Я выслеживала их уже час, когда за спиной раздалось дыхание. Сначала я подумала, что это Ивон, но звук был слишком тяжёлым — даже для неё, когда она нарочно шумела.

Я замерла, а потом расслабилась, услышав характерный шорох шерсти о кору. Я нашла дерево — источник его неуклюжего укрытия — и серебристый мех за ним. Это был он. Тень моих шагов. Его хромота исчезла, но бледно-серая полоса на правом боку всё ещё была на месте.

Я подождала, пока он выйдет из-за ствола, и когда это случилось, мы уставились друг на друга. Медленно я опустила голову. Через мгновение он фыркнул.

С тех пор как я коснулась его лапы, я решила, что он, похоже, не заинтересован в том, чтобы меня убить. В Домин я была бы куда осторожнее. В его глубине волки голодали — достаточно, чтобы тревожить племена. Они бесчисленное количество раз воровали еду, которую я оставляла снаружи, и во время моего второго Домина только отчаянная возня с факелом спасла меня от того, чтобы стать их следующей добычей.

Но этот волк выглядел довольным — крепкий, откормленный удачным сезоном охоты. Я никогда не пыталась приручить зверя и не бросала ему костей. Прогнать его было нельзя — это создало бы слишком много шума и могло привлечь Сынов. Я не могла рисковать, потеряв их. Мне оставалось лишь надеяться, что моя «тень» сумеет быть достаточно тихой, чтобы не выдать нас обоих.

Почему он следовал за мной, я не знала. Эргрин был вихрем огней и поисков, и, если бы я была хоть немного менее измотана, я, возможно, задумалась бы об этом глубже.

Повернувшись обратно, я увидела, как последний из Сынов исчез из виду, зелёный плащ волочился по грязи. Как и прежде, я выждала несколько вдохов, прежде чем двинуться следом, подходя ровно настолько, чтобы видеть последних нескольких мужчин — и лишь настолько, чтобы знать их направление. После пяти лет ожидания это было изнурительным, последним упражнением в терпении. Моё спасение и избавление от Лангнатина.

У меня не было плана на тот момент, когда мы доберёмся до неё. Без доступа к тем же исследованиям, которые были бы у меня на Ивенфолде, я не знала, сколько времени занимает вылупление яйца после начала процесса и как вообще происходит связь.

В памяти у меня хранились обрывки драконьих преданий и фрагменты их биологии, которые я выучила к Церемонии Судьбы. Сейчас от них было мало толку. Дракон, оставленный в дикой природе, обычно привязывается к своей матери — если она выживает достаточно долго, чтобы заботиться о нём. Но рождённые рядом с людьми могли привязываться к своему основному опекуну. Из-за естественной магии драконов и отсутствия врождённой магии у большинства людей эти связи тянули их друг к другу, соединяя небольшие элементы физиологии — например, изменения цвета глаз. Насколько я читала, процесс связи занимал недели или месяцы. Точный момент и способ его достижения казались, в лучшем случае, туманными.

Виверны — другой вид, хотя и из той же семьи, что и драконы, — тоже могли в какой-то степени устанавливать связь. Я знала лишь слухи. Если молодой дракон мог пережить смерть связанного с ним человека — его сила тела и духа позволяла вынести эту боль, — то виверны никогда. Они были проще разумом и природой, а также куда меньше. Если умирал их всадник, умирали и они. Один бард пел о падающих звёздах зелёного и золотого цвета в битве, когда я ехала к Лавенделлу с Эрсиммоном и Сетом. Но как всё это работало на практике, я понятия не имела. Питомник виверн Земель Зрения в Видариуме ревностно охранял этот процесс — вместе со всеми его результатами. Если я и читала что-то, вышедшее из Видариума, то, скорее всего, это была не более чем пропаганда об их тревожно растущем «флоте».

Закат истёк в сумерки, и Сыны остановились.

Мы находились на северо-западе Госсамира, чуть правее реки Рамелон и всего в дне пути от окраин Селладора. Я оглядывалась через плечо чаще обычного, понимая, что казармы Лангнатина могут быть совсем неподалёку.

Выбор места был продуманным. Тан Ивэнгор управлял Селладором, и когда Ивон говорила о нём, в её голосе появлялась непривычная для неё ядовитая оживлённость. По всем рассказам, тан был слишком уж готов торговать с какофами и даже, поговаривали, принимал у себя знать Триады. Не так уж сложно представить, что Ивэнгор закрыл бы глаза и на присутствие Лангнатина. Почему Оденор это позволял, я не знала.

Из всех мест для приземления Веллинтрис выбрала порог Драконьего Принца.

Я прислонилась к дереву, глядя на затылки этих мужчин с белыми головами — зрелище почти такое же привычное для меня теперь, каким оно было пять лет назад.

Низкий рёв — звук бедствия, прокатившийся по деревьям.

