Она прозвучала, как всегда, призывно и требовательно. Ее протяжное гудение разнеслось под сводами Дворца спорта, где собралось четыре тысячи зрителей, и матч начался.

На календаре было 22 марта 1978 года, шел тридцать пятый тур Всесоюзного первенства по хоккею с шайбой. Ленинградская команда «Аврора» встречалась на выезде с клубом Свердловского автозавода.

Совсем недавно эти коллективы сражались между собой не на жизнь, а на смерть — январский поединок завершился боевой ничьей, по ходу которой чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Нет, они не оспаривали чемпионство — наоборот, боролись за сохранение прописки в Высшей лиге. Тогда свердловчане шли на предпоследнем месте, а ленинградцы замыкали таблицу.

Собственно говоря, с тех пор в их турнирном положении ничего не изменилось, они остались на тех же местах, и нынешний матч уже не имел никакого значения. «Аврора» на весеннем отрезке турнира выступала из рук вон плохо, установила антирекорд, проиграв московским армейцам с неприличным счетом два — шестнадцать, и задолго до конца чемпионата потеряла все шансы подняться выше последнего места. К настоящему моменту разрыв составлял одиннадцать очков — неодолимая пропасть.

«Автомобилистам» тоже не имело смысла надрываться, хотя чисто теоретически они еще могли обойти шедших перед ними горьковчан и вскарабкаться на ступеньку выше. Но разницы между девятым местом и восьмым, в общем-то, не было, поэтому хозяева вышли на площадку расслабленными и отнюдь не настроенными на эпическую битву.

Быть бы матчу скучным, если б не одно обстоятельство. За Свердловск выступал нападающий Сухарев, державший на «Аврору» личную и очень крепкую обиду. На старте сезона его пригласили из столицы поиграть за Ленинград, причем прибыл он в расположение команды в статусе едва ли не союзной знаменитости. Сразу дал понять, что он здесь лучший, а остальные — мелюзга, массовка, чья роль заключается в том, чтобы создавать бледный фон, на котором его величие будет смотреться наиболее эффектно.

Но долго выпендриваться Сухареву не позволили. «Аврора» при нем и благоволившем ему тренере Силине стремительно покатилась по наклонной, потому и оказалась в турнирном подвале. Командование Балтфлота, официального куратора клуба, церемониться не стало — и Силин, и его протеже вылетели с треском. Сухарев попытался вернуться в Москву, но там его никуда не взяли. Он ездил по стране, предлагал свои услуги и в итоге кое-как закрепился на Урале, в команде, которая совсем не соответствовала его амбициям.

Во всех своих бедах он винил «Аврору», а если конкретно, то ее нынешнего капитана Лешу Касаткина. Сухарев считал, что именно Касаткин подговорил других хоккеистов команды играть спустя рукава, чтобы избавиться от звездного партнера и чересчур строгого тренера. Это было неправдой, причем весьма оскорбительной. Когда до Касаткина дошли распускаемые Сухаревым сплетни, он вскипел и пообещал при первом же удобном случае расквитаться с клеветником. С того дня каждое их рандеву на льду превращалось в бескомпромиссную дуэль.

Леша Касаткин вовсе не был злым и жестоким. Он без повода не лез в драку и терпеть не мог бессмысленной вражды. Но когда задевали его честь, на него накатывало то, что обожаемый им Джек Лондон в одном из романов назвал «багровой яростью». Мозг бурлил от ненависти, и самоконтроль — непременное качество любого спортсмена — куда-то улетучивался. Алексей в подобных ситуациях не владел собой, шел напролом.

Зная о его контрах с Сухаревым, наставник «Авроры» Николай Петрович Клочков сказал ему перед игрой в Свердловске:

— Может, тебя не выпускать, а? Устроишь мне Ледовое побоище, гандшпуг тебе в селезенку… Мы и так у Посова на карандаше, он только повода ждет, чтобы отправить нас куда-нибудь на плоскодонке килек ловить…

Любил Николай Петрович изъясняться вычурно, с использованием моряцкой терминологии. В «Авроре» над этими словесными выкрутасами, равно как над его пиратским платком, повязанным поверх лысого черепа, и подзорной трубой, которую он всюду таскал с собой, тихонько посмеивались. Тем не менее Клочков был фигурой уважаемой, игроки ценили его и ни за что не променяли бы ни на какого варяга, в особенности такого, как Силин.

Вице-адмирал Посов командовал Балтийским военным флотом и славился своей суровостью. Это по его приказу уволили Силина. Клочкова, с учетом плачевных итогов сезона, ждала аналогичная участь, но Посов дал слово не трогать его до окончания чемпионата. Причиной тому стало успешное выступление клуба на зимнем Кубке Шпенглера в Швейцарии, где заведомый аутсайдер неожиданно для всех взял первый приз. О международном достижении написали ведущие газеты, Посов получил личную благодарность от министра обороны, «авроровцам» организовали торжественный прием в Ленинградском обкоме, после чего снимать с должности главного тренера было бы некрасиво. Посов выдал Николаю Петровичу карт-бланш, но предупредил:

— Смотри у меня, Клочков… Если не удержишься в лиге, не спасут тебя ни регалии, ни трофеи. На улицу выгоню!

