После стольких злоключений, на которые богаты были март и апрель, Леша Касаткин каждое утро просыпался с ожиданием еще каких-нибудь напастей. Но дни шли за днями, а жизнь, напротив, устаканивалась и приносила все больше удовольствий.

Начать с того, что он, чувствуя себя обязанным Юле, не мог уже отдалиться от нее и снова свести общение к редким звонкам и еще более редким визитам. Пауза в отношениях, длившаяся несколько месяцев, пошла на пользу: они соскучились друг по другу, и, как выразился бы поэт, вспыхнувшая искра вновь раздула пламя страсти. Алексею было хорошо с Юлей, а ей было хорошо с ним. Он прощал ей капризы, закрывал глаза на ее причуды, а она стала вести себя скромнее и покладистее. Оба в глубине души боялись совершить невольную ошибку и разрушить установившуюся гармонию.

Как-то само собой получилось, что они стали жить вместе. Юля, конечно же, не согласилась переехать в его клетушку, он и не настаивал. В ее трехкомнатном чертоге места для двоих было хоть отбавляй. Касаткин собрал самые необходимые пожитки и перебрался на Петроградскую. Юля сказала: «Давай попробуем жить семьей». Он ответил: «Давай» — деловито, сохраняя внешнее спокойствие, но по жилам разлилась истома, а нервы защипало предвкушение чего-то неизведанного.

Леша никогда еще не «жил семьей». С родителями — не считается. Он знал их с рождения и признавал их безоговорочное первенство во всех бытовых вопросах. Как скажут, так и будет. Сейчас же ему предстояло самому стать хозяином, или, во всяком случае, взять на себя часть хозяйской ответственности.

Квартира Юли нуждалась в мужской руке. Ее папа-профессор целиком посвятил себя науке и не сумел бы даже отставший плинтус к полу приколотить. Для устранения технических неисправностей в доме он нанимал шабашников за хорошую плату. Но папы уже не было в живых, а в число Юлиных умений не входило умение договариваться с сантехниками, электриками и прочими специалистами по ремонту жилья. Между тем в ванной подтекал кран, в кухне разболталась розетка, а в спальне немилосердно скрипела дверь.

Переселившись, Касаткин засучил рукава и на два-три дня превратился в универсального работягу: подкручивал, подвинчивал, паял, смазывал… Еще и генеральную уборку затеял: выбил во дворе ракеткой из всех ковров и паласов центнеры скопившейся пыли, протер тряпкой мебель, надраил зеркала и полировку, вымыл окна и освоил диковинную штуку — полотер. Привел тем самым квартиру в идеальное состояние и с радостью отметил, что Юле это понравилось.

Она тоже любила чистоту, поддерживала ее по мере сил. Однако в последнее время ей все чаще приходилось задерживаться в университете: помимо лекций и факультативов она вела кружок интернациональной дружбы, занималась другой общественной работой, поэтому Алексей днями оставался один. Зато вознаграждал себя за честные труды восхитительными вечерами, когда они ужинали вдвоем, пили чай, а после перемещались на кровать и забывали обо всем на свете. Касаткин и представить себе не мог, насколько это упоительно — засыпать и просыпаться, держа в объятиях любимую женщину. И знать, что это не сиюминутное наслаждение, а долгая и прочная связь, волшебная сказка, ставшая былью.

Когда все первоочередные хозяйственные дела были переделаны, у него появилось время задуматься о своем будущем. Семья семьей, но нужна и работа, которая приносила бы стабильный доход. Он все еще получал зарплату от «Авроры», но по причине дисквалификации уже месяц не выходил на площадку. За этот период команда совершила маленький и очень важный подвиг — дважды, на выезде и дома, обыграла сибиряков и отстояла право на будущий сезон выступать в Высшей лиге. Задача минимум, поставленная руководством, была выполнена.

Это достижение едва не стоило жизни главному тренеру Клочкову. В ответном матче, когда «Аврора» после первых пяти минут проигрывала ноль — два, у него засбоило сердце. Прямо из Дворца спорта «Юбилейный» Николая Петровича увезли в больницу, диагностировали инфаркт. Слава богу, спасли, но прошла уже неделя, а он по-прежнему лежал в реанимации в состоянии средней тяжести.

Узнав об этом, Касаткин позвонил Витьке Шкуту, и они встретились в столовке на Рубинштейна. Алексей принялся расспрашивать о самочувствии Петровича и ситуации в команде.

— Команда до летних сборов в отпуске, — просветил его Шкут, поглощая суп, в котором плавал обломок говяжьего мосла. — А Петрович на тебя обижен. Говорит, подвел Касаткин «Аврору». Еле-еле без тебя стыки вытащили…

— Но я же не нарочно!

— Ребята понимают, никто на тебя не злится. Сухарю ты вмазал знатно, я бы тоже не сдержался. Тварь он… Но у Петровича свой резон, ты же его знаешь. И главное, его задело, что ты пропал — не звонил, не появлялся… Как будто тебе пофиг, что мы за выживание бьемся.

