Голоса над мной были такими тихими, что сначала я их не услышала. Я проваливалась в сон и выныривала из него, видя, как свет факелов отражается в окровавленных глазах Лангнатина, как крылья малыша не расправляются, и, сильнее всего остального, я снова и снова видела огромные синие глаза Веллинтрис. Близнецокровная. Почему? Тьма прижималась к изнанке моих закрытых век — а потом свет. Новые запахи сморщили мне нос: резкие, землистые. Тело казалось невероятно тяжёлым.

В следующий раз, когда я услышала шёпот, мне удалось разобрать отдельные слова.

— Не можем оставаться…

Мужской голос.

— …из-за тебя. Женщина, наверное.

— Нет.

— А что с ним?

— Она прервала обряд.

— Она спасла его.

Они замолчали — или, по крайней мере, я перестала их слышать. Эта короткая попытка слушать меня истощила, и я снова провалилась в беспокойный сон.

На этот раз я думала только о Драконьем Принце. Там, в грязи, под небом Госсамира, он не выглядел неуместным.

Мне приснилось, что на этот раз волк не сворачивает. Мы несёмся прямо на него, прыгаем, когда выпускают стрелу, и Тень раскрывает пасть для смертельного укуса. Стрела прошивает верхнюю челюсть моей тени, срезая морду, и кровь разлетается повсюду, пока всё, что я вижу, не становится красным.

Красные руки, красная шерсть, красные глаза.

Когда я очнулась, боль была резкой и настойчивой, а горло пересохло. Я открыла глаза — и тут же зажмурилась. Даже сквозь каменные стены свет был слишком ярким, цвета — слишком насыщенными. Я коснулась рукой горла и упёрлась ладонями в мягкую поверхность подо мной, приподнимаясь.

Я застонала, когда нога потянула ткань, и попыталась снова открыть глаза.

— Тише.

Я резко повернула голову на звук и несколько раз моргнула. В углу на меня смотрел мужчина из-под копны белых волос. Другой сидел рядом со мной. Вокруг были сложены мягкие речные камни, на полу — спутанный камыш. Одна из башен Сыновей. Я перевела взгляд на женщину рядом со мной, узнавая её как говорившую. Она ахнула.

Ивон. Она сняла пальто, и тёмные племенные узоры покрывали её руки, под глазами были размазаны тёмно-фиолетовые полосы, а волосы заплетены туже обычного. Спина её была напряжена, палец постукивал по колену. Она смотрела на моё лицо со смесью благоговения и потрясения.

Я вздрогнула, когда что-то коснулось моего бока — тёплое, живое. Оно издало тихий звук и потёрлось носом о мою левую руку.

Проснулась?

Сердце пропустило удар, когда я это услышала. Слово было трудно описать — неуверенное, тихое в моей голове. Проба, вопрос. Он вообще понимал, что говорит со мной, или просто разговаривал сам с собой?

Я посмотрела вниз на существо, свернувшееся у моих рёбер. Светло-серый живот переходил в пыльно-барвинковую спину. Его плоть не была покрыта затвердевшими чешуями — только участки более жёсткой кожи вдоль позвоночника и мелкая зернистость над крошечным носом. Он выдохнул, узкая грудь быстро поднялась и опустилась, и он потянулся, тонкая кожа крыла отливала тёплой сиренью.

Я опустила руку и провела пальцем по его боку. Он издал тихий, кашляющий звук, и его передние коготки разжались, а потом сжались вокруг моего пальца. В одно мгновение он завладел всем моим сердцем.

— Он здоров?

— Похоже, да. Он от тебя не отойдёт, — голос Ивон был почти шёпотом. — А вот ты, по нашим меркам, не очень.

Я прокрутила правое плечо, глубоко вдохнула, разогнула пальцы, потом локоть. Боль была, но, похоже, я ничего не сломала в руке. Это облегчение меркло на фоне нарастающего жара в ноге.

Я посмотрела на Ивон.

— Насколько всё плохо с ногой?

Ивон поморщилась.

— Рана глубокая. Нога со временем заживёт. Но ты потеряла много крови.

Я уставилась в рассветный свет, и желудок громко заурчал.

— Я была без сознания всю ночь?

Ивон покачала головой.

— Четыре дня.

Четыре? — я показала знаком. Вот откуда этот голод.

Она кивнула, а Сын в углу издал странный звук. Я заметила, как он с неприязнью следит за моими руками. Я опустила их на колени, но он уже сверлил взглядом Ивон.

— Почему ты не сказала мне, что Сыновья — это Братья? — тихо спросила я.

Ивон бросила настороженный взгляд на Сына, и тот дёрнулся от моего вопроса. Он выдохнул через нос, ноздри раздулись, как у Веллинтрис прошлой ночью. Потом он быстро показал знаки Ивон. Я уловила несколько существительных. Судьба. Неправильно. Быстро. Плохо.

