Касаткин смотрел на противника, на его фиксу и пропустил момент, когда судья бросил шайбу на лед. Сухарев без помех подхватил ее и повел вперед, легко обыграв растерявшегося на первых секундах Бельского. Завязалась борьба в защитных порядках «Авроры».
— Касаткин! Твою брам-стеньгу… не спи! — надрывался со своего наблюдательного пункта Клочков.
Алексей не спал. Он думал об этом чертовом золотом зубе. Сам же полгода назад заехал Сухареву по клавишам. Как следствие выбил зуб. Сухарев вместо того, чтобы вставить обычный, раскошелился на золотой. И все было бы ничего, если б не возникло в памяти недавно виденное: костер в лесу, два человека, один из них сидит в профиль, и над нижней губой у него поблескивает…
Трибуны ахнули. Это рижане, атакуя вторым темпом, пробили брешь в защите «Авроры» и открыли счет. С начала матча не прошло и минуты.
К Алексею подъехал Чуркин, отвесил сгоряча плюху.
— Ты чего выключился? Играть разучился?
Расстроенный Николай Петрович убрал с поля не оправдавших доверие лидеров, заменил их вторым звеном и напустился на шагнувшего за калитку капитана:
— Бычок ты консервированный, ставрида промасленная! Храпит, как курортник под зонтиком… Я разве для этого за тебя в штабе просил, на коленках перед командующим ползал?
Ну, это он преувеличивает. Но вообще Касаткину стало стыдно. Что бы там ни было, сейчас он в игре, забывать об этом нельзя ни в коем разе.
— Простите, Николай Петрович, больше не буду.
Затмение прошло, теперь он рвался назад, на площадку, чтобы еще раз встретиться с Сухаревым.
Но Клочков ждал целых десять минут, половину периода, чередуя вторую пятерку с третьей. После пропущенного гола «Аврора» не посыпалась и не позволила рижанам развить успех. А потом кто-то из гостей нарушил правила, ударил клюшкой по руке вратаря Белоногова, да так сильно, что повредил Женьке запястье. Пришлось срочно менять его на запасного голкипера Дончука.
— Час от часу не легче, — гундел Чуркин, сидя рядом с Алексеем на лавке. — Пролетим, как козлодои…
Тут и настала очередь капитанского звена доказать, что оно может перевернуть игру в самый пиковый момент. Вышли на реализацию большинства, и через двадцать четыре секунды шайба трепыхалась в сетке рижских ворот. Забросил ее Бельский с подачи Киселева.
Снова встали нос к носу на вбрасывании Касаткин и Сухарев. Есть пять-шесть мгновений, чтобы перемолвиться.
— Я видел тебя, — сказал Алексей, глядя ему в глаза. — Там, в лесу, под Калининградом. Вы с Панкером искали самолет.
На лицо Сухарева набежала тень, но он согнал ее и отпарировал:
— Знать не знаю никакого Панкера. Ты что-то путаешь…
Чтобы не слышали другие, он говорил негромко, сипел. И это сипение окончательно убедило Касаткина, что ошибки нет.
— Не путаю. Это был ты!
Шайба упала между ними. Касаткин решил, что казусов на сегодня достаточно, и подсек ее прямо на лету. Она отлетела к Киселеву, который погнал ее на чужую территорию. Но защитники оттеснили его, не дали пробить.
Минут пять игра шла на равных, никто не уступал. Николай Петрович махнул подзорной трубой Касаткину: «На отдых!»
Вышло третье звено и пропустило. Клочков раскрыл было рот, чтобы призвать на головы нерадивых мокриц все силы ада, а они взяли и через семь секунд восстановили равновесие. Два-два!
— Издеваются, цапли клюворылые!.. — Николай Петрович стащил с головы бандану и вытер ею вспотевшие щеки. — До второго инфаркта доведут…
Рижане попробовали разогнаться, но перестарались. Авроровский защитник Седов, артистичный малый, подставился под удар и заработал для соперников еще одно удаление.
Пятерка Касаткина вывалилась на лед с такой резвостью, что гости попятились.
Алексей обыгрался с Бельским, проскочил за ворота и оттуда протолкнул шайбу между штангой и ногой голкипера.
Валидольный период закончился с минимальным преимуществом хозяев. Клочков был недоволен, но не особенно бранился, лишь просил быть повнимательнее и не считать ворон. Смотрел он при этом на Касаткина, и в голосе его звучали обличительные ноты, как у политического обозревателя, осуждающего американский империализм. Но Касаткину не привыкать, что его, как президента Картера, считают виноватым во всем. Такова его доля — делом доказывать, что не слишком он и плох.