— Я думал, он меня видеть не хочет. Не стал лишний раз раздражать, ждал, когда чемпионат закончится…

Касаткин не стал добавлять: пока «Аврора» бодалась на льду с новосибирцами, ему довелось противостоять криминальным элементам, а потом налаживать совместную жизнь с Юлей, что совершенно выбило его из привычной колеи. Причины уважительные, но разве нельзя было выкроить минутку и потолковать с Клочковым по телефону? Извиниться, высказать слова поддержки. И на решающую игру мог бы съездить, поддержать своих личным присутствием. Он все-таки капитан, этого звания его никто не лишал. А должность капитана обязывает быть с командой единым целым, даже если отсутствуешь на площадке.

В общем, плохо он поступил, спору нет. И обида Петровича — законная.

Касаткин воткнул вилку в недоеденный бифштекс, отодвинул тарелку на край стола.

— Как думаешь, прорвусь я к нему? Прямо сегодня бы съездил…

— Нет. — Шкут дохлебал суп, приложился к стакану с грушевым компотом. — К нему никого не пускают. И это… Не волнуй его, подожди. Вот наладится у него мотор, тогда и поговорите.

…Домой Алексей возвращался в настроении, близком к отвратительному. Беседа со Шкутом вогнала в душевный хаос. Касаткин надеялся, что Витька подбодрит его, поможет выйти на контакт с Петровичем, поспособствует примирению. А тот и не озаботился нисколько. «Не волнуй… подожди…» Чего ждать? Ну, выздоровеет Клочков, а что дальше? Приползти к нему на коленях и умолять о прощении? При всем уважении к тренеру Касаткин на такое не пойдет. И выглядеть это будет унизительно, Петрович еще пуще рассердится, погонит прочь.

Тут иглой кольнула мысль: а не настала ли пора уйти из команды? «Аврора» в стыках доказала, что способна играть без него. Да, было тяжко, но выиграли же. Со временем появятся новые лидеры, выберут нового капитана… вон того же Шкута — чем он хуже?.. Может быть, от этого всем только лучше станет. Незаменимых, как известно, нет. А обновление состава часто на пользу идет.

Первая мысль потянула за собой вторую. Не из команды надо уходить, а из хоккея вообще. Он уже раз пытался так сделать, но обстоятельства заставили передумать. А сейчас надо решать бесповоротно. Ничего ему в большом спорте не светит. Если и есть у него способности, то их напрочь губит неумение владеть собой. Треклятая вспыльчивость, «багровая ярость», будь они неладны… И бесполезно давать зароки — все равно сорвется. Захлестнет горячка боя, и не остановят ни воля, ни разум. А жить с постоянным осознанием того, что команда в любую минуту может из-за него пострадать — увольте!

Прокрутил это все в голове, и легче стало. Определенность всегда хороша. Это как фундамент, который не уйдет из-под ног и с которого удобно сделать следующий шаг в выбранном направлении. Вот только надо бы с Юлей посоветоваться, поставить ее в известность, прежде чем действовать. Коли они живут семьей, то и судьбоносные решения должны принимать сообща.

В тот же вечер за ужином он известил ее, что уходит из «Авроры».

— Правда? — Она пытливо посмотрела на него. — Ты серьезно?

— Да, — ответил он тоном, не допускавшим возражений. Но все же дал ей возможность подискутировать: — А ты считаешь, что это неправильно?

— Почему? Я с тобой согласна. Нечего тебе там делать. Ты давно уже из этого колхоза вырос.

Алексей озадаченно примолк. Он-то ждал, что Юля попросит его повременить, хорошенько все взвесить, не торопиться. Напомнит, как превозносили «Аврору» в прессе после зимней победы в Давосе, скажет, что еще чуть-чуть, и он станет хоккейной звездой. А она вместо этого так просто с ним согласилась. К чему-то и колхоз сюда пристегнула. «Аврора», положим, победами не блещет, но зачем же так?..

— Нет, они классные парни, — заступился он за партнеров, — но не получается у нас вместе. Не вписываюсь я.

И опять она не стала перечить.

— Ты прав. Невелика честь — вечно в хвосте плестись. Смотри вперед, расти над собой.

Что-то было в ее речах шаблонное, из газетных лозунгов. Иронизирует?

— Я не буду больше играть в хоккей, — прибавил Касаткин веско, чтобы Юля не подумала, будто он шутит. — Хочу снова на юрфак поступать. За месяц с лишним успею к экзаменам подготовиться.

— На юрфак? — переспросила она. — А не поздно? В твоем возрасте обычно уже диплом получают.

— Не такой я и старый! — проговорил он с жаром, точно обрадовался, что она в чем-то усомнилась. — Засяду за учебники, буду стараться. Помнишь, ты сама говорила, что человеку нужна достойная профессия. Устроюсь в милицию или в прокуратуру — разве не достойно?

Юля положила себе в тарелку еще ложку капустного салата (следила за фигурой, на ночь ела овощи, ничего мясного) и одарила Алексея поцелуем в щеку.

— Тебе виднее. Делай, как решил, я не против.