Затем он показал, чтобы она вышла наружу. Она ответила, что ей нужно заново наложить мне лекарство. Он сделал жест упрёка.

— Что происходит? — спросила я Ивон.

— Сынам не нравится, как Братство навязывает вам ваши Судьбы, — сказала она, и я поняла, что это огромное преуменьшение. — Мы нашли тебя на грани смерти. Я сказала им, кто ты, и попросила укрыть тебя.

— Ты им сказала? — спросила я, и чувство предательства полоснуло мне живот. Я не хотела снова быть Лунно-Касаемой девочкой и уж точно не представляла, что какофа примут в их тайный орден.

— Чтобы защитить тебя, — ответила она. — Сыновья не убьют другого Сына.

Я дала этим словам осесть, сидя в тишине.

— Думаю, — показала я знаком.

Сын снова издал тот звук. Я посмотрела на него прищурившись.

— Он знает нашу речь, — сказала Ивон. — Они злятся.

— А, — ответила я.

Я поморщилась, беззвучно извиняясь перед Ивон. Она учила меня, менялась со мной, вводила в тайны леса. А теперь она спасла мне жизнь. Я жива благодаря ей — и всё равно приношу ей новые неприятности.

Сын снова жестом велел Ивон уйти, его щёки налились румянцем. Я узнала знаки «какоф» и «шум», но всё остальное он показывал так быстро, что у меня разболелась голова. Всё вокруг казалось слишком ярким, цвета — искажёнными и чрезмерно насыщенными. Свет в комнате был тусклым, и всё же я видела всё с поразительной чёткостью. Голова пульсировала, и я закрыла глаза, когда Сын вылетел из комнаты. Ну, настолько, насколько вообще можно вылететь без звука.

— Мне нужно уйти, — сказала Ивон, поднимаясь. — Рядом с тобой есть вода и хлеб, мы накормили дракончика личинками. Там же лекарство. Нанеси его, если хватит сил.

— Спасибо, — сказала я. Я снова открыла глаза и коснулась её руки. Ивон напряглась. Я почувствовала её страх и беспокойство — и поняла, что это первый раз, когда я коснулась её кожи без перчаток. Я прошептала, почти беззвучно:

— Я не хочу остаться здесь в ловушке.

Ивон выдохнула.

— Они отправят тебя прочь, прежде чем ты даже сможешь ходить.

Я сглотнула.

— Они не заставят меня остаться?

Она опустилась на колени и коснулась моих волос, вытягивая к себе прядь, потемневшую от грязи.

— Они не позволят тебе остаться. Будь благодарна, что они не казнят тебя. Это место для Сыновей. Теперь, когда ты очнулась, они не поверят, что ты одна из них.

Я моргнула, когда зрение снова поплыло.

— Я не понимаю.

— Я не знаю, как ты сделала это так быстро. Может, она помогла. Но теперь на тебе нет ничего, что отмечало бы тебя как Сына.

Я показала знак недоумения, и Ивон вздохнула.

— Твои глаза, девочка. Они синие.

У меня скрутило живот, и я тут же посмотрела на крошечного дракона, спящего рядом. В памяти всплыло его неуверенное, тихое слово.

Ивон одарила меня самой мягкой улыбкой.

— Ярко-драконьего синего.

Мы были связаны. Мы были связаны.

После того как я выпила больше воды, чем когда-либо в жизни, я наконец осмелилась взглянуть на свою ногу.

Зрелище оказалось хуже, чем я была готова вынести. К счастью, почернение вокруг раны было остатками припарки из толчёных листьев глидлесс, домила и ашрафа, а не гнилью. Когда я израсходовала оставшуюся воду, смывая её, я смогла смотреть на ногу без тошноты. Стрелы уже не было, и из раны ничего не сочилось — ничего, что указывало бы на заражение. Она была тёплой на ощупь, двигать ею было больно, но заживёт. Вполне.

Это выглядело куда лучше, чем должно было выглядеть спустя четыре дня, и я поймала себя на мысли, не солгала ли Ивон о том, сколько времени прошло. Хотя я не могла придумать, зачем бы ей это делать.

Когда я снова наложила мазь из растёртых листьев, я опустила взгляд на своего маленького подопечного.

Связан со мной. Уже.

Я не могла отвести от него глаз. Меня поразило, насколько сильно я хочу его защитить.

Каким-то образом я знала — это сделала Веллинтрис. Когда я взяла на себя смелость помочь ей, она, должно быть, что-то совершила, дала мне способ, которым заставила меня заботиться о её ребёнке. Передала мне свою материнскую связь.