Во втором периоде болельщики ждали продолжения голевого пиршества, но команды вместо драматических качелей устроили неторопливую раскатку. Играли в мелкий пас, старались лишний раз не терять шайбу. К середине матча трибуны заскучали, принялись свистеть. «Аврора» воспрянула и на тридцать второй минуте защитник из второго звена Янулис, которому ассистировал Седов, увеличил разрыв в счете.
После этого ленинградцы вплоть до перерыва уверенно контролировали ход игры. А Касаткин еще дважды сходился с Сухаревым и слышал от него:
— Ты ничего не докажешь. Над тобой смеяться будут.
— Есть свидетели. Панкер раскололся…
— Панкер сдох! А с мертвого свидетеля уже не спросят…
Как и ожидалось, советская пресса ни словом не обмолвилась об угоне «Ту–134» в ФРГ. Однако сплетни через вернувшихся на Родину пассажиров просочились в массы, и Сухарев в общих чертах знал о произошедшем.
— Есть еще Фомичев…
— Фомичев за бугром. Это все равно что мертвый. Не пыжься, Касаткин, ничего не выйдет!
На том и прекратили общение. Алексей был достаточно умен, чтобы признать: доказательств нет. Привлечь Сухарева к суду не представляется возможным. Будет он играть в своей Риге, пока не выпадет шанс удрать за границу по примеру Фомичева. Не зря же подобрался вплотную к окраине Союза. А рижан, кстати, охотно приглашают на международные турниры, они в начале года даже по Канаде гастролировали. Так что, если захочет, сбежит, по ушлости он и Фомичеву фору даст.
Матч закончился со счетом четыре — три, выиграла «Аврора». В третьем периоде гости устроили навал, но забросили всего одну шайбу, на большее их не хватило. Уехали, как и предсказывал Касаткин, битыми.
Победа окрылила «Аврору». Три дня спустя состоялся выезд в Горький, где команда тоже провела хороший матч. За полторы минуты до финальной сирены вели три — два, обидно пропустили и увезли только одно очко за ничью. Но и это выглядело впечатляюще. Ярые поклонники «Авроры» связывали свершившееся чудо с Касаткиным. После его возвращения команда в двух поединках набрала больше, чем в шести, сыгранных без него.
Над Алексеем вновь соткался ореол славы. Пускай не мировой, но все же… В него верили, от него ждали новых достижений.
Впервые в сезоне «Аврора» попала в десятку и при удачном раскладе замахивалась на седьмое место. Но ей предстоял сложнейший матч против армейцев. Тех самых, с которыми совсем недавно Касаткин сражался в одном строю. До матча оставалось четыре дня, и Клочков не стал перегружать игроков чрезмерными тренировками. Мотивация и так запредельная, теперь важно было их не пережечь.
— Три дня делайте что хотите, — объявил он на общем собрании после того, как прилетели из Горького. — Одно условие: не пить! В среду в десять собираемся. Без опозданий! Кто хоть на минуту позже явится, того на клотик насажу и кашалотам скормлю!
Затянутый в хоккейный круговорот, Алексей редко виделся с Анкой. Она еще в конце августа приехала из Москвы; ее переполняли впечатления от состоявшихся там квартирных концертов и открывшихся перед ней горизонтов. Она записала десяток песен, пока что в акустике, зато на профессиональном оборудовании. Запись пошла по рукам, об Анке заговорили в рок-кругах, не только ленинградских.
Она делилась новостями с Касаткиным, он слушал, но, признаться, невнимательно. Тема хоккея вышла для него на первую позицию. Анка видела это, понимала и стала надолго исчезать из его жизни. Он спохватился: вот дурной! Спорт спортом, но нельзя, чтобы он был в ущерб любви.
Задумал Леша провести эти три подаренных Петровичем дня с пользой и удовольствием. Съездить с Анкой на Рижское взморье, туда, где они были в июле. Были, считай, проездом. Между тем стоило вернуться не ради дела, а для отдыха. Тем более что и повод нашелся: отвезти журналисту-шахматисту подарок. Касаткин не забыл о просьбе Неймана и еще в Кельне выпросил у Третьяка клюшку. Самую простую, даже слегка треснувшую, но за нее многие собиратели не пожалели бы никаких денег.
Почте доверять не стал. Еще украдут, чего доброго, или сломают. Лучше съездить и вручить лично, заодно и развеяться. На Балтике уже не жарко, бархатный сезон близится к завершению, но все же теплее, чем в Ленинграде, где зарядили нудные осенние дожди.
