул на голову кепку. Юля стояла в дверях гостиной, тоже молчала. Странное какое-то у них прощание…

— Я тебе позвоню, как доберусь, — сказал он.

— Позвони, — проронила она отчужденно. — Я буду ждать.

Алексей потянулся к ней, они соприкоснулись щеками, обменялись холодными скользящими поцелуями. Он взял нетяжелый чемодан и вышел из квартиры.

С Анкой встретились на перроне Витебского вокзала. Было жарко и душно, поэтому в зал ожидания не пошли, стояли на улице. Анка достала из кармана пачку сигарет, покрутила в руке, смяла и сунула обратно. Касаткин помнил, что она курила, как и многие ее музыкальные собратья, но потом решила бросить.

— Уже полгода не курю, — подтвердила она. — А сигареты ношу для успокоения.

Она волновалась. Поездка в неизвестность могла иметь как радостный исход, так и трагический. Касаткин понимал это, и, хотя летчик Ягелев был для него личностью абстрактной, они и не виделись ни разу, но волнение Анки передалось и ему.

Поскорее бы сесть в поезд! Когда стоишь на месте, эмоции обуревают сильнее, а стук колес и покачивание состава действуют расслабляюще.

Громкоголосая вокзальная дикторша известила, что рижский тридцать седьмой отправляется через двадцать пять минут. Его уже подали к платформе, к тамбурам выстроились очереди.

Касаткин посмотрел на висевшее над городом серенькое марево. Ленинградские белые ночи, воспетые писателями, никогда не ассоциировались у него с романтикой — скорее с тоской и подавленностью.

— Пойдем или постоим еще немного?

Анка, помедлив, шевельнула сухими губами:

— Постоим. Еще рано…

Касаткин отошел к киоску, хотел купить газету, но было уже закрыто. Снова дошагал до застывшей возле чемоданов Анки, и вдруг его словно громом поразило.

Из здания вокзала вышла Юля. Она поглядела на него, на Анку, и ее рот вытянулся в ровную тонкую линию. Затем концы его слегка искривились, обозначив едва заметную усмешку. Выражение глаз Алексей в сумерках не рассмотрел, но легко представил себе, сколько в них испепеляющей ярости, по сравнению с которой та, багровая джеклондоновская, — детские игрушки.

Под ее взглядом Касаткин замер, как загипнотизированный. В голове пронеслись ужасные картины того, что случится в следующий миг. Юля закатит сцену, обрушится на него с оскорблениями. Это было прямолинейно, театрально, но вполне в ее стиле. Могла, впрочем, поступить иначе: поиздеваться не над ним, а над Анкой. Это бы задело его еще больнее.

Однако Юля не произнесла ни слова, стояла как вкопанная. Ее с обеих сторон обходили потоки пассажиров, спешащих к поезду, а она будто выпала из реальности — не реагировала на них, не двигалась ни вперед, ни назад.

Анка в этот момент отвлеклась на что-то, находящееся в конце платформы, но неподвижность Алексея заставила ее повернуться. Он очень не хотел, чтобы она увидела Юлю, мысленно просил последнюю: «Уйди!» Но она уже попала в поле зрения Анки. Касаткин невольно двинулся с места и встал между ними, как будто они намеревались сцепиться.

Юля, очевидно, расценила его движение по-своему: он защищает Анку от нее, а не наоборот. Она усмехнулась, теперь уже явно и открыто, и, очнувшись от оцепенения, волчком крутнулась на высоких каблуках. Перед ним мелькнула ее стройная спина в облегающем платье. Секунда — и вокзальная толчея поглотила ее.

Что-то подхлестнуло Алексея, он едва не бросился следом — догнать, остановить, втолковать, что она все не так поняла.

Остановил — но не ее, а себя. Дубина, ты уже испортил все, что мог. Она изначально не поверила твоим басням про турнир, следила за тобой и застукала тебя вместе с той, которую считала своей соперницей. И в какие бы россказни ты теперь ни пустился, она тебе не поверит.