Я тосковала по Сету, зная, как бы он был очарован всем этим. Он бы бросился в исследования, перелистывая всё, что известно о драконьей связи. Но я была здесь, в Госсамире, с раненой ногой и младенцем-драконом.

И я совершенно не знала, что делаю.

Я подняла малыша и уложила его себе на колени. От крошечного хвоста до розового кончика носа он был едва длиннее моего предплечья. Он свернулся плотным клубком у меня, согревая, пока я проводила пальцем по его спине.

Я не имела ни малейшего понятия, как сохранить это существо в живых.

Я когда-то думала, что такое может случиться. Даже надеялась на это: моя разменная монета с Судьбой. Связать себя с сапфировым драконом — значит стать тем, от чего Лангнатин не сможет отказаться. Он не может позволить существовать всаднику с привязанным драконом, которого он не контролирует. Но того, на ком можно жениться? Ещё одно оружие в его арсенале, ещё одна драгоценность Видариума? Вот оно, его древнее оружие — в моих руках. Эта связь была моим пропуском в замок.

И всё же, глядя на этот тёплый комок плоти, я не могла даже представить его оружием.

Снаружи каменной башни донёсся приглушённый ропот. Настолько редкой была речь говорящих эуфонов, что я, прижимая спящего малыша к животу, надела пальто и сапоги.

Каждое движение я делала как можно тише. Сидя, я была совершенно неслышна. Как учила Ивон, я обмотала шнурки сапог вокруг штанины, чтобы ткань не шуршала.

Поднимаясь, я задержала дыхание, чтобы не вырвался шипящий выдох. Боль была сильной, но не той сокрушительной, какой должна была быть. Нога была скованной, на неё не хотелось опираться, но по уровню дискомфорта я бы решила, что ране уже две недели. Я подстроила движения под хромоту, из-за чего шаги стали тяжелее, чем учила Ивон. И всё же я добралась до двери, и бормотание усилилось до почти различимых слов. Я не осмелилась опереться о камень, удерживая раненую ногу согнутой перед собой, кончиком ботинка едва касаясь топкой земли.

Я высунулась — и не увидела их. Но мне и не нужны были глаза: звук выдавал их так же ясно, как и следы. Я прищурилась на серое небо. Рассвет был плоским, затянутым белыми облаками. Пока мои шаги не будут услышаны, тени не выдадут моего присутствия. Я скользнула к каменной башне в нескольких футах от этой.

Эргрин славился дождями, и, пока я была без сознания, здесь явно лило как из ведра. До Танмера оставалась, должно быть, неделя, и я задумалась, где окажусь, когда он наступит.

Низкий мужской голос пробурчал:

— Она жива.

Голос Ивон вернулся — лёгкий, почти растворяющийся в ветре:

— Она связана с ребёнком Веллинтрис.

— Уже? — в его голосе прозвучало удивление. — Это необычно.

— Я говорю тебе, она одна из вас. Я видела её.

— У неё тёмные волосы, синие глаза. И она женщина, — в его голосе было то же презрение, которое я слышала всю жизнь. — Какие у тебя доказательства?

— Оставь её здесь, и ты увидишь правду её волос. Ты увидишь луну в глазах дракона.

Мужчина не был убеждён:

— Есть природные способы лишить волосы цвета. А дракон не откроет глаза ещё несколько недель.

— Она — дочь Амуны, — сказала Ивон. — Клянусь циклом, своим местом в племени. Я видела её на Ивенфолде.

— Не говори об этом неестественном месте. Там Сынов привязывают к нелогичным Судьбам, они ничего не знают ни о терпении, ни об открытии.

— Она была там.

— Это было три спана назад. Откуда тебе знать наверняка?

Ивон замолчала, и мне показалось, что я слышу её гнев в самой тишине.

— Девушка необычная, — наконец уступил он, и в голосе прозвучало сомнение. — Я не понимаю, почему за ней следует волк и почему с ней связался дракон. Но в ней нет ничего лунного.

— У неё были белые глаза, — сказала Ивон.

— Как скажешь. Сейчас мы этого не видим.

— Ты не приютишь её?

— Мы уже сделали это, — снова отмахнулся он. — Мы сохранили какофу жизнь.

— И это всё, что ты готов ей дать? Она предсказана. Лунная Мать стоит перед тобой, а ты выгонишь её.

Лунная Мать. За всё время, что Ивон проговаривалась за последние спаны, я была уверена: эти два слова вместе я слышу впервые. Я не могла даже предположить, что они значат, кроме как нечто из веры их племени. Сет бы знал — он обожал мифы.

Не это ли объясняло странность Ивон в тот день? Она решила, что раз я ещё не Сломленная, значит, я — Лунная Мать? Может, так у них называли женский вариант Сына?