Он купил два билета на знакомый тридцать седьмой поезд и с ними пришел к Анке, чтобы поставить ее перед фактом: крутись как хочешь, но сегодня вечером выезжаем.
Застал ее в комнатушке на улице Чекистов. Анка сидела на стуле и меланхолично перебирала гитарные струны. Алексей уже знал: так рождается новая песня.
— Извини, что отвлекаю, но вот… — Он показал билеты. — Махнем в Ригу? — И чтобы исключить отказ, присовокупил: — Вдруг Нейман какими-нибудь новыми сведениями разжился? У него в милиции свои люди есть, сам говорил…
После такого довода Анка не могла не согласиться.
Была суббота. На воскресенье у нее намечался совместный с Мигелем концерт в аудитории Ветеринарного института на Московском проспекте, но ей необязательно было участвовать — Мигель прекрасно обходился без ассистентов, публика его обожала. Лекции в понедельник и вторник тоже можно было пропустить, невелика потеря.
Итак, возражений с Анкиной стороны не последовало, и ночью поезд перенес их из Ленинграда в Ригу. Все было так же, как два месяца назад, но… не так. Они сидели друг против друга за столиком боковушки, пили вагонный чай, их разделяло ничтожное расстояние в несколько сантиметров, но Алексея не покидало ощущение, что между ними выросла стена. Анка не заводила разговора, на вопросы откликалась рассеянно, была погружена в себя. Она что-то сочиняла, творческий порыв завладел ею, и Касаткин не решался нарушить это священнодействие.
В жизни Бориса Неймана за два месяца произошли существенные перемены. Его не заковали в кандалы и не сгноили в застенках КГБ, как он опасался. Более того, карьера пошла в гору. Пронырливый, имеющий знакомства во всех сферах, он сумел устроиться собственным корреспондентом газеты «Советский патриот» и теперь освещал мероприятия, организуемые добровольными помощниками армии и флота.
Несмотря на выходной, они застали его за работой. На берегу Рижского залива проводилась военно-спортивная игра, и Нейман присутствовал там, сновал по белому пляжу, брал интервью у участников, у организаторов, у зрителей. На его плече висел в кожаном чехле портативный венгерский магнитофон-репортер с микрофоном на шнуре, а на футболке красовался значок с аэропланом, якорем и винтовками.
Появлению ленинградских гостей он обрадовался, а клюшка Третьяка и вовсе ввергла его в экстаз. Нейман сказал, что, в принципе, материал на сегодня собран, обработкой займется позже, а пока можно посидеть в ресторанчике возле Домского собора и переговорить.
Новыми сведениями относительно пропавшего Ягелева Нейман, к сожалению, не располагал и, как заметил Алексей, предпочитал этой темы не касаться. Она уже стоила ему рабочего места в редакции «Советской Латвии», и он не собирался второй раз наступать на те же грабли. Когда Касаткин обмолвился, что они приехали в Ригу на отдых, пусть и очень короткий, Нейман с живостью спросил, как именно они планируют провести время: музеи? солнечные ванны? выезды на природу?
Касаткин вспомнил свою армейскую службу во флоте, подумал, что неплохо было бы выйти в море, хотя бы на маломерке. Вдохнуть соленый ветер, покачаться на волнах… Анке как будущей специалистке по водному транспорту это тоже должно быть интересно.
— Море я вам организую, — заверил Нейман. — Наша газет-та — официальный печат-тный орган ДОСААФ, у нас лодок и кат-теров на целую эскадру наберет-тся. Я бы с вами т-тоже прогулялся, мне морской воздух для здоровья прописали…
Говоря по правде, Касаткин предпочел бы побыть с Анкой наедине. Но отказываться от компании человека, который обещал бесплатно обеспечить их плавсредством, было бы невежливо.
Рано утром в понедельник, запасшись сухим пайком из расчета «три человека на один день», они погрузились в моторную лодку «Прогресс» и отчалили от берега. Касаткин сел за руль — он считал себя опытным моряком. И лодку эту знал неплохо — такая имелась у вратаря Женьки Белоногова, который иногда приглашал друзей покататься по Финскому заливу или Ладожскому озеру.
По мысли конструкторов, «Прогресс» предназначался для плавания по рекам, но граждане, убедившись в его надежности, выходили и в море. При небольшой волне двадцатипятисильный мотор позволял развивать хорошую скорость, и лодка глиссировала, что вызывало особую радость у неискушенных пассажиров.
Сегодня Алексей, чтобы произвести впечатление на Анку, настроен был полихачить и дал полный ход. Анка сидела рядом с ним, Нейман примостился за их спинами на диванчике, рассчитанном на двоих, и наслаждался комфортом.