Вот и закончилась игра в семью. Закончилась по-дурацки. Касаткин прислушался к себе. Было горько, но вместе с тем он испытал облегчение. Наступившее между ним и Юлей охлаждение, длившееся с того дня, когда он отказался переходить в армейский клуб, измучило его. Он по-честному хотел растопить этот лед, вернуть взаимное доверие, но Юля держала его на дистанции, изводила своей безучастностью. Наверное, нарочно вела себя так, чтобы его побесить, а потом разыграть прощение. Но он тоже человек, его терпение небезгранично. Рано или поздно ушел бы от нее. Сегодняшний случай только ускорил неизбежные события.

— Поезд номер тридцать семь Ленинград — Рига отправляется через пять минут, — разнеслось под сводами вокзала и окрест. — Просим пассажиров занять свои места.

Ехать! Куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда.

Алексей подхватил чемоданы и пошел к вагону. За ним, ничего не спрашивая, семенила Анка.

Едва уселись, как поезд тронулся. Места у них были в плацкартном, пятьдесят третье и пятьдесят четвертое. Алексей любил ездить на боковушках, в особенности когда путешествовал с кем-нибудь вдвоем. Сидишь за столиком, перебрасываешься словами. Пусть крохотное, но личное пространство. Не надо коситься на соседей по вагону, до них достаточное расстояние, чтобы твой негромкий разговор не был подслушан. И не в том дело, что о чем-то секретном говоришь, нет. Просто-напросто хочется, чтобы слышал тебя только тот (или та), к кому ты обращаешься.

Просидели с Анкой полночи. Пили принесенный проводницей чай из граненых стаканов в гремящих подстаканниках, грызли взятые из Ленинграда баранки.

Анка из деликатности не заговаривала о том, что произошло перед отправлением. Ее это, по большому счету, не касалось. Он сам заговорил — начал издалека, с того, как и почему бросил хоккей. А после перешел на стычку с бандитами, упомянул об услуге, которую ему оказала Юля, об их непростом совместном житье-бытье, сулившем такие надежды и так бесславно закончившемся.

Он ничего не скрывал. Между ним и Анкой сейчас не было той химии, что заставляет сердце учащенно биться и путает мысли. Он видел в ней внимательную собеседницу, которая выслушает, поймет и, может быть, что-то посоветует. Хотя какие могут быть советы? Пройден еще один этап, дверь в прошлое закрыта, лучше о нем побыстрее забыть.

Анка почти ничего не отвечала, задумчиво крошила ложкой в стакане брусочки рафинада. Только потом, когда Алексей высказался и, ощутив опустошенность, привалился виском к грязному вагонному окну, спросила с осторожностью:

— Ты ее любишь?

Он задержался с ответом, уперся взором в серый сумрак. Любовь парадоксальна: иногда кажется, что пришла к тебе навеки, накрыла громадным крылом, подчинила себе все твое существо. Но в тонком, не познанном ни одной живой душой механизме происходит нежданный сбой — и все разваливается. С глаз спадает пелена, перед тобой уже не божество, а обычная женщина, она тебя раздражает, с ней неуютно и тянет на волю. А от громадного крыла осталась лишь неясная тень, да и та растворяется в небе, как вот этот серый сумрак, тающий под первыми лучами рассветного солнца…

— Я ее любил, — выговорил он после затянувшегося молчания, — но это прошло.

Не стал добавлять, что подобное с ним уже случалось. Нет гарантии, что новый жизненный виток не обернется новым витком любви. Опять произойдет что-то необыкновенное, опять запустится застопорившийся механизм, и опять бешеное чувство затопит рассудок. Все циклично, все повторяется, он с этим смирился.

…Утром они прибыли в Ригу и, забросив чемоданы в камеру хранения, прямо с железнодорожной станции отправились на улицу Баласта дамбис, или в переводе на русский Балластная дамба, где размещалась редакция газеты «Советская Латвия».

