Да выжил он, выжил. Ничего там смертельного не было. Полежал с полчаса в нокауте и очнулся. В травматологии диагностировали сотрясение, плюс два выбитых зуба. В хоккее еще не то бывает, так что, можно сказать, легко отделался.

А вот для Леши Касаткина свердловский инцидент имел самые серьезные последствия. По горячим следам состоялось разбирательство, дисциплинарная комиссия впаяла нарушителю неспортивное поведение. На заседании, больше смахивавшем на судилище, ему, словно какому-нибудь дурачку-первокласснику, объясняли, что спорт — это не война, к товарищам надо относиться с уважением, руки не распускать, ну и так далее.

— Какой он мне товарищ! — взорвался Касаткин, которого вся эта бодяга довела до белого каления. — Сволочь он!

Члены комиссии — ничего в жизни не добившиеся и вышедшие в тираж престарелые спортсмены — качали головами и смотрели осуждающе.

— Значит, молодой человек, вы не раскаиваетесь в содеянном?

— Нет, конечно! Он сам меня достал, это все видели, кроме судьи! Спросите!

Спрашивать не стали. Приговор, вынесенный комиссией, гласил: дисквалификация на пять ближайших матчей. Комсомольской ячейке, в которой состоял Касаткин, рекомендовалось проработать его и вынести общественное порицание, чтобы никому не повадно было следовать хулиганскому примеру.

Порицание — пес с ним, пятнадцать минут трепологии, а потом все забудется. В ячейке — свои ребята из «Авроры», им известны мотивы Лешиного поступка, никто всерьез клеймить не станет. А вот пятиматчевая дисквалификация — это катастрофа. Чемпионат на финише, впереди всего один тур, а дальше стыки, две игры — дома и на выезде. Пролетит команда — и Клочкова снимут. Заодно могут и половину игроков разогнать, это уж как новый руководитель решит.

Когда огласили вердикт комиссии, Алексею стало так совестно, как ни разу не бывало. Чего добился своей гордостью? Взял бы лучше да покаялся — глядишь, скостили бы отлучение до одного-двух матчей. А так влепили на полную катушку. И кому от этого легче стало?

Поздно бежать назад и добиваться пересмотра дела. На самом ответственном этапе «Аврора» лишилась капитана, и в этом виноват только он, Алексей Касаткин, эгоист и недоумок, каких поискать.

Так ругал он себя, сидя в однокомнатной хрущевке на Анниковом проспекте, доставшейся по наследству от покойных родителей, и втайне надеялся, что кто-нибудь придет и утешит. Но никто не приходил.

Комсомольское собрание прошло, как он и ожидал, вяло, без пламенных речей и призывов вычистить негодяя из рядов ВЛКСМ. Ограничились протокольными фразами о недопустимости насилия на спортивных аренах и разошлись. Никто виновника не осудил, но никто и не поддержал. Алексей понимал: дуются на него из-за того, что так глупо влип. Даже Клочков не вымолвил ни слова, сидел нахохлившись как сыч и первым ушел после собрания. Алексей воспринял это как выражение презрения, и на душе сделалось еще муторнее. Петрович верил в него, знал, что Касаткин не подведет. А Касаткин нате вам — подвел. Как к нему теперь прикажете относиться?

В конце марта «Аврора» сдула последний матч регулярки рижанам и улетела в Новосибирск, где должна была состояться первая переходная игра с местной командой. Касаткин остался в Ленинграде и ощутил себя таким одиноким, всеми брошенным, что хоть волком вой.

Между тем неприятности лишь начинались.

Пасмурным апрельским днем Касаткин шел из магазина с авоськой, в которой болтались килограммовый пакет сахара, батон и банка сгущенки. Несмотря на дисквалификацию, он по-прежнему состоял при команде (согласно записи в трудовой книжке — инструктором спорткомплекса), зарплату получал исправно, и средств к существованию хватало.

Он уже подходил к дому, когда из-под арки выскочили три битюга в комковатых бесформенных куртках. Двое схватили его за руки, а третий врезал в солнечное сплетение с такой силой, что у Алексея перехватило дыхание. Хотел закричать — не получилось. В следующее мгновение он огреб еще один удар, после чего впал в беспамятство и пришел в себя в затхлом помещении с низкими потолками и без окон, связанный по рукам и ногам, со ртом, заклеенным изолентой.

Битюги стояли перед ним с электрическими фонариками в руках, в окружении какой-то рухляди, банок с огурцами и помидорами, старых лыж и холщовых мешков. Очевидно, это был подвал жилого здания, где ответственные и безответственные квартиросъемщики хранили все то добро, что не помещалось в маломерных квартирах.

— Оклемался? — спросил самый высокий из битюгов, стриженный под бобрик, с квадратной харей и мутными зенками.

Касаткин сощурился от лучей света, бивших в глаза, замычал, принялся извиваться, подобно червяку, но этим только насмешил своих похитителей. Они хором заржали, а дылда с квадратной харей достал из кармана нож-выкидуху и демонстративно повертел им перед носом беспомощного пленника.