Утром Касаткин написал заявление и отнес его в спорткомплекс, по месту своего официального трудоустройства. В отделе кадров заявление приняли, но предупредили: поскольку он является игроком «Авроры», команды, подчиненной Балтфлоту, вопрос об увольнении придется согласовывать со штабными.

Алексея такой подход обеспокоил. С командующим флотом вице-адмиралом Посовым он был знаком лично — тот после триумфа «Авроры» на Кубке Шпенглера пригласил тренера Клочкова и ведущее звено к себе в кабинет, поздравил, вручил грамоты и памятные подарки — наручные часы с гравировкой. А к Касаткину проявил особый интерес, знал, что тот фактически вытащил команду в тяжелейшем финале с чехами, реализовал решающий буллит и вообще был главным двигателем «Авроры». Вице-адмирал славился наблюдательностью, хорошей памятью и, уж конечно, не позабыл о той встрече.

Касаткин настроился на трудный разговор — скорее всего, не с самим командующим, который находился сейчас в главном корпусе штаба в Калининграде, а с кем-то из его подчиненных. Будут отговаривать, упирать на патриотизм. Чего доброго, вытащат на переговоры Клочкова, станут пенять ему, что спровоцировал разлад внутри коллектива… Это будет совсем нехорошо. Николай Петрович, по слухам, из больницы выписался, но сидел на домашнем лечении, состояние все еще оставляло желать лучшего. Ни в коем случае нельзя его дергать.

Близился к завершению май. Касаткин корпел над книгами, готовясь к вступительным экзаменам в университет, но никак не мог сконцентрироваться на учебе. Отсутствие ответа на заявление не просто напрягало, а по-настоящему бесило. Сколько можно мурыжить! Пусть бы уже устроили разнос, всыпали по первое число — это не было бы так утомительно, как затянувшееся ожидание.

Но вот однажды в квартире Юли, где он в тот момент был один и в сотый раз перечитывал комментарии к Соборному Уложению царя Алексея Михайловича, раздался телефонный звонок.

— Касаткин Алексей Юрьевич? — вопросил строгий женский голос.

— Я…

— Вас вызывают в Адмиралтейство. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль.

Четко и по-военному безапелляционно. Не поинтересовались даже, есть ли у него какие-то планы и устраивает ли его время приема. Оно и ясно: выдергивают на самый верх, а там привыкли повелевать. Есть приказ — обязан явиться.

Касаткин испытал лихорадочное волнение. Через пару часов решится его судьба. Если отпустят, он повернет жизнь в новое русло, станет другим человеком, уважаемым, полезным для общества. И больше никто не будет за него краснеть.

В здании Главного Адмиралтейства на берегу Невы располагался штаб Краснознаменной Ленинградской военно-морской базы, одного из основных подразделений Балтфлота. К классическому дому со шпилем и корабликом, известному всем жителям города и туристам, Касаткин подошел за двадцать минут до назначенного срока. Не любил опаздывать. В приемной его продержали недолго, провели в кабинет командира базы Аркадия Петровича Павловского, легендарного подводника, Героя Советского Союза, который в шестидесятые годы восхитил весь мир, пройдя на субмарине полторы тысячи миль под арктическими льдами.

Кроме Павловского в кабинете находился еще один человек — высокий, за метр восемьдесят, плотный и сравнительно нестарый. Он поднялся навстречу Касаткину, подал ему руку, оценивающе оглядел с головы до ног и только после этого представился:

— Юрзин. Помощник Виктора Васильевича. Прибыл из Москвы по его поручению, чтобы повидаться с вами.

У Касаткина пересохло в горле. Какой Виктор Васильевич? При чем здесь Москва? Ведь речь должна идти об отчислении из «Авроры»…

— Да вы присаживайтесь. — Павловский указал Алексею на кожаный диван. — Чайку? — И, не дожидаясь ответа, нажал кнопку селектора. — Лара, сделай нам три чашки чая. С лимончиком.

Испытывая легкое головокружение, Касаткин сел. Заготовленные слова, которые он повторял всю дорогу от дома до Адмиралтейства, выветрились из памяти. Но они и не понадобились. Юрзин взял инициативу в свои руки, заговорил рублеными, емкими фразами:

— Виктор Васильевич видел вашу игру. Она ему понравилась. Он верит, что из вас получится хоккеист уровня сборной. Но необходимы условия для роста.

Алексей уже догадался, от чьего имени прибыл сюда этот посланник. Виктор Васильевич — наставник московских армейцев, команды-мечты, «красной машины», а с недавних пор еще и главный тренер советской сборной. Ему не было и сорока, а его уже знали все. Даже фамилию не требовалось упоминать — называли уважительно по имени-отчеству или просто Тренером, и все понимали, кто имеется в виду. Говорят, не кто-нибудь, а председатель КГБ Андропов и секретарь ЦК КПСС Зимянин уговаривали его встать у руля армейского клуба. Он отнекивался, ссылался на неопытность, но ему сказали, что в стенах Комитета государственной безопасности, где проходил этот волнующий спор, отказы неприемлемы.