Глубокий. Древний. Драконий.

Я обошла Сынов по широкой дуге, даже когда их низкое гудение начало наполнять лес. Этот шум наверняка вскоре привлечёт какого-нибудь разведчика Земель Зрения, даже если огонь ещё не вспыхнул. Это было время, взятое взаймы.

Перешагивая через толстые корни и раздвигая жёсткие кусты, я выровняла себя между звуками Сынов и глухим, утробным рокотом существа. Осторожно я двинулась к драконьему звуку.

Тут появилась моя тень, и я не смогла сдержать тихого вздоха, когда он вышел рядом со мной, крадучись через лес так же, как и я. Он не посмотрел на меня, подстраиваясь под мой медленный шаг. Мне хотелось отогнать его, но теперь это было слишком рискованно.

И вот мы обошли с разных сторон изогнутый тис — и сердце моё загрохотало.

Веллинтрис лежала в маленькой, разорённой поляне.

Когда Скирмтольд сжёг Крыло много лет назад, я лишь мельком увидела его — он отступал по ветру, тёмным пятном на солнце, пока дым заполнял воздух. Он был далёким и, наверное, казался таким огромным лишь моему детскому воображению. Когда Чаэтор приземлилась на Ивенфолде, в моём сознании она закрепилась как размер взрослого дракона: ростом с двух людей, каждое крыло — ещё в двух.

Но Чаэтор было всего четыре или пять спанов.

Веллинтрис была куда старше.

Даже лёжа, свернувшись, она лишь намекала на свои истинные размеры. Она была высотой в трёх людей, даже лежа на боку. Сужение её хвоста, даже в самом узком месте, было толще тиса, за который я сейчас держалась. Он расширялся к шипастому концу, и когда она гудела, хвост с глухим стуком бился о землю, тёмные, кремнистые чешуи тяжело колотили по почве. По одному лишь размаху её крыльев я поняла: они должны быть в три раза больше, чем у Чаэтор.

Её огромная синевато-чёрная чешуйчатая морда тяжело дышала, когда она прижимала нос к собственному боку. Я прикинула, что могла бы лечь у самого этого носа и всё равно не дотянуться до места, где её пронзительные сапфировые глаза медленно моргали, как у змея.

Я отступила на шаг и присела, прячась за листвой, пытаясь понять, что делать дальше. Моя тень не пряталась. Он сел на краю поляны и уставился на Веллинтрис.

Разве он не чувствовал опасности, исходящей от неё? Почему не бежал, как побежала бы любая добыча при виде такого исполина?

Всё моё тело дрожало от страха, который я не могла подавить. Несмотря на все годы, что я знала: однажды, если всё пойдёт как надо, я окажусь здесь, перед Веллинтрис, — я не представляла, насколько она будет пугающей. Даже самое ленивое движение её хвоста могло бы убить меня.

Не было никакой надежды взять хоть крошку еды с её поляны — не говоря уже о том, чтобы забрать её яйцо.

Я осмотрела поляну и увидела Сынов на другой стороне. Они смотрели на дракона и тихо гудели. Они почти наверняка заметили бы меня, если бы я попыталась подползти ближе.

Веллинтрис не оглядывалась, и часть меня была уверена, что она уже знает о нашем присутствии и ей всё равно. В ней было что-то настолько чуждое, что я вполне понимала, почему эуфоны поклонялись драконам как Основателям.

Веллинтрис глубоко вдохнула, раздувая ноздри. Она уткнулась носом в землю перед собой и резко выдохнула, издав тот же низкий, блеющий звук из приоткрытой пасти. Я вздрогнула, когда её брюхо загрохотало, и она обнажила его мягкую нижнюю часть. Под серо-голубой кожей на мгновение вспыхнул слабый оранжевый свет — внутренний огонь — и тут же погас.

Дракон выдохнула и издала странный, протяжный звук, снова прижимая нос к животу и подталкивая что-то там.

Но она подталкивала не себя.

Это было яйцо.

Покрытое идеально ровными сиреневыми чешуями, оно наполовину лежало под ней. Казалось, оно весит целую тонну.

Дракон попробовала снова — втянула огромный вдох и протяжно взревела. Огонь зародился в её брюхе, согрел землю под ней — и погас. Когда она откинула крыло дальше, я поняла, что что-то очень не так.

Глубокий разрез пересекал её нижнее брюхо. С такого расстояния я не могла понять, кто или что его нанесло, но рана выглядела скверно — из неё сочилась почерневшая кровь.

Сыны переглянулись и начали подавать знаки, продолжая своё пение. Они тоже заметили. Я прищурилась, различая отдельные слова:

Ранена. Огонь. Проблема.

Но они не двинулись с места.

Вот почему Веллинтрис не могла разжечь пламя. Вот почему у них было время добраться до неё, не потревоженные какофами. Дракон была слишком сильно ранена, чтобы зажечь огонь под своим яйцом.