Дом печати встретил их суетой, запахом типографской краски и стрекотом пишущих машинок. Здесь находилось несколько редакций, и Алексей с Анкой битых полчаса плутали запутанными коридорами, прежде чем нашли нужную. Спрашивали у пробегавших мимо курьеров, но они хмуро бурчали что-то на своем латышском и убегали дальше.

Но вот она, заветная табличка. В приемной белобрысая и тощая как жердь секретарша отрывисто бросала в телефонную трубку:

— Я… не… я…

Не требовалось углубленных познаний, чтобы определить: это значит «да» и «нет».

Повесив трубку, она метнула бесцветный взгляд на вошедших, безошибочно угадала в них приезжих и перешла на ломаный русский:

— Ви к кому? Рэдактор занят.

Даже не поздоровалась.

— Добрый день, — учтиво обратился к ней Касаткин. — Нам нужен корреспондент по фамилии Нейман.

— Нейман у нас нэ работаэт, — отрезала она, и ее стальные зрачки налились еще большей суровостью. — Зачэм он вам?

Анка осмелев, пояснила, что она — дочь пропавшего летчика Ягелева и приехала из Ленинграда, чтобы узнать о ходе поисковых работ. А Нейман…

— Это нэ к нам, — перебила ее нелюбезная дама. — Обращайтэсь в милицию. У вас все?

Алексей готовился и к такому повороту, поэтому по пути от станции прикупил в гастрономе бутылочку черного рижского бальзама. Достал ее из холщовой сумки и поставил перед секретаршей.

— А если так? Нам бы только телефон Неймана или адрес…

Ух, какие молнии она метнула в него из-под насупленных бровей!

— Уберите! У нас это нэ принято. И покиньте помэщение, нэ мешайте работать!

Приунывшие, они повернулись к выходу, но тут в приемную, пошатываясь, вошел еще один персонаж. В помятом синем костюме, с лохмотьями табачного пепла на лацканах, толстый, одутловатый, совсем не похожий на латыша и, судя по виду и запаху, мающийся с похмелья.

— Ирма, детка, — забасил он с порога, не глядя на визитеров, — изнываю! Спасите погибающего, одолжите три рубля! В аванс верну.

— Фу, Жванков! — фыркнула белобрысая мымра. — Я вам нэ детка. И перестаньте появляться на рабочем месте в нэпотребном виде.

— Он у меня всегда такой, — ответил толстяк. — Что же мне теперь, вообще на работе не появляться?

Внезапно его мутные глаза посветлели — он увидел, как Алексей прячет в сумку черный бальзам.

— Э… молодой человек! Вы по какому-то вопросу? Ирмочка не отличается приветливостью, вы уж ее извините. Может быть, я могу посодействовать?

Лакейский тон совсем не вязался с его низким хрипловатым тембром и грузной фигурой. Касаткин оценил, насколько полезным будет знакомство с этим любителем возлияний. Выбирать, к сожалению, не приходилось. Он кивнул:

— Идемте.

Они вышли в коридор. Толстяк протянул потную, заметно дрожавшую ладонь, представился:

— Жванков, фотокорреспондент. Может, ко мне в лабораторию? Там никто не помешает…

Общий язык они нашли моментально, едва Алексей выставил бутылку на стол, заваленный окурками, скрученными хвостами фотопленок и фотокарточками, изображавшими в основном рабочих в цехах и доярок на фоне мордастых коров.

Фотолаборатория представляла собой чуланчик, где на мизерном пространстве громоздились кофры с профессиональными фотоаппаратами, фотобачки, полуразобранные увеличители, глянцеватели и прочее оборудование для проявки и печати снимков. Пахло химикатами и алкогольным духом.

Жванков достал из тумбочки колбу, заменявшую ему посудину для пития, нацедил в нее бальзама, втянул ноздрями аромат. Залпом опрокинул в себя черную жидкость, зажевал ириской.

Выпив, он посвежел и разговорился.