Он возглавил армейцев менее года тому назад и в первом же своем сезоне сделал их чемпионами СССР с колоссальным, в тринадцать очков, отрывом от серебряных призеров — московских динамовцев. Не менее успешным сложился и его дебют в сборной. На Чемпионате мира в Праге, который завершился в середине мая, главная команда Союза впервые за три года выиграла золотые медали. Авторитет Тренера взлетел на недосягаемую высоту. Попасть под его начало жаждал каждый хоккеист-профессионал, не говоря уже о любителях. Но доступно это было лишь избранным, тем, кого на улицах узнавали в лицо и у кого просили автографы, как у знаменитых певцов и киноартистов.

Не без усилия Касаткин разлепил спекшиеся губы, глотнул обжигающего, если судить по насыщенному вкусу, цейлонского чая из тонкой фарфоровой чашечки, которую поставила перед ним услужливая секретарша.

— Вы приглашаете меня в Москву?

— Не я. Виктор Васильевич, — поправил Юрзин. — В июне у нас тренировочный сбор в Троицке, а в августе — турне по Германии. Отличная возможность посмотреть вас в деле. Не сомневаюсь, что вы сыграетесь с нашими ребятами.

Ребята — это Харламов, Михайлов, Петров, Третьяк… От одних имен дух захватывает! Алексей сидел на штабном диване и думал, что все это сон. Такого не может быть!

Промямлил робко:

— Но я еще в «Авроре»…

Павловский вынул из скоросшивателя на столе лист бумаги, положил перед собой. По-свойски перешел на «ты», благо и возраст, и высокая должность ему позволяли:

— Ознакомились мы с твоим заявлением. Командующий сказал: жаль отпускать самородка, но и мариновать его не имеем права. «Аврора», между нами говоря, еще долго будет в отстающих телепаться, а тебе простор нужен. Езжай, играй с мастерами, покоряй мир. А мы за тебя болеть будем.

Красиво сказал и по-доброму. Тут бы Касаткину поблагодарить и мчаться собирать манатки в дорогу, но пробудился внутри него доселе спавший бесенок и ворчливо залопотал: «Как же так? Ты все для себя определил! Сам себе доказал, что не место тебе в спорте. А теперь на попятную? А как же университет, достойная профессия? Ты как флюгер — туда-сюда вертишься. Поманили калачом — и побежал. Несерьезно, брат, и несолидно!»

Хотел Алексей от бесенка отделаться, рот ему заткнуть, но не вышло. Потому что не в уши тот вещал, а прямо в мозговые извилины. И настойчиво так, убедительно — сил не было ему противостоять.

И верно — что же за характер у тебя, Алексей Юрьевич Касаткин? Рассуди сам: вот согласишься ты сейчас, переедешь в столицу. Там у тебя ни кола, ни двора, и ты еще не звезда, так что поселят тебя в общаге, а Юля останется здесь, потому что у нее и квартира, и универ, в Москве ей делать нечего. У Тренера в армейском клубе дисциплина железная, а конкуренция — мама не горюй! Такие зубры играют, до которых тебе еще расти и расти. Ладно, пробьешься в основной состав, а если нет? Будешь к скамейке прирастать, а потом и вовсе вылетишь за ненадобностью. Вернешься не солоно хлебавши, потеряешь еще год, два или три, и будет тебе уже под тридцатник. Снова с нуля начинать? Сидеть дедушкой-перестарком на первом курсе вместе со вчерашними школьниками?

Алексей мотнул головой. Не бесенок это был, а здравый смысл. И втолковывал он вещи правильные, разумные. Надо только набраться мужества и озвучить их во всеуслышание.

— Я не поеду.

— Что? — У Юрзина глаза расширились: не ослышался ли? — Вы отказываетесь?

— Да. Передайте Виктору Васильевичу, что я ему благодарен за доверие, но…

— Касаткин, ты что, белены объелся? — возвысил голос Павловский. — Товарищ Юрзин ради тебя в Ленинград приехал, как важную птицу обхаживает, а ты выкобениваешься?

Казалось, он вот-вот повторит реплику Андропова насчет того, что здесь отказы не принимаются.

— Аркадий Петрович, — как можно вежливее выговорил Алексей, — я высшее образование хочу получить, на ноги встать. Мне семью обеспечивать, а в спорте все непостоянно. Сегодня — нужен, завтра — нет.

— Карьера спортсмена — осознанный риск, — изрек Юрзин. — Не желаете рисковать, никто вас не заставляет. Но учтите: Виктор Васильевич дважды подобных предложений не делает.

— Учту. — Касаткин поднялся, обратился к хозяину кабинета: — Я свободен? Чай у вас вкусный, спасибо.

— Ну ты и нахал! — сказал Павловский не зло, а с каким-то затаенным восхищением. — Смотри не пожалей.

…Из Адмиралтейства шел как в тумане. Специально не стал садиться ни на метро, ни на трамвай, чтобы голову проветрить и прийти в равновесие. Бесенок все так же бубнил, но теперь уже одобрительно: дескать, молодец, что не спасовал. В лучшую команду страны, а может, и на всем белом свете переходить не захотел. Какой еще смельчак на такое отважится?