Веллинтрис втянула ещё один огромный вдох, проталкивая его через себя — и снова не смогла призвать пламя. Её рёв стал надрывным, и теперь я понимала его смысл. Ей было больно. Очень больно.

У меня мелькнула мысль: может, если я буду достаточно быстрой, я смогу вбежать и утащить яйцо куда-нибудь. Дракон, возможно, слишком ранена, чтобы отбиться. Но я посмотрела, как она обвивается вокруг него, и сразу поняла — Веллинтрис с радостью отдаст последний вздох, лишь бы защитить его. Судя по всему, так она и сделает — изматывая себя до предела.

Я уставилась на Сынов, моля их что-нибудь сделать. Что угодно. Это была Веллинтрис — божество для всего Госсамира. И всё же они ничего не предпринимали, пока она с трудом втягивала очередной вдох, на этот раз почти жалкий. Они только гудели и держались на расстоянии.

Тогда моя тень повернулась и посмотрела прямо на меня — пронзительным взглядом. В его глазах было что-то, чего там быть не должно. Какая-то осознанность, которой у зверя быть не могло. Сегодня в этом лесу была магия. Магия, которая тревожила меня — магия, о которой я никогда прежде не слышала. Или же я, наконец, просто сошла с ума.

Вот и всё? Великая сапфировая драконица умрёт от заражённой раны, а её последнее, холодное яйцо окаменеет в её когтях.

Без дракона за моим именем я была всего лишь девушкой, которая не могла вернуться ни в один из своих домов. А если судить по реакции Ивон, и здесь мне больше не будут рады. Мне оставалось разве что умереть прямо на этом месте — и тогда все последние пять лет не будут значить ровным счётом ничего.

Ладно, — показала я волку. — Сделаю это сама.

Моя тень лишь снова повернулась к Веллинтрис. Значит, усталость наконец сделала из меня безумную — раз я вообразила такой разум в его взгляде.

Я скрылась в лесу и вернулась через минуту с охапкой сломанных веток. Не останавливаясь думать, не позволяя себе усомниться в глупости этого поступка, я вышла прямо на поляну.

Веллинтрис тут же сдвинулась, опустив крыло на брюхо и скрыв яйцо. Она повернула голову ко мне с такой ужасающей скоростью, что я подумала — сейчас обмочусь.

Я удержалась, подошла почти вплотную — за пределы досягаемости её глухо бьющего хвоста — и уставилась прямо на неё. Я встретила её пронзительно-синие глаза, когда она выгнула шею и посмотрела на меня сверху вниз.

Сыны умолкли. Мне хотелось оглянуться, посмотреть, подают ли они знаки, собираются ли вмешаться, но я не могла отвести взгляд от огромного существа передо мной.

Драконы были гордыми созданиями, и я не стала бы оскорблять её, отводя глаза.

Как могла — с охапкой сухого дерева, уже жгущей мышцы моих рук, — я наклонилась в поклоне.

Она шумно втянула воздух, подвинув морду ко мне, когда я подняла взгляд. Она оглядела меня целиком: мои волосы, потемневшие от грязи, которую дала мне Ивон; мою одежду, болтающуюся на мне после четырёх тяжёлых сезонов подряд. А затем — мои глаза. Неизбежно белые.

Мгновение повисло, её горячее дыхание обжигало моё лицо. Вот оно. Я могла умереть прямо здесь — и никто по-настоящему даже не узнал бы моего имени, моей истории. Ничего.

Потом великая драконица отодвинулась и издала глубокий, утробный вздох.

Это было лучшее, на что я могла рассчитывать. В этом не было агрессии, и другого шанса у меня не было.

Я сделала несколько шагов вперёд и бросила ветки у края её крыла. Потом развернулась — сердце грохотало так, будто вот-вот вырвется из груди, — и исчезла обратно в лесу.

Когда я вернулась с новой охапкой, она не двинулась, лишь наблюдала, держа крыло прижатым к боку, пока я складывала ещё одну порцию дров рядом с ней.

На третьем заходе я рискнула взглянуть на Сынов. Они стояли молча, их лица были полны шока и ужаса. Что бы они ни показали друг другу и ни решили о моих действиях, я об этом не узнаю.

Даже если Веллинтрис не убьёт меня за это, эти мужчины убьют — за вмешательство в их паломничество.

Я не позволила себе остановиться и задуматься. Я просто продолжала двигаться, сбросив третью охапку сухих веток поверх остальных. Веллинтрис перестала тяжело дышать и свернулась клубком, наблюдая за мной одним огромным сапфировым глазом.

На этот раз, когда я вошла в лес, моя тень трусцой подошла ко мне сбоку. Мне пришлось уйти чуть дальше за новой охапкой, но найти её было всё так же легко — ветки устилали землю. Я вернулась с четвёртой партией, подошла прямо к своей куче и с грохотом бросила свежие дрова сверху.