— Чудесная посудина! — Он похлопал по дюралевому корпусу. — Лучше в Союзе не найдете. Я бы и себе т-такую купил, но восемьсот-т пятьдесят-т рублей! Кусает-тся…
Лодка и впрямь заслуживала высокой оценки. Шла ровно, носом в волну не зарывалась, брызг давала немного. Дул навстречу свежий норд-вест, горланили чайки, поодаль всплескивали рыбины. Город скоро скрылся из виду, не давил на психику каменными тисками, не душил бензиновой гарью, не раздражал многолюдьем. Был бы здесь Хряк, сказал бы: балдеж и отпад!
Не меньше часа Касаткин правил в открытое море. Ничего страшного, лодка оснащена компасом, вернуться в точку отплытия будет несложно. Анка не выказывала беспокойства, стремительное скольжение по глянцевой поверхности завораживало ее, она смотрела на воду не отрываясь.
А вот Нейман, глядя по сторонам, выразил опасение:
— Не далеко ли зашли? По досаафовским правилам на мот-торках дальше т-трех километ-тров от-т берега заплывать не положено. А мы уже все т-тридцать накрутили…
Касаткин нажал кнопку «стоп» на приборной панели и заглушил двигатель. После мерного рокота наступившая тишина оглушила, в уши словно вату натолкали.
— Положитесь на меня, — успокоил он Неймана. — Сейчас перекусим, позагораем и двинем к порту.
Время близилось к полудню, солнце стояло высоко и, даже со скидкой на осень, грело как печка. Алексей с Нейманом натянули над лодкой тент и достали из багажного отсека запасы провианта. Приговорили и бутылочку вина, вследствие чего впали в состояние нирваны, о которой Алексей прежде только в книжках про индийских йогов читал.
— Парадиз! — сыто промурчал Нейман, развалившись на диванчике, представлявшем собой два поставленных вплотную мягких кресла. — Где бы вы еще в т-такое окунулись?
Касаткин не спорил, он целиком и полностью разделял восторги Неймана, но вот Анка… Она вдруг отвлеклась от завтрака и посмотрела куда-то вдаль.
Алексей коснулся ее руки.
— Ты чего?
— Да вот…
Он проследил за ее взглядом, и очарование морем стало быстро рассеиваться.
На западе горизонт закрывала черная туча. Она разрасталась на глазах, разбухала, как дымный султан от взрыва бомбы. И что всего хуже, туча ползла на восток, туда, где мирно покачивалась на волнах дюралюминиевая скорлупка.
— Это шторм? — уточнила Анка таким тоном, будто сидела на лекции у себя в институте и спрашивала у преподавателя про непонятную ей деталь чертежа.
— Похоже на т-то… — Нейман перестал улыбаться. — А по прогнозам ничего не обещали…
— Прогнозам не всегда можно верить. — Алексей завернул остатки трапезы в лист «Советской Латвии» и пересел за руль. — Уберите тент, я пока определюсь, куда нам двигаться.
Лодку, пока они сибаритствовали, несколько раз развернуло. Касаткин сверился с компасом, нашел нужное направление.
— Мы сейчас ближе к Ливскому берегу, — сказал Нейман. — Может-т, т-туда?
— Нет. — Алексей завел мотор. — В море у нас нет ориентиров, я могу сбиться, если поплыву в незнакомое место. Возвращаемся в Ригу.
Лодка летела по волнам, которые становились все выше. «Прогресс», при всем своем совершенстве, не был лишен недостатков. Его начало бить дном о воду, он подпрыгивал, как необъезженный конь.
— Держитесь! — крикнул Касаткин, не оборачиваясь. — Выжимаю максимум!
Они шли на предельной скорости, но черная туча, выглядевшая такой неповоротливой, наползала еще быстрее. Она закрыла уже полнеба, поднялся сильный ветер. Волны стали перехлестывать через борт. Анка схватила черпак — часть лодочного инвентаря — и принялась выгребать воду, плескавшуюся у нее под ногами.
Нейман совсем потерял голову. Зачем-то взял весла и окунул их в кипящие пенистые валы. Наверное, подумал, олух, что сумеет придать лодке дополнительную скорость. Естественно, в ту же секунду весла были вырваны у него из рук и унесены в непроглядную даль.
Мотор ревел на пределе мощности, но вдруг зачихал и заглох. Тщетно Касаткин жал на кнопки — лодка лишилась движка и сделалась игрушкой шторма. Ее подкинуло вверх, закружило и погнало невесть куда…
Алексей обхватил Анку руками, пригнул ее, чтобы не снесло за борт. На Неймана не смотрел, пусть справляется сам.