— Привет тебе от Сухаря, — дохнул он в лицо Касаткину пивным перегаром. — Помнишь его?

Теперь все прояснилось. Эти трое — из Свердловска, прибыли рассчитаться за побитого кореша. Сухарев сам приехать побоялся, решил оставшиеся зубы поберечь, а может, по сию пору на больничной койке валяется, прислал дружков, которые, судя по манерам, та еще гопота…

Дали бы пару слов сказать! А то так и прирежут связанного, с законопаченным ртом. Алексей снова замычал, показывая, что настроен на переговоры. Однако битюги никак не отреагировали, стояли себе и похохатывали. А дылда с ножичком, будто угадав его помыслы, проскрипел:

— Ты не думай, валить мы тебя не будем. Какой толк с мертвяка? Сухарь пугнуть велел и передать, что он заяву на тебя готовит.

Касаткин удивленно вскинул брови: какую еще заяву?

— Не допер? То, что тебя по спортивной линии отымели, это хрень болотная. Ему от этого ни холодно ни жарко. У него следак знакомый есть. Если захочет, уголовку на тебя повесит. Статья сто девятая УК РСФСР. «Умышленное телесное повреждение, вызвавшее длительное расстройство здоровья, наказывается лишением свободы на срок до трех лет». Слышишь? До трех!

Шпарит как по бумажке. Видать, Уголовный кодекс для него, как для любого бандита, — настольная книга.

«Дудки», — подумал Касаткин. Он после школы собирался поступать на юридический, поэтому законы тоже знал неплохо. Длительное расстройство здоровья Сухарю ни один нормальный врач не подтвердит.

— Думаешь, порожняк гоню? — ухмыльнулся квадратномордый и пошуршал пальцами. — А если подмаслить? При желании можно и на сто восьмую наскрести. «Умышленное тяжкое». На восемь лет загремишь. Прощай, карьера, прощай, молодость…

В одеревеневшие мышцы Касаткина начал просачиваться холод — отчасти из-за подвальной сырости, отчасти из-за страха, который мерзкой сколопендрой пролез в грудь.

Эти дуболомы не шутят. Беседа протекала мирно, почти дружелюбно, но содержание ее было воистину ужасно. Сухарев — гнида, он пойдет на что угодно ради мести. И в больнице кого надо подкупит, и в милиции… Касаткин представил себя за решеткой в КПЗ, а после — в ватнике и брезентовых рукавицах на лесоповале под Магаданом. Бр-р-р!

Битюг уловил его напряжение, рассмеялся и ножик убрал. Хотя лучше б зарезал, право слово.

— Расслабься! Сухарь передал, что если заплатишь, он все на тормозах спустит. Не пошлют тебя в тайгу задницу морозить.

Наконец-то выложили все карты. Сухареву просто-напросто денег захотелось. Очень на него похоже: вроде как и за побои наказал, и прибыль получил.

— Короче, две тонны с тебя, — подытожил квадратномордый. — Башляешь — и летишь на крыльях мечты в светлое будущее. Не башляешь — садишься за решетку.

Две тысячи? Касаткин пожал плечами: мол, нет у меня таких деньжищ и сроду не было. Даже если все имущество продать, включая последнюю застиранную футболку, и то не наберется.

— А ты подумай, подумай! Поищи! — подмигнул ему гопник совсем по-приятельски. — А мы пока тоже поищем… — И кивнул своим на выход: — Ша!

Битюги погасили фонарики и удалились, оставив спеленатого Касаткина в подвале. Целый час он ерзал, перекатывался с боку на бок, силясь освободиться. Вызволила его тетка во фланелевом халате, пришедшая не то за компотом, не то за вареньем. Она сунулась в подвальную мглу, ощупью нашла нужную банку и услыхала стон. Банку выронила, заблажила дурным голосом, но, к счастью, не убежала. Достало ей ума и отваги зажечь спичку и обнаружить в углу уже изнемогшего, извалявшегося в пыли узника.

Она не осмелилась подойти к нему, позвала своего мужа — пузатого дядьку в трениках и линялой майке с перекрученными лямками. Он первым делом отодрал от губ Касаткина полоску изоленты и учинил допрос: кто таков и как оказался в подвале?

Алексей сказал, что на улице напали хулиганы, обчистили, отобрали авоську с продуктами (они ее и правда унесли вместе с сахаром, батоном и сгущенкой), а его, чтобы не побежал сразу набирать 02, упрятали сюда.

Мужик нашел за мешками с картошкой топор, перепилил веревки, и Касаткин обрел долгожданную свободу. Тетка в халате без умолку кудахтала: костерила бессовестных грабителей, сочувствовала жертве, предлагала немедленно обратиться в милицию.

Касаткин пообещал, что так и сделает, поблагодарил за спасение и поспешил уйти. Но направился он не в милицию, а прямиком к себе домой. Как только его развязали, он обшарил карманы и обнаружил, что лишился кошелька с пятью рублями и, что важнее, ключей. Смысл фразы «А мы тоже поищем», которую произнес на прощание детина с ножом, стал совершенно понятен, едва Алексей добрался до своей лестничной площадки.