— Нейман? Да, был такой… Его за заметку про Ягелева из штата вышвырнули. Еще и главреду прилетело по шапке, строгача вкатали. Почему? Не знаю… Болтают, нельзя было об этом писать. Темная история… Выпьешь? — Он протянул колбу Касаткину, но тот отрицательно качнул головой. — А я по второй…

Боясь, как бы невоздержанный фотокор не накидался до невменяемости, Алексей выпросил у него адрес Неймана. Жванков помнил только улицу и номер дома, но утверждал, что Нейман, сделавшись временно незанятым, целые дни просиживает во дворе — выгуливает собаку и играет в шахматы. Там его застать вернее всего.

— Как мы его узнаем?

— Ха! — Жванков порылся в залежах фотокарточек и выкопал из-под низа портрет человека лет сорока с зализанными назад волосами и протокольно-печальным выражением лица. — Вот он, держите. Для Доски почета снимал. Хотели повесить как лучшего сотрудника квартала. Но уволили раньше.

Касаткин взял карточку. В нагрудный карман рубашки она не влезла, пришлось отдать Анке, у нее в разношенных джинсах карманы пошире.

Больше Жванков их не интересовал, они его тоже. Оставив его в лаборатории приканчивать бальзам, они покинули Дом печати. Шли торопясь, будто куда-то опаздывали.

Было около полудня, когда они добрались до улицы Яниса Райнберга, где, по словам Жванкова, в типовой многоэтажке возле гостиницы «Турист» обитал Борис Нейман.

Узнали его по фото, едва вошли в зеленый, засаженный тополями двор. Маленький человечек с редеющими волосами сидел за врытым в землю столиком и сам с собой играл в шахматы. Он был весь погружен в игровой процесс, уставившись на доску и ничего не замечая вокруг.

— Я поговорю с ним, — шепнула Анка Алексею. — Постой здесь.

Она подошла к столику. Касаткин счел разумным до поры не встревать. Этот Нейман после изгнания из газеты наверняка озлоблен на весь мир, а то и напуган. При появлении мускулистого парня, свалившегося неизвестно откуда, возьмет и замкнется, шиш из него что вытянешь. Анка все-таки девушка и в силу одного этого должна располагать к себе представителей противоположного пола. Поглядим, как у нее получится. Вмешаться никогда не поздно.

Алексей сел на скамейку у подъезда и приготовился наблюдать.

Слов, произносимых Анкой и Нейманом, он не слышал, их заглушал шелест листвы, но отчетливо видел движения, точнее сказать, пантомиму. Анка держалась спокойно, изредка взмахивала рукой, что свидетельствовало о волнении, которое она старалась сдержать. Нейман же ни мгновения не сидел неподвижно. Сначала он вскинул голову, отшатнулся, будто перед ним явилось привидение, затем заерзал на лавке, выставил перед собой пухлые белые ладошки, энергично затряс головой.

«Не сработали женские чары», — подумал Алексей и поднялся. Следовало действовать со всей решимостью, суворовским натиском. Он прошел через двор и встал рядом с Анкой. Нейман бессильно навалился на столик, шахматные фигурки с костяным стуком посыпались ему под ноги.

— Вы из Гэбэ? — продребезжал он. — Пришли арест-товать?

Он говорил по-русски с малозаметным акцентом, лишь на твердом звуке «т» его речь слегка спотыкалась. А в зеленых болотцах под набрякшими веками плескался животный страх. Так и есть: напуган, и еще как!

— Мы не из Гэбэ. — Касаткин показал на свою мятую рубашку, обтрепанные дорожные штаны, как будто это могло быть доказательством, что он не службист и не агент под прикрытием. — Я хоккеист, а она — дочь пилота Ягелева.

— Вы лжете! — взвизгнул Нейман с паническими нотками. — А про Ягелева я все сказал вашему офицеру. Я… — Тут он осекся и вперил зеленые болотца в Алексея. — Хоккеист-т? Позвольте, я вас где-т-то видел! Вы не за «Аврору» играете?