Надеялся, что шквал понесет их вперед, туда, куда они и так стремились. Но морская буря своенравна и непредсказуема. «Прогресс» взвился, встал чуть ли не на корму, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов и поскакал на бугристых волнах в обратном направлении.
Каждый миг их могло вытряхнуть из кокпита. Алексей старательно отгонял мысли о том, что будет, если их смоет в море.
Рижский залив — это мешок, горловину которого перекрывает Моонзундский архипелаг. В какую бы сторону ни понесло неуправляемую лоханку, шансы наткнуться на землю велики, примерно восемь из десяти. Значит, надо сосредоточиться на том, чтобы удержаться в лодке, а в остальном положиться на фортуну.
…Шторм оказался затяжным. Касаткин потерял счет времени и, хоть был закоренелым атеистом, про себя молил небеса, чтобы все поскорее закончилось.
Во второй половине дня ветер начал стихать, море понемногу успокаивалось, и бешеная свистопляска подошла к концу. Алексей отпустил Анку, которую крепко обнимал, и, распрямившись, огляделся.
Кругом было сплошное море, рваное, клочковатое, с грязно-белыми барашками. Ни единого признака суши.
Он вспомнил о Неймане, обернулся.
— Вы целы?
Нейман распластался на мокром диванчике в позе умирающего и был бледен как известка.
— Мне плохо… т-тошнит-т…
— Это пройдет, — уверил его Касаткин. — Как, по-вашему, где мы находимся?
— Не знаю… Нас могло занести куда угодно…
Определить координаты без соответствующих приборов было невозможно. Алексею отчего-то казалось, что несло их на северо-запад. В таком случае может статься, что Моонзунд сейчас ближе, чем побережье материка. Если продолжать движение в том же направлении, ориентируясь по компасу, возможно, к ночи они дошлепают до какого-нибудь Сааремаа или другого острова.
Но как двигаться? Мотор не работает, весел нет. Лодка плывет по воле волн, и пассажиры никоим образом не могут на нее повлиять.
Воды в корпус набралось по колено, «Прогресс» сидел глубоко и, будь у него менее совершенная конструкция, давно бы уже затонул. Анке удалось сберечь черпак, и она снова принялась за дело. Касаткин снял рубашку и выжал за борт. Остальная одежда тоже промокла насквозь, но разоблачаться догола он не стал, обсохнет как-нибудь.
Шторм улегся, как будто его и не было. Тучи рассеялись, и под лучами склонившегося к западу солнца поверхность моря безмятежно посверкивала. Ничто не напоминало о недавней стихии. Вновь появились чайки, они парили в лазури и гортанно вопили.
Касаткин посмотрел на компас. «Прогресс» медленно плыл на запад. Если до темноты они никуда не пристанут, будет плохо. В заливе-мешке, насколько помнил Алексей, имеется прореха — Ирбенский пролив, отделяющий архипелаг Моонзунд от континента. Ширина пролива — километров тридцать, бутылочным горлышком не назовешь. Проскочить его впотьмах — проще простого.
Повлиять на ход событий они пока не могли. Разумнее было набраться терпения и ждать. В заливе оживленное судоходство, кто-нибудь их заметит и подберет.
Настроив себя на благополучный исход, Касаткин предложил поужинать. Нейман, охая, ответил, что не в состоянии даже думать о еде. Алексей разлепил отсыревшую газету и разложил на сиденьях остатки провизии: четверть палки копченой колбасы, три плавленых сырка, два сваренных вкрутую яйца. Не бог весть что, но для подкрепления сил сгодится.
Анка, намахавшись черпаком, не заставила себя упрашивать, и они вдвоем прикончили половину остававшихся припасов. Доели бы и всё, но Касаткин, взявший на себя обязанности командира, сказал, что надо приберечь что-нибудь на завтра. Неизвестно, насколько растянется их одиссея, а запас продовольствия пополнить негде. Они даже рыболовные принадлежности с собой не взяли.
Около семи часов вечера зашло солнце. Алексей включил вмонтированные в лодку лампочки. Света они давали немного и не пробивали тьму дальше, чем на несколько метров. Если и появится где-то сбоку берег, с таким освещением его никто не разглядит.
Он решил всю ночь дежурить и смотреть в оба. Правильнее было бы, конечно, распределить вахты, выделить каждому часа по четыре, чтобы не притуплялась бдительность, однако Нейман заявил, что болен и высидеть четыре часа — это выше его сил. А напрягать Анку Касаткин не захотел. Разложил сиденья, превратив их в подобие кровати (еще одно конструктивное преимущество «Прогресса»), и предложил спутникам лечь поспать.