«Или идиот», — договаривал про себя Алексей, и бесенок в конце концов затих. Зачем ему надрываться, миссию свою он выполнил…

Придя после занятий, Юля еще с порога угадала: что-то не в порядке. Касаткин сидел за столом в кабинете профессора Миклашевского, делал вид, будто штудирует реферат по юриспруденции, но взор его блуждал в пространстве комнаты поверх книжных страниц.

Юля села рядом и потребовала:

— Рассказывай!

Не хотел он посвящать ее в сегодняшние свои новости, однако они как будто сами вырвались из него. Заговорил с показным безразличием, но уже через минуту эмоции забурлили, насилу обуздал их.

Юля, выслушав его, сорвалась на крик:

— Ты отказался ехать в Москву?! Сумасшедший!

— Но я же слово дал… — бормотнул он, сбитый с толку ее внезапной горячностью. — Завязываю со спортом, поступаю в вуз…

— Кому слово? Мне? А я тебя просила? Леша, ты дурак! Ведь это же я… это по моей просьбе Юрзина сюда прислали!

— По твоей? — Он вытаращился на нее, как баран. — Ерунда какая-то… Откуда ты его знаешь?

— Это для тебя ерунда, а я целый месяц телефоны обрывала, всем папиным знакомым названивала, упрашивала их шепнуть про тебя там, в Москве… Юрзина я не знаю, но у папы был друг, он в Комитете по спорту работал. Я дозвонилась до него, упросила словечко замолвить… Ты не представляешь, как все было сложно! И ты… ты… взял и все испортил!

Она схватила с полки блюдце из дорогущего югославского сервиза и с размаха хрястнула его об пол. Осколки брызнули в стороны, полетели под шифоньер, под кресло, под письменный стол. За блюдцем последовал молочник.

— Юля, стой! — Алексей сжал ее руку. — Успокойся!

— Отпусти меня! — Она стала вырываться. — Как ты мог?.. Перед тобой столько всего открывалось…

— Почему ты меня не предупредила? Я думал, они меня сами заметили…

— Как же! «Заметили»! — Она издевательски скривила губы и с усилием вырвала запястье из его пальцев. — Да такие, как ты, к ним в очередь выстраиваются… Я тебе хотела сюрприз сделать, обрадовать… Вообразила, как у тебя глаза загорятся! Армейцы — это же совсем другой уровень! Заоблачный!

Касаткин пребывал в смешанных чувствах. Слишком много нового и неожиданного открылось. Юля за него просила, старалась, чтобы у него все наладилось, карьерный взлет ему обеспечивала. А он ее старания свел на нет. Побоялся рискнуть, внутреннего голоса послушался…

Но ее слова про очередь его покоробили. Выходит, сам по себе он — никто? И не будь звонков Юли, заступничества чиновника из Комитета по спорту, никто бы о нем и не вспомнил?

Он ногой сдвинул осколки, прошелся по кабинету. Попытался унять образовавшийся в мыслях ералаш.

— Я тебе тысячу раз говорил: не люблю протекций. Терпеть не могу! Если бы знал, что ты отцовские связи подключила, тем более отказался бы. У них в клубе — лучшие, заслуженные… А я по блату? Меня бы там в первый же день заклевали! Я бы сквозь землю от стыда провалился!

Истерика у Юли прошла, ее сменила желчная глумливость.

— Леша, ты откуда свалился? Послушай, какую ересь несешь! Да в любой команде… даже в самой лучшей… половина игроков — те, кого по блату пристроили. Без протекции в наше время никуда не прорваться, неужели ты еще не понял? Разве мало гениев хоккейных по провинциям сидят? Копни — и столько найдешь, что на три сборных хватит. Но они так и просидят во всяких «Аврорах» и «Горняках», если их вовремя наверх не протолкнут. Это жизнь, Леша, жизнь!

Положа руку на сердце Касаткин должен был признать, что есть в ее филиппиках резон. Он не наивный и сам имел представление о том, как устроено общество и какими рычагами оно двигается.

Он сел на диван, притянул к себе Юлю. Она тоже села, но высвободилась из его объятий и отодвинулась на дальний край, глядела оттуда напыжившейся зверушкой.

— Вопрос закрыт, — подвел он черту под затянувшимся диспутом. — В Москву я не еду. Ты умница, я очень рад, что ты хотела мне помочь, но я как-нибудь своими силами пробьюсь. Ты только верь в меня.

Подольстил малость, но бесполезно. Не шла Юля на мировую.

— И куда же ты пробьешься, скажи, пожалуйста? Я верила в твой хоккейный талант, а теперь что? Вместо хорошего хоккеиста из тебя выйдет плохой юрист?

— Почему плохой? Я буду учиться…

— Будешь учиться пять лет. Получать пятьдесят рублей в месяц. Ну, хорошо… допустим, ты будешь отличником и тебе дадут целых семьдесят пять. Рокфеллер!