Дверь в квартиру была открыта, в прихожей, в комнате и на кухне царил кавардак. Дверцы шкафа и серванта распахнуты, одна так и вовсе сорвана с петель. Видно было, что грабители не церемонились, а может, спешили, не хотели надолго задерживаться в убогом жилище. Алексей обвел взором свою разоренную берлогу, прикинул ущерб. Нет старенького телевизора, относительно нового кассетника «Весна», подержанного, но вполне надежного велика… В комоде, под бельем, лежали пятьдесят рублей, заначка на черный день — ее тоже забрали. Кулек с конфетами «Барбарис» — и тот прихватили, крохоборы хреновы.

Касаткин тяжело вздохнул и сел на диван, где комом бугрилась сорванная с вешалок одежда. Что делать? Если подключить правоохранительные органы, последствия могут быть непредсказуемыми. Следов взлома на двери нет, ее открыли ключами, которые торчат теперь в замочной скважине. Иными словами, доказать, что в квартиру проникали посторонние, будет нелегко.

Есть люди, которые освобождали его из подвала. Но они не видели, как он туда попал. Свидетелей дерзкого похищения, скорее всего, найти не удастся — битюги рассчитали верно, подловили его, когда вокруг никого не было, и тут же утащили в темницу, подальше от чужих глаз. Имен похитителей он не знает, может только описать внешность, но если они залетные, то искать будут до скончания века.

С другой стороны, их угрозы куда опаснее. Включит Сухарев свои связи, даст ход заявлению — и пойдет гражданин Касаткин по этапу.

Он в отчаянии вскочил с дивана, зашагал по комнате, распинывая в стороны валявшиеся на полу вещи. В поле зрения попал листок бумаги — уголок был придавлен к журнальному столику толстым томом Жюля Верна. Касаткин взял листок, прочел накарябанные на нем слова:

«Мы кое-что взяли из барахла. С тебя еще штука и восемь сотен. Если не соберешь, шарить будем у твоих знакомых. Профессорской дочке пламенный привет».

Листок выпал из рук Алексея, спланировал под кровать.

«Твою брам-стеньгу! — как выразился бы незабвенный Николай Петрович. — Двух сомов вам в глотку и морского ежа под хвост!»

Все, оказывается, намного страшнее, чем можно было предполагать. Под удар подставлены те, кто к ситуации с Сухаревым никакого отношения не имеют.

Здесь надобно сделать лирическое отступление. У Леши Касаткина была девушка, вернее, целых две. Так получилось, что он долго и упорно ухаживал за Юлей, дочерью известного филолога, лингвиста, профессора Ленинградского университета Миклашевского, погибшего в прошлом году при трагических обстоятельствах[1]. Юля, чего греха таить, была типичной мажоркой, избалованной и капризной. Она вертела женихом как вздумается: то приближала его к себе, то отдаляла. И он от нее устал.

А потом в его жизни появилась другая. Ее звали Анной, по-дворовому — Анкой. Ее нельзя было назвать красавицей, она носила что придется и имела весьма смутное представление о косметике. И не потому, что от природы была неряхой и замарашкой — нет. Просто жила не так богато и вольготно, как Юля. Отец Анки — летчик Ягелев — дома почти не бывал, парил над облаками. Единственную дочку он любил, но времени на ее воспитание у него не оставалось, работа съедала все.

Анка после ранней смерти матери была предоставлена самой себе. Поступила в Институт инженеров водного транспорта, но училась больше по инерции и потому, что так надо. Все вокруг талдычили: негоже человеку без профессии. Получи специальность, и будет тебе счастье. Анка не спорила, решила, что диплом в любом случае не помешает, однако ее творческая душа лежала не к водному транспорту, а к музыке.

В те годы в Советском Союзе, и в частности в его Северной столице, входил в моду рок. Из рук в руки передавались магнитные пленки с записями «Битлов» и «Роллингов», молодежь отращивала длинные волосы, обвешивалась металлическими побрякушками и усиленно осваивала музыкальные инструменты, причем не какие-нибудь тоскливые баяны и скрипки, а модерновые гитары и барабанные установки. В гаражах и на квартирах репетировали самодеятельные ансамбли, которые, в отличие от официально разрешенных ВИА, лабали не ура-патриотические гимны о строительстве БАМа, а нечто громыхающе-концептуальное.

Вот и Анку занесло в тлетворную среду. Она познакомилась и сблизилась с первыми ленинградскими рокерами, сама пробовала сочинять, участвовала в квартирных концертах. Касаткин сошелся с ней, когда судьба однажды забросила его в котельную, где как раз собирались на свои неформальные сходки представители андеграунда. Там, в тепле и вдалеке от милицейских нарядов, возникала необыкновенная атмосфера — зыбкая, чарующая и немного щекочущая нервы.

Анка не обладала той королевской надменностью, что была свойственна Юле, однако недостатки у нее тоже имелись. Любое неосторожное слово выводило ее из себя. И это утомляло Касаткина не меньше, чем Юлины капризы.