Нейман растянулся вдоль борта и захрапел. Не мешали ему ни мокрая одежда, ни покачивание лодки. Анка прикорнула на корме, но не спала, выразив желание нести вахту вместе с Алексеем. До полуночи они перешептывались, обсуждали положение.
Касаткин задавался вопросом, можно ли починить мотор. Анка, обладавшая инженерными навыками, сказала, что на плаву и без инструментов ремонтом заниматься бесполезно. Надо в любом случае выбираться на берег.
— Выберемся! — Алексей был в этом убежден. — Мы же не в Тихом океане…
Ночь прошла, но ничего не изменилось. По-прежнему в пределах видимости была только вода. Касаткин производил в уме расчеты и приходил к безрадостным выводам. Поперечник Рижского залива — километров сто сорок. В каком бы направлении они ни дрейфовали, их бы уже давно прибило к побережью. Раз побережья нет, стало быть, свершилось то, чего он опасался: они проскочили Ирбенский пролив, где в годы Первой мировой произошло так много сражений, и движутся в нейтральные воды.
— Если мы не поменяем курс, окажемся в Швеции, — оповестил он Анку и Неймана за скудным завтраком.
Ну не смешно ли? Второй раз за два месяца он попадет за границу, сам того не желая. Просто карма, как обозначил бы это явление Анкин собрат по рок-цеху Гуру, сдвинутый на восточных духовных учениях.
— Я не могу в Швецию! — запротестовал Нейман, подавившись вареным яйцом. — Меня и т-так неблагонадежным признали. Если я нелегально покину т-терит-торию СССР, меня посадят-т!
— Сначала вас надо будет вернуть домой, — заметил Касаткин. — Но если вам что-то не нравится — пожалуйста. Поворачивайте куда хотите.
Поиздевался. Обиженный Нейман дожевал яйцо и уставился на необозримые морские просторы.
Еды осталось на один легкий перекус, и почти кончилось питье. Они взяли с собой термос с чаем и две бутылки лимонада «Арго». Чай был выпит еще вчера, а одна бутылка разбилась в шторм.
Алексей обшарил всю лодку от носа до кормы, нашел кучу всякой бесполезной дребедени, вроде справочника по семафорной азбуке и огнетушителя, но предметов, которые могли бы действительно пригодиться, не было.
В открытом море, не в пример прибрежным водам, повеяло студеностью. Тут и летом не должно быть жарко, а осенью и подавно. Касаткин похвалил себя за то, что в кои-то веки проявил предусмотрительность и уговорил Анку захватить теплые куртки. В них и облачились. Нейман в своем тонком прогулочном костюмчике мерз и кутался в тент.
К середине дня солнце пригрело. Настроение, однако, не улучшилось. Касаткин вспомнил, что сегодня вторник, завтра в десять утра Клочков ждет его вместе с командой на тренировку перед ответственной игрой. А Леша Касаткин за сотни километров от Ленинграда болтается посреди бескрайней водной равнины и не ведает, выпадет ли ему удача ступить еще раз на земную твердь.
День тянулся бесконечно. Сидя в челноке, который вчера еще казался достаточно просторным, а сегодня буквально сдавливал своими бортами, Алексей извелся, не зная, чем себя занять. Не рыбу же голыми руками ловить.
Анка поминутно вставала, опершись на раму ветрового стекла, и осматривала пространство. Однообразная картина не нарушалась ничем. Хоть бы теплоходный дымок появился или парус рыбацкой шаланды… Но нет, повсюду виднелось только шелковое покрывало моря, по которому иногда шла мелкая рябь. После вчерашнего шторма стоял мертвый штиль, и эта неподвижность на воде и в воздухе выводила Касаткина из себя…
Нейман стенал и предсказывал, что вот-вот объявятся пограничные катера, возьмут лодку на абордаж, а всех пассажиров, как нарушителей границы, отправят без суда и следствия в бездонную пучину. Касаткину надоело слушать эти причитания, и, наплевав на вежливость, он велел Нейману заткнуться.
Солнце уже клонилось к закату, когда Анка, в очередной раз оглядев море, вдруг воскликнула, совсем как впередсмотрящий на каравелле Колумба:
— Земля! — и указала рукой на темное пятнышко, видневшееся вдали.
Касаткин напряг зрение. Нейман тоже подхватился, сбросил с себя тент, завертел головой.