— Более вероятно, — парировал он, — что эта загорелая девчонка — истинная дочь Амуны, или что она тебя обманула? Ты, должно быть, рассказала ей о Лунной Матери, которая знает наши пути и едина с его созданиями. — Я услышала шаг, едва заметное шуршание по камышу. — В её глазах нет луны.

Моя нога горела, пока я стояла совершенно неподвижно. Я не могла удерживать это положение вечно, и стоило моему малышу проснуться — они услышат его писк.

Голос Ивон поднялся — всё ещё тихий, но я знала достаточно, чтобы понять: она в ярости.

— Луна была там ещё вчера.

— Удобно, что её глаза изменились именно тогда, когда ты привела её к нам.

Ивон цокнула языком. Такой бессмысленный для эуфонов звук мог означать только одно — пылающую ярость.

— Ты называешь меня лгуньей?

— Она воспользовалась твоей заблудшей дочерью и твоей добротой, — мягко ответил он, с сожалением в голосе. — А теперь использовала твоё гостеприимство, чтобы украсть дитя Веллинтрис.

Я с трудом сдержала собственное фырканье. Всё, что я знала об их обычаях, было тем, что они показывали миру. Быть Лунно-Касаемой в этом лесу — значило быть оставленной умирать. Зачем бы мне когда-либо на это претендовать? Он ставил меня в один ряд с Драконьим Принцем. С браконьером.

— Она спасла этого дракона от какофов.

— Она — какоф.

И на этом всё. Этого было достаточно. Они никогда не поверят моему слову. Я могла бы прожить ещё пять спанов в их лесу, выучить имена всех птиц — и всё равно навсегда осталась бы чужой.

— С этим покончено, Ивон. Это не первый раз, когда ты решила, что нашла Лунную Мать. Мы простим твоё учение, — он сделал паузу. — Но девчонке здесь не место.

Я не вышла к ним и не прочистила горло. Я просто заговорила обычным голосом, зная, что они услышат:

— Всё в порядке, Ивон. Я уйду, как они хотят.

Ивон и Сын вышли из-за каменной башни. Он уставился на меня с удивлением. Да, подумала я, прищурившись на него. Я тоже умею быть тихой. Даже если тихой — по-какофски.

Ивон подошла ко мне и кивнула:

— Прости. Они не позволят тебе остаться.

Я чуть сместила вес и поморщилась.

— Ты и так защищала меня достаточно.

Сын смотрел на меня, его белые волосы были стянуты в хвост.

— Мы не убьём тебя, какофская девчонка. Если убить тебя сейчас, наверняка погибнет и дитя. Но запомни: ты не друг Госсамиру.

— Я понимаю, — холодно ответила я. — Спасибо за исцеление.

Его губы сжались.

— Ты приобрела многое, что тебе не принадлежит. Уходи из Госсамира сейчас же.

Ивон поморщилась, а я покачала головой. Я не хотела, чтобы она рисковала собой ещё больше, чем уже сделала ради меня.

Я проковыляла вперёд один тихий шаг, переложив спящий свёрток так, чтобы он оказался у моего плеча. Он потянулся и выдохнул тёплый воздух мне в шею.

Потом я снова повернулась к Сыну — его губа была скривлена от отвращения, когда он смотрел на мою ногу.

— Я не считаю себя тем, чем меня назвала Ивон, — сказала я. На этот раз я говорила и показывала знаки одновременно. — Но я люблю эти земли. Их «камни», «воду», «красоту» и «тишину». Я буду скучать по «туману на рассвете». — Я очертила руками тяжесть мглы и рождение солнца. — Я буду скучать по «снежным зайцам» и их первым шагам по первому «Домин», и по «танцующим огням» в индиговом небе. Ваш мир суров, но в нём есть «покой». И если я найду «силу», чтобы помочь вашим лесам жить и остановить Браксторна в его разграблении вашей тишины, я сделаю это.

Сын ничего не сказал, но я знала — он меня услышал, и этого было достаточно. Мы с Ивон молча смотрели друг на друга, и я понимала: это прощание. Я не знала, увижу ли её снова и сколько дней или лет пройдёт до этого, если вообще пройдёт. У них не было знака для благодарности, поэтому я просто кивнула ей, надеясь, что моя признательность написана у меня на лице.

Я повернулась к лесу, и с каждым медленным шагом нога обжигала болью. Мои слова — или движение — разбудили дракончика у моего плеча. Он уткнулся мордочкой в волосы на затылке, глаза всё ещё не открылись, и он беззубо прикусил меня своей липкой, почти улыбкой.

В голове снова прозвучал тот тихий голос.

Идти?

Да, — ответила я мысленно, проводя пальцем по его хвосту, обвившемуся вокруг моей шеи. — Нам нужно идти. Сейчас.