Моя тень уронила на охапку большую палку, которую нашёл. Он помогал мне. Волк понял мою цель и повторял её. Я покачала головой. Если бы Ивон не признала его раньше, я бы решила, что просто выдумала его.

Тогда Веллинтрис двинулась, и я отскочила на шаг, когда её хвост свистнул вокруг. Но она лишь подтянула им дрова к себе, притягивая их к своему брюху.

Я подняла взгляд на её глаз — она моргнула равнодушно. Дракон тоже помогала.

Я быстро выдохнула, собирая обломки рассудка, и снова повернулась к лесу. К шестой охапке я уже чувствовала, как пот стекает по рукам и спине, но остановиться не могла. Веллинтрис становилась всё слабее, и это было лишь вопросом времени, когда её звуки достигнут недружелюбных ушей.

Когда я вернулась с восьмой связкой, Веллинтрис подняла крыло, как только я подошла к привычному месту. Она посмотрела вниз на палки, которые собрала рядом с собой.

Я сглотнула, чувствуя, как она ждёт.

Значит, мы делаем это. Ладно.

Я подошла к ней медленно. Один шаг — в радиус её хвоста. Её глаз не отрывался от меня. Ещё один — к краю того места, где раньше лежало её крыло. Она фыркнула, и я почувствовала её нетерпение.

Я вздохнула. Она была права: если бы она хотела меня убить, я была бы мертва уже давно. Пытаясь игнорировать дрожь в ногах, я подошла к её брюху и сбросила ветки всего в нескольких футах от неё. Я увидела край яйца вблизи — его сплетённые чешуйки были настолько точны, будто их вырезали резцом.

Веллинтрис держала крыло поднятым, пока я отходила, и я замерла, снова увидев огромный разрез, тянущийся вниз от её живота. Это выглядело как… следы когтей. Но что могло ранить такое существо?

Я вздрогнула, глядя на гноящуюся рану. Она, должно быть, летела с ней несколько дней — мышечная плоть вокруг была красной и воспалённой.

Я посмотрела в её огромный глаз, когда она с коротким ворчанием опустила крыло, её тело сотрясло саму землю.

— Я найду что-нибудь для этого.

Я отступила на несколько шагов и побежала обратно в лес. На этот раз — не за дровами. Я направилась прямо к пятну листьев ашрафа, которые заметила раньше, цепляющимися за корни приземистой сосны. Сняла перчатки, когда нашла место — мне нужна была ловкость пальцев. Достала охотничий нож и срезала листья с ветки, пока ладони не наполнились. Как и с волком, я разжевала горькие листья в кашицу и выплюнула её обратно в руки. Я продолжала — жевала и обдирала листья так быстро, как могла, пока у меня не набралась плотная масса размятых листьев в холодных, покрасневших руках, а язык почти онемел.

На этот раз, когда я вошла на поляну, она сразу подняла крыло. Сыны по-прежнему смотрели на меня с открытым подозрением, но не пытались остановить. Наверное, у них было куда лучше развито чувство самосохранения, чем у меня. Или, скорее, их Судьбы не зависели от этого самого мгновения.

Я подошла прямо к Веллинтрис и сразу поняла, что у меня недостаточно листовой кашицы, чтобы как следует закрыть рану. Но хоть что-то — лучше, чем ничего.

Дракон посмотрела на меня, когда я приблизилась к её брюху на несколько шагов. Она недовольно зарычала, обнажив зубы длиной с мою руку. Я сглотнула и расправила плечи.

Я протянула руки, чтобы она увидела — в них только листья. Она раздула ноздри и немного расслабилась. Я шагнула к её боку — и она снова напряглась. Великая Амуна, что я творю?

Потом я шагнула под её крыло и протянула дрожащую руку к ране. Я двигалась мучительно медленно. Я говорила себе, что даю ей возможность остановить меня — и это было почти правдой. Но я также была напугана больше, чем когда-либо в жизни. Если я причиню ей боль, если она решит, что не хочет моей помощи, мне некуда будет бежать. Мне следовало ограничиться огнём.

Выдохнув, я сократила расстояние.

Мои пальцы коснулись кожи рядом с её раной.

Мы обе вздрогнули одновременно.

Недоверие, боль, ярость, ужас и отчаяние хлынули через меня. Я дёрнулась, глядя в её напряжённый, оценивающий глаз, который теперь вонзался в мой с совершенно новой заинтересованностью. Она была любопытна — и напугана. Но её страх был не обо мне. Я инстинктивно знала: она боялась за своё яйцо, что может оказаться слишком слаба, чтобы его вылупить.

Раньше это по-настоящему работало только с людьми.

Но теперь я чувствовала её.