И верно: впереди, именно там, куда несло «Прогресс», на серо-голубом фоне проступала суша. Это не мог быть оптический обман, Касаткин рассмотрел деревья, выглядевшие отсюда как маленькие щетинки.
Примерно через час пятнышко увеличилось и превратилось в остров, поросший лесом. Над кронами не виднелось строений, и Алексей решил уже, что он необитаем, но увидел натянутое меж стволов белое полотнище, хорошо заметное на желтеющей листве.
Он указал на него Анке и Нейману.
— Как сигнал, да?
Прошло еще не менее полутора часов, прежде чем «Прогресс» ткнулся носом в песчаную отмель. Все на лодке гадали, принесет ли им эта высадка спасение, или они из горе-мореплавателей превратятся в Робинзонов. Последнее, впрочем, было предпочтительнее первого. Коли на этом пятачке есть лес, значит, и какие-нибудь животные водятся. Возможно, еще не отошли грибы, так что пропитание найдется. Но для начала нужно выяснить, есть ли здесь люди.
Касаткин подошел к белому полотнищу и потрогал его. Полотно было гладким и прочным, от него отходили стропы, которыми оно и крепилось к деревьям.
— Это парашют!
— Откуда он взялся? — недоумевала Анка.
Нейман, одержимый мрачными предчувствиями, высказал предположение, что на остров высадились диверсанты, которые готовят отсюда вылазку на Советский Союз. Касаткин заметил, что глупо высаживаться так далеко от мест, где собираешься устраивать диверсию. Да и парашют всего один. Какая-то уж очень малочисленная группа получается.
Анка первой приметила тропинку, ведущую от берега в глубь леса.
— Следы свежие, видите?
— Почему свежие?
— Ну как же! — Она разворошила пальцами примятую траву. — Стебель сломан совсем недавно, еще не завял…
Вот кто настоящий следопыт! Касаткин в очередной раз подивился ее наблюдательности.
— Тогда пойдем по этой тропинке. Поищем хозяев острова.
— Я бы предпочел с ними не вст-тречаться, — проговорил Нейман.
— А если они помогут нам выбраться отсюда?
Они пошли по тропинке. Березы, осины и сосны, из которых состоял лес, теснились, их ветви смыкались над головами, приходилось нагибаться, чтобы пройти под ними.
Путь оказался недолгим. Минут через десять лес поредел и уступил место равнине, покрытой низким жухлым кустарником. Посреди этой равнины стоял, накренясь на левое крыло, самолетик длиною чуть больше десяти метров и высотой четыре с половиной. На фюзеляже алела широкая продольная полоса, над которой значилось: «СССР–82650». Два трехлопастных винта застыли в неподвижности.
Алексей уже все понял, но едва раскрыл рот, чтобы поделиться своими догадками, как из рощицы, видневшейся на другом краю равнины, вышел человек в летном комбинезоне, бородатый, с длинными спутавшимися волосами и наставил на пришельцев пистолет.
— Кто такие?
Он произнес это и осекся, прикипев взглядом к Анке. А она негромко вскрикнула, сорвалась с места, не обращая внимания на пистолет, подбежала к человеку в комбинезоне, обняла его и расплакалась.
В перестрелке с бандитами, пытавшимися захватить золото, летчик Ягелев не пострадал. А вот его самолету досталось. Левый двигатель загорелся, пришлось его выключить и тянуть, сколько было возможно, на одном моторе. Ягелев планировал долететь до Калининграда, потому и взял курс на юг. Однако в прибрежной зоне «пчелка» попала в надвинувшийся с моря ураган. Ее подхватило ветром и понесло совсем не туда, куда хотелось пилоту.
Рация не работала, ее вывел из строя сообщник Панкера во время нападения. Он же разбил и навигационные приборы. Ягелев ориентировался по солнцу, но оно скрылось за тучами. В условиях практически нулевой видимости он не знал, куда лететь. Миниатюрный «Ан» прыгал на воздушных ухабах, а когда ураган стих, была уже ночь. Ягелев продолжал лететь вслепую, сесть было некуда — под крыльями расстилалось море. Он снизился до минимума, чтобы не пропустить землю.
Горючее почти иссякло, когда подвернулся остров. Не имея выбора, Ягелев посадил самолет на равнину, где он с той поры и стоял, зарастая травой. Улететь отсюда возможности не было, топлива хватило бы километров на пятьдесят, а Ягелев даже не представлял, где находится и есть ли поблизости другие земли.