Положение осложнялось тем, что обе девушки были к нему неравнодушны. Юля поначалу, когда он еще играл за молодежку, относилась к нему с некоторым высокомерием, но после триумфального выезда на Кубок Шпенглера зауважала. Поверила, что он способен добиться в хоккее истинных высот, и выказала недвусмысленное намерение стать его спутницей на этом тернистом, но таком заманчивом пути. Что до Анки, то она любила его не за кубки и медали, а потому что ей было с ним интересно. Он не задавался и в замызганной котельной чувствовал себя более свободно и органично, чем в ратуше швейцарского Давоса, где хоккеистов «Авроры» после победы в турнире принимал бургомистр. Но с Анкой было сложно, она не играла с ним, требовала предельной искренности, а постоянно выворачивать сердце наизнанку — это, знаете ли, мучение…

В общем, выбирал Касаткин, выбирал и не мог выбрать. Его метания привели к тому, что Юля узнала о существовании Анки, а Анка — о существовании Юли. Начались скандалы, обвинения, требования определиться и не морочить голову. Затурканному Касаткину хотелось, как улитке, залезть в раковину и не высовываться. Раковиной стали для него тренировки и матчи. Целыми днями он пропадал на катке и в физкультурном зале, сознательно не оставляя себе времени на амуры. Постепенно контакты с кандидатками в невесты сократились до минимума. С Юлей иногда, не чаще раза в неделю, созванивались, а с Анкой, у которой не было домашнего телефона, он уже и забыл, когда виделся. Кажется, в середине февраля… или еще раньше? Сама она — гордая! — о себе не напоминала. Да и Юля, по-видимому, разочаровалась в нем, не приглашала в гости, не предлагала, как прежде, посидеть вдвоем в кафе…

Но сейчас не до сантиментов. Битюги разнюхали про Юлю и в любой миг могут к ней нагрянуть. Откуда разнюхали, понятно — Сухарев, когда играл осенью за «Аврору», видел с ней Алексея, расспрашивал, гаденыш, что за симпатяга и нет ли у нее сестры-близняшки… Касаткин ему тогда сдуру наговорил лишнего, хвастался, остолоп, близким знакомством с родственницей научного светила.

У Юли есть чем поживиться. От папы-коллекционера и раритеты книжные остались, и подлинники знаменитых художников, не говоря уже о дорогих сувенирах, которые профессор Миклашевский привозил из заграничных командировок. Там добычи не то что на две тысячи — в разы больше!

Касаткин подскочил к телефонному аппарату и сдернул трубку. Спасибо, что провод не догадались перерезать — связь в наличии.

Он быстро набрал заученный наизусть номер и услышал протяжный, как бы с ленцой, Юлин голос:

— Да… Кто это?

— Юль, это я! У меня ЧП… в смысле, не у меня, а у нас!

— Леша? Что случилось?

— Я сейчас к тебе подъеду, — заговорил он торопливо. — Никуда не уходи!

— Я на факультатив собиралась. У нас сегодня занятия…

— Вопрос жизни и смерти! Приеду, расскажу. Дверь никому не открывай, кроме меня. Поняла?

Он не хотел вдаваться в подробности по телефону — лишняя трата времени. Бросил трубку и, как был — в грязных после подвала штанах и плаще, — выбежал из разоренной квартиры.

Юля жила на Петроградской стороне. Касаткин на автобусе доехал до ближайшей к его дому станции метро «Площадь Мужества» и оттуда трясся пять перегонов до центра города. На площади Восстания пересел на другую линию, доехал до Гостиного Двора, а потом еще остановку до «Горьковской». Вся дорога заняла минут сорок. По меркам Ленинграда не так много, но пока ехал, извелся: а вдруг за эти сорок минут с Юлей что-нибудь произойдет?

От волнения у него сжималось сердце, когда Леша, не дождавшись ползучего дореволюционного лифта, скакал через три ступеньки к ней на этаж.

Дверь вроде цела. Судорожно дыша, позвонил, на срывающийся писк «Кто?» ответил:

— Я. Открывай!

Она впустила его, он вошел и тут же запер за собой все замки. Привалился к стене, вытер рукой пот со лба.

Юля смотрела на него с изумлением.

— Да что такое? За тобой гнались?

Леша здесь же, в прихожей выложил ей все как на духу. Не тот был момент, чтобы вилять и таиться. Она должна представлять себе всю меру грозившей опасности.

Его рассказ, а пуще того вид — помятый, замурзанный — произвели на Юлю глубокое впечатление. Она не впала в панику, не стала истерить, но руки и губы ее задрожали. Касаткин прошел вместе с ней на кухню, вынул из шведского холодильника бутылку с каким-то заморским пойлом и, не спрашивая согласия хозяйки, нацедил в две стопки зеленоватую жидкость, разившую анисом.

Выпили. Алексей старался держаться по возможности хладнокровно. Юля тоже немного успокоилась, спросила:

— Что ты решил?