Юля получала именную стипендию в сто рублей — за то, что активно занималась общественной работой и была на хорошем счету у ректората. При жизни профессора Миклашевского университет хлопотал о назначении ей самой высокой стипендии — Ленинской, тогда бы она получала все сто двадцать, но сейчас у нее уже не было влиятельного заступника, и разговоры об этом затихли.

Сто семьдесят пять целковых на семью — это ничтожно мало. Тут и вдвоем не прожить, тем более с Юлиными требованиями, а о детях и заикаться не стоит.

— Я найду подработку. В котельной, зольщиком. Меня уже знают, возьмут с радостью…

Да, был у него такой период, когда довелось выгребать шлак и кидать уголь в топку. При необходимости он бы его повторил, хотя и другие варианты не исключаются. Рабочие руки везде нужны.

— В котельной? — хмыкнула Юля уничижительно. — Прекрасно! Мог стать знаменитостью, а стал кочегаром…

— А почему кочегар не может стать знаменитостью? Я с такими интересными людьми познакомился… Сегодня они чумазые, котлы чистят и лопатами орудуют, а завтра выйдут на сцену и станут великими музыкантами. О них вся страна заговорит!

— Прекрати! — Она прижала ладони к вискам. — Слушать больше не хочу эту чепуху. Пошли ужинать и спать. Мне утром на лекции, а потом студентов на экскурсию везти в Царское Село. Это ты бездельничаешь, а у меня каждый час расписан…

Выпустив эту парфянскую стрелу, она поднялась с дивана и ушла в ванную, где плескалась громко и долго, будто никак не могла отмыться от негатива, накатившего на нее во время размолвки.

Горький осадок остался у Алексея после злосчастного вечера. С того дня, как они с Юлей сошлись, между ними ни разу не возникало разногласий, и вдруг такая крупная ссора. День или два спустя они вроде как примирились, но Касаткин видел: Юля не простила ему той, по ее мнению, несусветной глупости, которую он совершил при встрече с Юрзиным. Открытость и трогательная нежность из их отношений исчезли, да и физическая близость случалась все реже и реже.

Алексей сильно переживал и выискивал возможности все исправить. Естественно, и речи не было о том, чтобы вновь выйти на Юрзина и попроситься в армейский клуб. Во-первых, Касаткин совсем перестал бы себя уважать, а во-вторых, он помнил предупреждение: Виктор Васильевич дважды не приглашает. Прошляпил свое счастье — не обессудь.

Была еще мыслишка забрать заявление об увольнении и присоединиться на летних сборах к «Авроре». Клочков — мужик отходчивый, он поймет, не станет нос воротить. Однако уже через сутки после перебранки в Адмиралтействе Алексею позвонили из спорткомплекса и сообщили, что его просьба удовлетворена. Он приехал за оставшимися в раздевалке личными вещами, зашел к кадровикам, и ему показали его заявление с визой Командующего флотом.

Так получилось, что в начале июня вице-адмирал Посов ушел на повышение, был назначен заместителем Главнокомандующего ВМФ по военно-морским учебным заведениям, и в должность руководителя Балтийским флотом вступил его первый помощник Тодоров. Крутой и резкий, он не терпел полумер и к тому же мало интересовался хоккеем. Ему, вероятно, поведали о неподобающем поведении Касаткина под сводами Адмиралтейства, и он без колебаний начертал на заявлении: «Пусть катится ко всем чертям!»

Отступать было некуда. Алексей с удвоенным рвением взялся за книжки, зубрил днями и ночами. До начала вступительных экзаменов было еще без малого два месяца, он не сомневался, что сможет подготовиться на все сто. За русский язык переживал не особенно, ибо, как всякий советский человек, любил читать, следовательно, грамотность была у него в крови. По той же причине не вызывал беспокойства и экзамен по литературе. В истории СССР он тоже разбирался неплохо, события прошлого всегда привлекали его своим таинственным флером, а вот с немецким языком обстояло хуже. В школе не очень его любил, училка попалась вредная, внушила ненависть к предмету. С грехом пополам доучился, а точнее, домучился до десятого класса и обнаружил, что полученные знания заключаются лишь в умении переводить несложные тексты со словарем. Разговорный немецкий так и не поддался. Когда ездил с командой в Швейцарию, двух слов связать не мог, местные его не понимали.

Ну да ничего, наверстает. Он просто обязан доказать Юле, что не сошелся свет клином на клюшках и шайбах. И на гуманитарном поприще о себе заявит, да так, что она им гордиться будет! Еще и возблагодарит тот день, когда он отверг предложение Юрзина…

Юля к его потугам относилась сдержанно: уже не иронизировала, но и не поощряла. С приходом лета они еще больше отдалились друг от друга. Она сдала переводные экзамены, перешла на следующий курс и отрабатывала обязательную практику в Центральном историческом архиве на Сенатской площади — сортировала древние пожелтевшие рукописи, фолианты в деревянных переплетах и прочее литературное наследие.

Юля приходила домой все позже, словно избегала жившего с ней Алексея. Он вызывал ее на откровенность, предлагал обсудить взаимные претензии, но она находила повод уклониться, ссылалась на усталость и после ужина быстро засыпала, отвернувшись к стене.