— За «Аврору».

Напрашивалось уточнение, что глагол «играть» в данном случае правильнее употребить в прошедшем времени, но Касаткин не стал вдаваться в языковые тонкости. По всему было видно, что этот экс-газетчик — любитель не только шахмат, но и хоккея.

Нейман раскрепостился, даже про страх свой позабыл.

— Это же вы нашим две шайбы забросили, когда они в феврале в Ленинград приезжали?

Было такое, отрицать ни к чему. Рижская команда отыгралась тогда со счета ноль — три, но «авроровцы» все же сумели ее дожать. Касаткина признали лучшим игроком матча.

— Вы были великолепны! — польстил ему Нейман. — С вашими т-талант-тами надо в Москве играть. Или хотя бы у нас в Риге.

И этот про Москву. Анка, между прочим, о приглашении от армейцев не знает, Алексей умолчал. Да и если б знала, не оценила бы масштаба. Ей хоккей до лампочки, она и разницы не видит между армейцами, «Авророй», рижанами или каким-нибудь школьным «Белым медвежонком».

Нейман — другое дело. Вон как зажегся!

— Меня звали в Москву, — уронил Алексей индифферентно. — Виктор Васильевич место в команде обещал.

— А вы? — задохнулся Нейман.

— Пока в раздумьях… Привык уже к Ленинграду, а в Москве еще осваиваться нужно. Морока…

Как же легко он научился врать! И не краснеет ни капли. Но сейчас вранье — во благо. Во благо Анки, которая будто закаменела: слушает молча и ждет, чем все закончится.

Нейман взъерошил рукой свои жидкие волосенки. В нем явно происходила внутренняя борьба. Он побарабанил ногтями по шахматной доске и выдал:

— Вот-т чт-то. Вам нужны сведения о Ягелеве? Я согласен поделиться всем, чт-то знаю, но вы за эт-то должны для меня кое-чт-то сделать.

— Что именно?

— Раздобудьте мне клюшку с авт-тографом Т-третьяка. Сможете?

У Касаткина от неожиданности сдавило горло, он закашлялся.

— Клюшку… кха… Третьяка… кха? Зачем она вам?

— Для коллекции. Я собираю раритет-ты, связанные со спорт-том. У меня есть книга с подписью Карпова, мяч с авт-тографом Блохина. Но клюшка Т-третьяка — моя давняя мечт-та. Эт-то был бы венец моей коллекции!

Алексей искоса взглянул на Анку. Она не понимала, почему он тормозит. Не луну же его просят достать.

Черт… Неизвестно еще, что проще. Запросы у гражданина Неймана впечатляющие. Это вам не Жванков, которого достаточно было бальзамом напоить.

Нет у Леши Касаткина близких знакомых в армейском стане. И на площадке с Третьяком и его компанией пересечься отныне не суждено. Но он и виду не подал, что задача для него непосильна. Сказал как ни в чем не бывало:

— Договорились. Достану и пришлю вам по почте. Точный адрес дайте.

— Шлите в Ригу до вост-требования. Главное почт-товое от-тделение, я т-туда каждый день захожу.

Касаткин ждал вопроса: «Не обманете?» — однако не стал Нейман унижать ни свое, ни его достоинство.

— Садитесь. Сыграем в шахмат-ты. Не исключено, чт-то ко мне прист-тавили т-топт-тунов, и, если вы будете ст-тоять ст-толбом, эт-то покажет-тся подозрительным.

Касаткин сел напротив Неймана за столик, поднял упавшие фигурки, выставил на доску. Анка примостилась рядом, размеры скамеечки позволяли сидеть вдвоем. Спросила еле слышно:

— Мой отец… он жив?

— Эт-то я ут-тверждать не берусь, — откликнулся Нейман тем же конспиративным полушепотом. — Послушайте, чт-то мне извест-тно, а выводы делайте сами…

И он двинул вперед королевскую пешку.