Он, покуда ехал к ней, еще раз обдумал создавшееся положение и пришел к выводу, что есть лишь один выход: забрать Юлю и вместе с ней податься куда-нибудь в глубинку, где их никто не найдет… а дальше будет видно.

Алексей заметил, как вспыхнули Юлины глаза, когда он произнес слово «вместе». В уме и проницательности ей не откажешь, она сразу ухватила то, что считала для себя наиважнейшим: он беспокоится за нее, стало быть, она ему небезразлична.

Однако предложенный план ей категорически не понравился.

— А если Сухарев подаст заявление? Тебя объявят в розыск, рано или поздно вычислят… Не будем же мы всю жизнь по лесам прятаться!

Лесная жизнь не для нее, это точно. Она и дня не проживет без удобств, без ванной, без своих помад, теней, тональных кремов…

Касаткин осознавал все недостатки придуманной им стратегии, но ничего лучше в голову не приходило.

— У меня нет двух тысяч! — сказал он напрямик и плеснул себе еще зеленой анисовки. — И взять их негде!

— У меня есть, — молвила Юля обыденным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. — Месяц назад издали последнюю папину книгу, исследование устных старославянских преданий. Гонорар — полторы тысячи. Я получила как наследница… Есть еще кое-какие сбережения. Наберем.

Для Алексея не было открытием, что писательский труд в СССР оплачивается щедро. Правда, чтобы попасть в обойму издательства, требовалось пройти семь кругов ада. Знавал он одного рифмоплета, который сочинял стихи для детей. В целом недурно, но до уровня Союза писателей недотягивал, поэтому в заветной корочке, удостоверявшей, что он профессиональный литератор, ему отказали. Рифмоплет обладал завидным упрямством, записался в литературное объединение, собрал ворох рекомендаций маститых авторов, выполнил драконовские требования редакторов и добился разрешения напечатать тридцатистраничную брошюрку под названием «Черепашки и букашки». Ее выпустили тиражом в двести тысяч экземпляров (довольно средним, по тогдашним меркам) и выплатили сочинителю семьсот пятьдесят рублей, которые он за месяц прокутил в ресторанах.

Юлин отец в писательском цехе не состоял, но, будучи признанным научным авторитетом, тоже имел возможность печатать свои труды и учебные пособия для студентов. Поэтому известие о полуторатысячном вознаграждении за исследование никому не нужных преданий не стало для Алексея чем-то из ряда вон выходящим. Смущало, а правильнее сказать, возмущало, другое. Отдавать вымогателям целое состояние? За что?

— По-твоему, лучше в тюрьме сидеть? — Юля отняла у него бутылку. — Подумай!

— А что тут думать? — проговорил он и обмяк на стуле. Наступила обратная реакция после пережитого стресса. — Деньги не мои, не мне и решать.

— Тогда решу я. Если они снова на тебя выйдут, попроси подождать до завтра. Мне нужно сходить в сберкассу, а так много за раз не выдадут.

…Они позвонили Касаткину через день. Он услыхал в трубке кряканье квадратномордого:

— Парк «Сосновка» знаешь? Подгребай туда завтра в одиннадцать утра. Бабки положи в сумку.

Инструкция была предельно лаконичной — Касаткину даже ответить не дали. И не спросили, сумел ли он собрать нужную сумму.

Алексей тут же позвонил Юле, передал требования шантажистов. Она держалась мужественно — он и не знал, что в ней столько решимости. Попытался отговорить от задуманного, но получил отказ:

— Деньги я уже сняла. Завтра в половине одиннадцатого заезжай за мной. Возьмем такси и поедем в «Сосновку».

Настал черед и ему проявить твердость.

— Я поеду один. Ты ни при чем, не надо, чтобы они лишний раз тебя видели.

— Я беспокоюсь за тебя!

— Спасибо… Я справлюсь. До завтра!

Он нажал на рычаги аппарата, но продолжал сидеть с трубкой в руке. В черепной коробке, как пчелы в улье, роились безотрадные мысли.

Сегодня он убедился, что Юля его по-прежнему любит. Она без колебаний согласилась расстаться с отцовским капиталом, который позволил бы ей жить безбедно как минимум год (это с ее завышенными запросами, а если скромно, то и все два). Согласилась, хотя он ни о чем ее не просил. Неужели он настолько бессовестный, что заберет у нее богатство и передаст подонкам только потому, что им удалось его напугать?

Лучше лес валить, чем всю оставшуюся жизнь упрекать себя в малодушии. И не факт еще, что Сухарев и компания сдержат слово. С них станется и деньги загрести, и донос накатать…

Была не была. Алексей вынул из-под аппарата бумажку с записанным на ней номером, покрутил диск и с заминкой выговорил:

— Здравствуйте… Будьте добры, Колокольникова. Скажите, что Касаткин звонит…

Утро выдалось на диво солнечным. Весна в Ленинграде вступала в свои права: щебетали птицы, дул теплый, приятный ветерок. Совсем не к месту были размышления о сырых тюремных камерах и сибирской стуже. И все же именно они одолевали Касаткина, когда он с кожаной сумкой на плече ехал на северную окраину Ленинграда.