Островок оказался лилипутским: километра три в длину и полтора в ширину. Ягелев в первые же дни исходил его вдоль и поперек. Обычно на таких ненаселенных островах, которых на Балтике было немало, ставили маяки, но этот выглядел совсем заброшенным. За три месяца своего заточения Ягелев нашел единственное указание на то, что сюда когда-то заглядывали люди: это была порядком заржавленная банка из-под латвийских шпрот. Очевидно, несколько лет назад заплывали рыболовы или незадачливых любителей водного туризма занесло непогодой.
У Ягелева теплилась надежда, что мимо островка будут проходить пограничные корабли, поэтому он соорудил приметный знак из парашютного полотнища. Каждый день обходил островок по периметру, всматривался в морскую даль со всех берегов, но никто не показывался.
Понимая, что ожидание может быть долгим, он стал обживаться. Соорудил из веток и лапника что-то вроде хижины, в ней устроил лежанку, накрыл ее куском парашюта, снаружи сложил из камней очаг. У него была зажигалка, а для розжига он использовал остатки самолетной горючки. Вылетая из лагеря геологов, он не взял с собой провизию, рассчитывая через два часа быть в Ленинграде. Но на острове водились зайцы, обитали птицы, и Ягелев охотился на них со служебным пистолетом. Патроны расходовал бережно и вскоре научился ставить силки. Так и выживал. На его счастье, отыскался родник, исправно снабжавший обитателей островка пресной водой.
Пока стояло лето, можно было особенно не беспокоиться. Но с приближением зимы невольный отшельник все чаще стал задумываться о том, как пережить холода. Все же не тропики, рано или поздно выпадет снег, ударят морозы, и хижина из веток уже не спасет…
— Так что вы прибыли вовремя, — подвел он черту под своим удивительным рассказом.
Они сидели у самодельного камелька, на бревне, заменявшем скамью, и ели жареную зайчатину. Она оказалась вкусной, с дымком, разве что без соли.
— Чего нет, того нет, — развел руками Ягелев. — Пробовал из морской воды выпаривать, но не получилось.
— Вы прямо как капитан Грант! — восхитился Касаткин. — Можно целый роман написать об этом приключении!
— Цензура не пропустит. О моем полете ни одна живая душа не должна была знать. А то, что меня к черту на рога закинуло, это вообще за гранью… Товарищи из Комитета еще себя покажут.
Нормальный он оказался мужик, свойский. Касаткин быстро с ним сошелся, болтали, как старые друзья, хоть и с солидной разницей в возрасте.
Анка большей частью молчала, не сводя глаз с отца. Касаткин понимал: ее переполняет счастье, такое огромное, что вытеснило все мысли и слова. Ей необходимо время, чтобы прийти в себя и свыкнуться с мыслью, что ее желание, превратившееся почти в химеру, внезапно сбылось.
Практичный Нейман, обгладывая заячью лапку, прочавкал:
— А золот-то? Золот-то вы сохранили?
— А как же! Я за него отвечаю.
Ягелев отодвинул хвойные метелки, загораживавшие вход в хижину, и показал стоявший внутри металлический ящик.
— Сколько же его т-там?
— Пятнадцать килограммов.
— Вот-т эт-то да! Да вы наст-тоящий падишах!
Ягелев усмехнулся.
— Золото государственное. А если бы было мое, я бы его с радостью на пару новых ботинок обменял. Мои прохудились совсем…
После обеда он отправился на берег, чтобы осмотреть лодку. Его сопровождали Алексей с Анкой. Ягелев пока не спрашивал, какие между ними отношения, он был занят заботами более насущными. Касаткин решил его не отвлекать, успеется.
Поломка в лодочном моторе была пустячной. На самолете нашлись инструменты, и уже через полчаса двигатель заработал.
— Жаль, что придется «пчелку» бросить, — вздохнул Ягелев, — но нам ее отсюда не вытащить. Ничего, потом приедут, заберут. Сейчас главное нам самим до людей добраться.
Отплытие назначили на следующее утро. С первыми лучами солнца погрузили золото на «Прогресс», в багажный отсек, предварительно выбросив оттуда все содержимое. Мест в кокпите хватало как раз на четверых. Ягелев взял с собой еще документы, оружие и аптечку, прочее осталось в самолете.
Касаткин готов был уступить кресло рулевого, но Ягелев сказал:
— Я воздушный извозчик, мне по воде несподручно, так что давай ты… — И прибавил с видом философа: — Куда ж нам плыть?
Поплыли они строго на восток, надеясь кратчайшим маршрутом достичь Латвии. Плыли весь день, а потом повстречали прогулочный теплоход, который вез отдыхающих из Риги в Клайпеду. Он и доставил их на континент.