Леша злился. Капризы капризами, но сколько можно высказывать свое «фе»? Это уже не семья получается, а черт-те что… Наедине с собой он обдумывал дальнейшие планы и приходил к выводу, что пора переселяться обратно, в свою утлую, но родную хрущобу. Так бы и поступил, кабы не тяготил его незакрытый гештальт. Обещал Юле найти преступного Панкера и вернуть украденные деньги. Обещал, но пока не нашел.

Была у него одна зацепка, о которой он не рассказал следователю Колокольникову. Панкер несколько лет назад увлекался музыкой, отчего и получил свое прозвище. А знакомство с ним водил друг Касаткина Андрей Пименов, более известный в рок-кругах Ленинграда под кличкой Хряк. Панкер, по словам Хряка, от музыки отошел, попал под влияние гопоты и ступил на скользкую криминальную дорожку, но нет-нет, да и давал о себе знать. Касаткин не посвятил в эти подробности милицию, поскольку не собирался причинять Хряку неудобств. Пристанут к человеку, затаскают по допросам…

Нацелился потолковать с ним без протокола, тет-а-тет. Проще всего это было бы сделать в кочегарке, где они когда-то работали. Но оказалось, что Хряк уволился оттуда еще весной и второй месяц слонялся без дела, не приписанный ни к какой организации, что вызывало все большее недовольство правоохранительных органов. Работать он не рвался, а что касается средств, то с ними все было в ажуре. Его отец, известный танцовщик Валерий Пименов, эмигрировал за границу, откуда присылал семье дорогие подарки, а мать, не менее известная балерина, прима Кировского театра, зарабатывала достаточно, чтобы содержать и себя, и сына. Она почти постоянно пропадала на гастролях, дома бывала от случая к случаю, и Хряк с юношеских лет был предоставлен самому себе.

Играть панк-рок и пить по-черному он начал практически одновременно. В силу своего неуемного характера и асоциального образа жизни беспрерывно попадал в нехорошие истории и скоро стал легендарной фигурой среди ленинградских неформалов. Алексей поначалу сторонился его, считал за конченого психа, но вскоре убедился: Хряк — свой в доску и никогда не сдаст. А то, что любит жить вразрез с общественной моралью, или, если перейти на богемный лексикон, склонен к эпатажу, так это особенность натуры. Тем и интересен, выделяется из серой толпы. Каждый из ленинградских рокеров был чем-то не похож на остальных, поэтому Касаткина тянуло к ним. Серости вокруг и так немерено, а оригиналы — товар штучный.

Раза три или четыре заходил Алексей в дом на проспекте Космонавтов, где в просторной квартире Хряк жил вдвоем с матерью. Звонил в дверь, стучал, но никто не открывал. Чуть погодя ему попалась соседка Пименовых, которая сказала, что Лия Петровна недели две как уехала на гастроли в Душанбе, а ее непутевый Андрюшка шляется невесть где и дома не бывает.

Касаткин собирался уже обзванивать общих знакомых, но вспомнил, что у Хряка есть гараж на Аптекарском острове, превращенный в репетиционную комнату. Тот перетащил туда аппаратуру, чтобы играть сколько влезет, подальше от жильцов дома, которые жаловались на невообразимый шум.

В этом музыкальном гараже Алексей и застал друга. Уже на подходе к полуоткрытым воротам стало ясно, что на сей раз зверь от ловца не уйдет. Из недр гаража вырывались мощные нестройные аккорды, от которых в расположенной рядом аллейке испуганно вспархивали воробьи и вороны.

Касаткин вошел в полутемное помещение и увидел Хряка, который в кургузом пиджаке и трусах в цветочек стоял за клавишами и наяривал совершенно невразумительную мелодию.

Они не виделись полгода или что-то около того. Но Хряк, узрев сквозь полуопущенные веки кореша и бывшего коллегу, не кинулся к нему с воплем: «Где же ты пропадал?» Как истинный творец он доиграл мелодию до конца (она была явно его собственного сочинения), саданул в финале по всем клавишам, выдав что-то сродни атомному взрыву, и только после этого соблаговолил поприветствовать гостя:

— Хай! Проходи, чего торчишь?

Алексей прошел в гараж, не без труда нашел себе место посреди разнообразного хлама, сел в неведомо как оказавшийся тут пляжный шезлонг.

Хряк любовно погладил золотисто-черную поверхность синтезатора.

— Видал? «Одиссей». Батя из-за бугра прислал, вот, осваиваю… Убойная сила! Это тебе не какой-нибудь Муромский радиозавод. Фильтр четырехполюсный, выход несимметричный, а вместо ручки — глянь! — регулятор с кнопками…

Для Касаткина все эти выходы, фильтры и регуляторы звучали как тарабарщина, но аппарат и впрямь смотрелся внушительно.

Стояла в гараже и техника попроще. Закончив музицировать, Хряк щелкнул кнопкой магнитофона «Ростов». Закрутились катушки с пленкой, в колонках загромыхало, и голос, показавшийся Касаткину не слишком трезвым, хрипло заголосил по-английски.