Парк, именуемый «Сосновкой», располагался на месте бывшего леса, где в девятнадцатом веке, согласно проверенным источникам, любили прогуливаться Тургенев и Белинский, а безрассудные корнеты и поручики выясняли отношения на дуэлях. Еще лет тридцать назад место это было достаточно диким, необжитым и использовалось как стрельбище военно-охотничьего общества. Лишь в шестидесятых годах за него взялись всерьез и начали перепланировку запущенной сосновой чащи в городской лесопарк. Работы еще не были полностью завершены, и отдельные уголки парка все так же поражали своей первобытной дикостью.

В одном из них Алексей и повстречал вчерашних битюгов. Без лишних рассусоливаний квадратномордый протянул ручищу к сумке.

— Принес? Давай!

В сумке, которую Алексей получил из рук Юли, сладко похрустывало. Он снял ее с плеча, бросил под ноги. Если надо — поднимайте.

Квадратномордый нагнулся, ухватил жесткий ремень, потянул сумку к себе. И в этот миг из-за сгрудившихся вокруг сосен вышли пять человек в милицейских шинелях и еще один в гражданском. В руках они держали пистолеты.

— Стоять! — грозно скомандовал тот, что в гражданском, и не осталось никаких сомнений, что он здесь самый главный. — Все задержаны.

— Менты! — запоздало взвизгнул кто-то из битюгов, и они кинулись врассыпную, но были моментально переловлены и закованы в наручники.

Человек в гражданском подошел к Касаткину.

— Ну что, Алексей Юрьевич, как вам наша работа? И преступников поймали, и вас спасли, и денежки унести не дали. А еще говорят, что советская милиция никуда не годится…

Со следователем Колокольниковым Касаткин познакомился минувшей осенью при обстоятельствах, о которых оба не любили вспоминать. Алексей попал тогда в нехорошую историю, его подозревали в убийстве, но ему посчастливилось доказать свою невиновность. Колокольников признал ошибку, извинился и оставил Алексею свой номер, если вдруг понадобится помощь. Касаткин не питал к следователю дружеских чувств, но сейчас все сложилось так, что лучше было позвонить именно ему, чем просто в милицию.

Колокольников оценил обстановку и рассудил, что вернее всего взять преступников при передаче денег. Тогда и доказывать ничего не придется — факт налицо.

Все получилось образцово и безупречно.

Колокольников, не скрывая гордости, поднял с земли оброненную квадратномордым сумку, расстегнул ее и с озадаченным выражением уставился в ее черное нутро.

— Пардон… а где же деньги?

Касаткина как током пронизало. Он крайне невежливо вырвал у следователя сумку и вытряс из нее комки газетной бумаги. Больше внутри ничего не было.

— Что за черт?..

Битюги, закованные в кандалы и стоящие под прицелом милицейских «макаровых», переглянулись. Судя по выражениям их физий, фокус с сумкой стал для них полной неожиданностью.

— Давайте рассуждать здраво, — промолвил Колокольников, и над переносьем у него собрались складки, свидетельствующие о задумчивости. — Эти трое ничего украсть не могли. Передача сумки происходила на наших глазах. Кто же тогда подменил деньги на куклу? А, Алексей Юрьевич?

Намек был более чем прозрачным, и Касаткин вспылил:

— Вы кого подозреваете? Меня? По-вашему, такой безмозглый, что приволок сюда сумку с макулатурой? Я же знал о засаде!

— Не кипятитесь, — урезонил его Колокольников. — Я высокого мнения о вашем интеллекте. Конечно, вы этого не делали. Но на пути сюда, в транспорте, рядом с вами никто не терся?

— Терлось человек сто… но я следил за сумкой! Она все время висела у меня на плече, а застежку я рукой придерживал!

— Не станем списывать все на потусторонние силы, — рассудил Колокольников. — Спросим у гражданки Миклашевской. — И приказал подчиненным: — Этих гавриков — в отделение. Позже допрошу.

Битюгов повели под конвоем через лес к щитовым финским домикам садоводства «Стандарт», возле которых стояли три милицейские машины. В две из них поместили задержанных, в третью сели Колокольников, Касаткин и шофер. Они поехали к дому Юли.

Загадка разрешилась буквально через полчаса. Юля призналась, что сама набила сумку бумагой. Так ей велел неизвестный, позвонивший сегодня на рассвете по телефону. Он был осведомлен о сделке шантажистов с Касаткиным. Более того, сказал, что они действуют под его руководством. Выдвинул Юле ультиматум: она должна передать деньги ему лично и ничего не говорить Алексею.

— Тебя это не насторожило? — изумился Касаткин.

— Насторожило. Но он сказал, что, по его сведениям, в парке будет милицейская засада. Поэтому необходимо все переиграть.

— Вот прохвост! — с досадой прокряхтел Колокольников. — Кто мог его предупредить?

Алексей недобро покосился на следователя.