К февралю стало ясно, что выше десятой строчки «Авроре» не подняться. Таким образом, ей предстояло играть стыковые матчи, в них-то и должна была решиться ее судьба. Николай Петрович, понимая это, хотел сохранить настрой и боеспособность своих гладиаторов вплоть до решающих матчей. Оттого и раздумывал, выпускать ли Касаткина на лед в ничего не значащей игре.

Алексей встал на дыбы:

— Николай Петрович! Это что же — все будут пахать, а я на лавке штаны просиживать? Какой из меня тогда капитан? Нет уж, давайте выпускайте!

И добился своего, вышел на привычной позиции в первом звене. Надежное было звено, сыгранное. В нападении, помимо Алексея, еще двое молодых: Антон Масленников и Витька Шкут. Оба — бывшие дублеры, пришли, как и сам Касаткин, в основную команду из молодежки и с ходу заявили о себе. Шкут осенью числился в лучших бомбардирах, но получил серьезную лицевую травму, три месяца восстанавливался, только весной вернулся на лед. Сейчас играл в специальной маске, из-за чего жутко стеснялся — считал, что похож в ней на клоуна. Забрасывал пока маловато, не набрал форму, но Клочков ставил его в основу, ибо каким иным способом можно вдохнуть в парня силы и веру в себя?

Пару оборонцев в первой пятерке составляли опытные Чуркин и Панченко, а на воротах стоял еще один соратник Алексея по молодежке — Женька Белоногов.

С первых минут игра пошла под диктовку ленинградцев. Пусть и не приносили им ничего потенциальные два очка за победу, однако хотелось все же под занавес чемпионата хлопнуть дверью. Чтобы знали уральцы — не мальчики для битья к ним пожаловали.

К середине второго периода на табло горели отрадные для гостей 1:3. Дело было даже не в счете. Давно уже «Аврора» не смотрелась так уверенно. Свердловчане проигрывали вчистую и ничего не могли с этим поделать. Да и не хотели, пожалуй. Сонно катались по площадке, на обострение не шли — словом, отбывали номер.

Один лишь Сухарев носился как угорелый — вымещал гнев на бывших партнерах. Проку от его действий было немного, к воротам ему подойти не давали, поэтому лупил он издалека, бесприцельно, но всякий раз старался незаметно для арбитра толкнуть или зацепить кого-нибудь из ленинградцев. Главной его мишенью был, само собой, Касаткин. Алексею уже трижды досталось клюшкой по ногам и дважды по спине. Не выдержав, он отмахнулся, но, в отличие от подлого Сухаря, сделал это так неловко, что тут же сел на две минуты на скамейку штрафников, и «Аврора» в меньшинстве пропустила гол.

— Ты что творишь, скумбрия недосоленная? — зашипел на него рассерженный Николай Петрович. — Не видишь разве, что этот поганец нарочно тебя заводит? Терпи, не отвечай!

Легко сказать «не отвечай»! Не успел Касаткин выйти после штрафа, как снова схлопотал от Сухарева чувствительный тумак — аккурат меж лопаток. Охнул, развернулся, припечатал гада к борту и прохрипел в его ухмыляющуюся рожу:

— Отстань, слышишь? Наваляю!

Сухарев нагло гоготнул:

— Ты мне? Рискни здоровьем!

Судья разнял их, сделал Алексею устное предупреждение. А уже в следующем игровом эпизоде Сухарев опять сподличал, только теперь его жертвой стал Шкут. Витька в центре площадки получил шайбу от Панченко, изящно обработал ее и погнал к воротам. В своем лучшем стиле обвел двух защитников, вышел один на один и уже готовился к броску, как вдруг подскочивший сбоку Сухарев сбил его с ног. Еще не оправившийся от перелома челюсти Шкут кубарем покатился по льду.

Этого Касаткин стерпеть не мог. Ураганом налетел на треклятого Сухаря и тяжелой хоккейной перчаткой по-боксерски звезданул его в лицо.

Зал притих. Сухарев раскинул руки и рухнул навзничь.

К Касаткину подъехал судья, гаркнул свирепо:

— С ума сошел? Убьешь!

— Убьешь его, как же! — огрызнулся Касаткин. — Полежит и встанет.

Он был уверен, что Сухарев притворяется. Этот шут гороховый на любые фокусы способен.

К Алексею подъехали Чуркин и Масленников, схватили за руки, чтобы новых глупостей не наделал. Хотя он уже был спокоен, ни на кого не пер, стоял себе и смотрел на поверженного врага.

Сухарев не шевелился, лежал как мертвый. Его окружили товарищи по команде, на лед выскочили свердловские врачи, стали колдовать над ним. Совали под нос ватку с нашатырем, сделали укол, но Сухарев не подавал признаков жизни.

Касаткина прошиб холодный пот. Правда, что ли, убил? В запале не рассчитал силу удара, двинул от души… Черт бы побрал эту «багровую ярость»!

Клочков из-за бортика отчаянно сигнализировал, размахивал подзорной трубой. Касаткин, понурившись, поехал к нему, забормотал, оправдываясь:

— Николай Петрович, я нечаянно… я не хотел…

— Вон с площадки, хек мороженый! — рявкнул на него Клочков, и тон его был чужим, непривычно злобным. — Марш в раздевалку, сиди и не высовывайся!

Что тут возразишь? Алексей, рассерженный и на себя, и на весь мир, швырнул клюшку под лавку, расстегнул ремешок шлема и заковылял под трибуны.

Мимо него двое медиков пронесли так и не пришедшего в себя, страшного в своей неподвижности Сухарева.