— «Клэш», — прокомментировал Хряк. — Совсем новые лабухи, что-то в них есть. Подрастут, «Цеппелинов» задвинут.

Он достал из вороха тряпья бутылку бормотухи, смачно приложился к ней, глотнул пару раз и предложил Алексею:

— Будешь?

— Нет. Жарко сегодня, разморит…

— А мне похрен! — Хряк плюхнулся на притуленную к стене раскладушку, и она всхлипнула всеми пружинами. — Ну? Валяй, говори, чего приперся…

К манере Хряка Касаткин привык. Такое у него своеобразное гостеприимство.

Обстоятельно, подробно пересказал ему события с конца марта и по нынешний день. Не все, конечно, а только ключевые, те, что определили текущее положение. Хряк облизывал горлышко бутылки, причмокивал. Вникал или нет — непонятно. Похоже, больше прислушивался не к собеседнику, а к собрату-панку, чей хрип распирал колонки. Фонограмма была некачественная, многократно переписанная с пленки на пленку, но Хряк балдел от нее, как истый ценитель-меломан.

Когда Алексей выговорился и замолчал, тот взболтал остатки бормотухи и посмотрел через темное стекло на дневной свет в щели между створками ворот.

— Веселые у тебя приключения… Жаль, меня с тобой не было, я бы тоже поразвлекся. Заодно бы тем гопам рыла начистили…

— Неизвестно, кто бы кому начистил. Они здоровые как лоси… Но фиг с ними, они в тюрьме сидят. Мне нужен Панкер. Я с ним еще за прошлое не рассчитался, а он уже по новой нарвался. Из Юли деньги вытянул. Может, подскажешь, где он сейчас обретается?

Хряк покрутил лохматой башкой, допил бормотуху, бросил порожнюю бутылку в тряпье и достал из кармана пачку «Беломора».

— Не знаю я, где Панкер. Под Новый год его видел, а потом он слинял куда-то… По мне и ладно. Я со шпаной не контачу.

— А если поспрашивать?

— Кого? Была у него своя компашка, ее менты покрошили, ну ты знаешь… Урла урлой. А из приличных к нему никто и на выстрел не подойдет. Не, это ты не по адресу обратился, сорри. Как базарят у вас в хоккее, проброс.

«У меня сейчас куда ни кинь — проброс за пробросом», — подумал Алексей огорченно. Собрался было откланяться, опасался, что подвыпивший Хряк станет компостировать ему мозги своими нетленными творениями, а то и опять на клавишах заплямкает.

Но Хряк, затянувшись папиросой, обронил:

— С Анкой давно калякал?

Элементарный вопрос, который отчего-то вогнал Лешу Касаткина в краску. В воображении предстала Анка — не принцесса, не жеманница с журнальной обложки, но по-своему привлекательная и всегда искренняя. Очарованный Юлей, захваченный водоворотом происшествий, он совсем перестал думать о ней. Но разве Анка этого заслуживает? В минувшем году и она, и Хряк, и их друзья-музыканты сделали для него не меньше, чем Юля. Это при том, что возможности у них ограничены, Анка живет на те самые семьдесят пять рублей стипендии, которыми Юля попрекала Касаткина в недавней перепалке.

Алексей вместо ответа задал Хряку встречный вопрос:

— А что?

— Ничего. Спрашивала про тебя: не заходил ли? Видно, тоскует. Чем-то ты ее цепанул…

Вот это номер! Пока были рядом, дулась на него, придиралась, а тут нá тебе — цепанул… Поистине женщины — существа непостижимые. Даже в самой миниатюрной кроется колоссальных размеров тайна. Век живи — не разгадаешь.

— А чего ей тосковать? Она учится, песни пишет, на квартирниках играет…

Хряк весь окутался дымом, только гляделки блестели сквозь марево.

— Уже не играет. У нее предок пропал.

— В смысле?

— В коромысле. Летал, летал и долетался. Сгинул с концами. Об этом даже газетенка одна писала.

— Какая?

— Не то «Советская Литва», не то «Советская Эстония». Наши питерские про такое бы не вякнули, цензура гайки закрутила. А у прибалтов свободы побольше…

Касаткина будто шилом снизу ткнули. Он вскочил и, наскоро попрощавшись с захмелевшим Хряком, отправился в библиотеку на Садовую улицу. Потребовал подшивки прибалтийских газет за полгода и засел в читальном зале. За окнами уже смеркалось, когда он нашел то, что искал, — крошечную публикацию в газете «Советская Латвия». Текст, набранный мелким шрифтом и помещенный в рубрике «Происшествия», гласил:

«В субботу, 17 июня, в Калининградской области была потеряна связь с самолетом „Ан–14“, перевозившим хозяйственный груз. Последний сеанс переговоров с пилотом Ягелевым С. И. состоялся в 0 часов 30 минут, когда самолет находился неподалеку от побережья Балтийского моря. В пункт назначения транспорт не прибыл. Его поиски ведутся силами милиции с привлечением военнослужащих».