— Уж точно не я.

— Да полно вам обижаться, Алексей Юрьевич! Я же сказал, что ни в чем вас не подозреваю. Ваши моральные принципы мне хорошо известны.

Колокольников был многолик. С душегубами умел разговаривать на понятном им языке, но с добропорядочными гражданами общался сугубо интеллигентно. К двадцатитрехлетнему Касаткину обращался на «вы» и по имени отчеству.

Юля продолжала:

— Он сказал, чтобы я завернула все деньги в тряпку и ровно в десять выложила за дверь, рядом с ковриком. Он пришел за ними и забрал.

— Вы хотя бы видели, кто это был?

— Да, я смотрела в глазок.

— Уже лучше! — оживился Колокольников. — Давайте попробуем составить словесный портрет…

Следственная машина завертелась. Показания Юли дополнила ее соседка по подъезду, которая утром выгуливала во дворе своего пса. Она видела, как из дома с тряпичным свертком в руке вышмыгнул тип в спортивном костюме. Тип показался ей подозрительным, она никогда его раньше здесь не видела. Он сунул сверток в зеленый рюкзак, сел на прислоненный к скамейке мопед «Верховина» и уехал в неизвестном направлении.

Со слов свидетелей был составлен фоторобот, в котором Касаткин узнал гопника по кличке Панкер. Полгода назад они уже пересекались. Тогда Панкер с дружками наводил шороху на ленинградских улицах, и Алексей однажды попал под раздачу. Знали этого субъекта и в милиции, он значился в розыске, но так и не был пойман.

— Хитер, шельма! — признал Колокольников. — У него лежбищ миллион, не угадаешь, где в следующий раз объявится.

— Но мы знаем, что он связан с Сухаревым, — напомнил Алексей, — и с теми громилами, которых арестовали в парке. Вот вам целых две ниточки!

Его охватил сыщицкий азарт. Что ни говори, а тянет иногда побыть в роли Шерлока Холмса. Тома Конан Дойла и Агаты Кристи зачитаны до дыр, методы частных детективов изучены досконально, но как же редко выпадает удача применить теорию на практике…

Колокольников, знавший криминальный мир не по книжкам, рассеянно обронил:

— Что ж, посмотрим, куда эти ниточки нас приведут…

Касаткин не разделял его скепсиса и был посрамлен. Три битюга, попавших в милицейские сети в парке «Сосновка», повторяли на допросе одно и то же. Сами они здешние (это подтверждалось их паспортами с ленинградской пропиской), учились вместе в Лесопромышленном техникуме, были отчислены за неуспеваемость, калымили как могли, в том числе мелкими гоп-стопами. И тут нарисовался некий пижонистый крендель, назвался Панкером, предложил заработать. Всего-то и надо было — припугнуть одного фрукта, передать ему привет от его приятеля Сухарева, который на него шибко обижен. А когда фрукт дозреет — забрать у него сумку с «капустой». За это крендель посулил полтораста рублей, полтинник выдал авансом.

— Обвел их этот Панкер вокруг пальца, — резюмировал Колокольников. — И нас тоже. То ли сам догадался про засаду, то ли информатор у него есть в наших рядах… А может, побоялся, что подельники заартачатся, прибавку запросят, вот и решил все сделать в одиночку. Позвонил Миклашевской, забрал деньги и был таков. А эти балбесы поехали в парк за пустышкой, которую вы им привезли. И мы туда же…

— Отвлекающий маневр? — ввернул Касаткин подходящий к случаю термин.

— Он и есть. Пока мы мелких сошек ловили, Панкер, в миру Платон Иванович Черниченко, дал деру. Полагаю, он уже не в Ленинграде.

— А где?

— Бог весть. Мопед у него, согласно описанию, новый, до шестидесяти километров в час по трассе развивает. Вот и прикиньте, куда он за день укатить мог.

Касаткин не сдавался.

— Есть еще Сухарев! Сделайте запрос в Свердловск, пусть расскажет, какие задания он Панкеру давал и где с ним пересекся…

Алексей уже не думал, что Сухарев выполнит свою угрозу и напишет на него заявление. Колокольников популярно разъяснил, что угроза эта — страшилка для малолеток.

— Если говорить по фене, облапошил он вас, Алексей Юрьевич. Захотел из вас отступные выкачать… ну и выкачал. Застращал вас статьями уголовными, друзьями своими коррумпированными. На деле ваши действия во время матча подпадали не под сто восьмую или сто девятую, а скорее под сто двенадцатую статью. «Легкое телесное повреждение или побои». Причем в состоянии душевного волнения, что немаловажно. С учетом характера травм отделались бы мерами общественного порицания или, на худой конец, штрафом в размере минимального месячного оклада. А вы на две тысячи согласились… Это, Алексей Юрьевич, при всем моем к вам уважении, ни в какие ворота!

Да понял Касаткин, понял, что провели его как ребенка.

Запрос в Свердловск Колокольников сделал в день ареста битюгов. Его уральские коллеги допросили Сухарева, который уже неделю, как выписался из больницы, и переслали протокол по фототелеграфу в Ленинград.

Ответы Сухарева на вопросы следователей оказались верхом лицемерия. Он отрицал решительно все: и вражду с Касаткиным, и какой-либо сговор с Панкером.

«К гражданину Касаткину претензий не имею, — читал Алексей размытые строчки протокола, который любезно дал ему для ознакомления Колокольников, — происшествие в ходе матча 22 марта считаю игровым моментом. Отношения с Касаткиным ровные, партнерские, не выходящие за рамки спортивной деятельности…»

— Вот скотина! — выругался Алексей и бросил листки с протоколом на стол в милицейском кабинете. — Врет как сивый мерин!

— Да вы дальше, дальше читайте! — промурлыкал Колокольников. — Там еще много забавного. Сухарев клянется, что в глаза не видал Черниченко, знать не знает, кто это такой. И уж тем более не давал указаний шантажировать вас, вымогать деньги…

— Опять врет!

— Вероятнее всего, да. Но уличить его мы не в состоянии. Задержанные не контактировали с ним напрямую, их показания нам не помогут. Как ни печально, этой троице и вменить-то толком нечего. Попытка давления на вас, незаконное удерживание в подвале, квартирная кража — вот и все. Деньги исчезли, Панкер улизнул — а именно он ключевая фигура в этой истории. Найдем его — прищучим всю компанию, включая Сухарева. Не найдем — дело развалится.

«Ищите-ищите, — подумал с горечью Касаткин. — Флаг вам в руки. Не для того Панкер всю эту комбинацию провернул, чтобы глупо попасться. Он уже за тридевять земель отсюда, а с кучей денег на кармане везде залечь можно».

Единственной отрадой для Алексея стало то, что милиция изъяла у битюгов вещи, похищенные из его квартиры. Воры не успели их продать, так что и телевизор «Таурас», и магнитофон, и велосипед благополучно вернулись на место. Только украденная буханка черного слегка зачерствела, да половину «барбарисок» прожорливые похитители слопали.

Касаткин наводил у себя дома порядок, когда раздался звонок в дверь. Открыл не сразу, недавние события свидетельствовали о том, что всегда нужно быть настороже.

Но явились не разбойники. На пороге стояла Юля, глядела на Касаткина покаянно.

— Привет… Пустишь?

— Привет! Проходи! — Он распахнул дверь настежь, как делают, встречая самых желанных гостей.

Юля вошла. Он помог ей снять бежево-розовое демисезонное пальто, под которым обнаружилось ярко-красное, будто из каталога западной моды, платье с рукавами-фонариками и вязаными кружавчиками на груди. Юля стянула с изящных ножек итальянские сапожки на молнии, и Касаткин поспешно поставил перед ней домашние тапочки, чтобы не ступила на давно не мытый пол.

Прошли в тесную кухоньку. Алексей засуетился: налил воды в самовар, воткнул штепсель в розетку.

— Извини, у меня мало что есть… я не ждал…

— Не надо. — Она взяла его за руку, изящным, но властным движением усадила рядом с собой на табуретку. — Скажи: ты считаешь, что я поступила как дура?

— Ты о чем?

— Ну… послушалась этого выродка, отдала деньги. Дура, да?

— Юля! — Он с чувством сжал ее тонкую руку. — Ты же ради меня… Спасала, жертвовала… Неужели я не понимаю?

Он говорил со всей откровенностью, не лукавил ни на грамм. То, как повела себя Юля, когда он поделился с ней своей бедой, было достойно восхищения. Ведь это из-за него она потеряла чертову уйму денег.

— Я найду этого Панкера, — пообещал Касаткин с железом в голосе. — Найду и выбью из него все, что он у тебя забрал.

— Ну его! — отмахнулась Юля. — Пусть им милиция занимается. Знаешь… мы с тобой как-то отдалились друг от друга. Почти не видимся, ты меня как будто избегаешь…

— Юль, — Алексей смутился, — ответь мне правду: я тебе нужен? Вот такой как есть… Миллиардов не нажил, связей нет, из команды меня завтра выгнать могут… Нужен?

Тьфу ты, прямо диалог из индийского кино — пафосный и мелодраматичный. «Нужен ли я тебе, о Зита? — А нужна ли тебе я, о Раджив? — О, да, моя дорогая! Я люблю тебя всем сердцем!»

Но Касаткина по-настоящему волновали эти вопросы, потому и задавал.

Вместо ответа Юля прижалась к нему, обвила руками. Вот так, обнявшись и слушая дыхание друг друга, замирали они в те благословенные дни, когда Алексею казалось, что их связывает настоящая, неподдельная, всепоглощающая любовь.

А почему, собственно, казалось? Возможно, это и была она, но потом куда-то делась — притихла, затаилась в ожидании лучших времен.

Не он ли ее спугнул своей нерешительностью и бездействием?

Но ничего не поздно исправить!

Он нашел губами губы Юли, и блаженство — горячее и густое, как патока, — потекло по отвыкшему от ласки телу…