‹Ленинград, после 27 июля 1969 года›

Дорогой Евгений Львович.

Прежде всего, я Вам очень благодарен за Ваш ответ. Но всё же он не разрешил моих недоумений. Мне очень трудно формулировать их, потому что я не могу назвать себя даже дилетантом в физике, я просто не знаю ее, кроме нескольких высказываний, очень интересных и, как мне кажется, важных не только физически, но и философски.

Я вполне согласен с Вами, что религиозные идеи не нуждаются в научном подтверждении или обосновании. Скорее, я бы сказал, что наука нуждается в философско-религиозном обосновании. В Ср[едние] века говорили: философия (включая науку) — служанка богословия. Мне кажется, это верно. Ошибка заключалась в том, что эту служанку считали недобросовестной, поэтому богословие всё время вмешивалось в ее дела, регулировало. Само же христианское богословие забыло многое, что говорится в Св. Писании, и заменило это язычески-пантеистской философией Аристотеля, в лучшем случае Платона. Мне кажется, что с конца XIX в. в европ[ейской] культуре происходит переворот, я думаю, более значительный, чем тот, что произошел в XVI в. Это относится и к искусству и к науке. В науке это ответ Майкельсона, квантовая теория Планка, теория относительности Эйнштейна, антипсихологизм Гуссерля. Всё это Вы знаете, я повторяю, т. к. не знаю физики и мне трудно чисто физически объяснить то, что меня интересует. Я хочу сказать, что наука — так мне кажется — приблизительно с 1900 года очень часто и сама того не зная освободившись от опеки богословия, выдающего себя за христ[ианское] богословие, а на самом деле обремененная языческим наследием, стала добросовестной и честной служанкой богословия. Я слышал, что Милн в книге о космологии и теории относительности одну главу посвятил Библии. Кажется, год тому назад по радио какой-то известный английский астроном читал лекцию по физике и теории относительности и тоже упомянул о поразительном предчувствии в Библии теории относительности. Я не знаю, что он говорил, я нахожу это предчувствие, напр[имер], в 1-й главе Книги Бытия: свет сотворен в первый день, а небесное светило, т. е. первые естественные часы, в 4-й день. Значит, мир сотворен не во времени, и не мир — во времени, а время в мире. Но ведь это то же самое, что говорит Минковский в своем знаменитом докладе 1907 г. Об этом же говорит и Августин.

Существуют интуитивные предчувствия научных теорий. Напр[имер], есть сказки о том, как какой-то человек ушел в лес, заблудился там и вернулся в свою деревню только через сутки. А за это время, т. е. за сутки по его часам, в деревне, из которой он вышел, прошло около 100 лет, и, вернувшись, он нашел детей и внуков тех, кто там жил за сутки до того по его часам. Я могу привести еще пример: я не знаю, слышали ли Вы о гениальном поэте Введ[енском], умершем не в нормальных условиях в декабре 1941 г. Я приведу Вам отрывок из его стихотворения, написанного в начале 30-х гг.:

Что это, как не предчувствие идей об антимире, возникших в физике через 20 и 25 лет? Причем Введ[енский] физики, может, не знал, а то, что проходил в школе, сразу же забыл — это его не интересовало.

Простите, что я пишу Вам то, что Вы знаете, я не знаю, как мне сказать Вам то, что меня интересует в нескольких известных мне физических высказываниях.

Ап. Павел сказал: крест — соблазн для иудеев, безумие для еллинов. И еще: Божественное безумие посрамило человеч[ескую] мудрость. Все мы и иудеи и еллины одновременно. Всех нас бесконечно притягивает Божеств[енное] безумие, посрамившее человеч[ескую] мудрость, и одновременно мы боимся его, боимся его как безумия, и оно стало для нас соблазном. Мне кажется, наиболее смелое сейчас не теология, во всяком случае не офиц[иальная] теология, и не философия, а искусство и наука. Эйнштейн произвел переворот в физике, равного которому еще никогда не было. Но великие люди еще более противоречивы, чем не великие. Вы пишете: Эйнштейна с детства интересовало, что будет, если двигаться со скоростью света. Он думал, что законы природы всё равно сохранятся. Вы знаете, Эйнштейн всю жизнь спорил с Богом, он хотел во что бы то ни стало сохранить идола, говоря словами Бэкона, — принцип причинности. Минковскому он, возражая, сказал, что Минковский придает слишком реальное значение математическим уравнениям. Но ведь изменение течения времени или темпы времени в системе, движущейся по сравнению с другой системой, принятой за неподвижную, это уже не только матем[атическое] уравн[ение] или теория, но уже факт, подтвержденный, как я читал, экспериментами. Тогда матем[атические] физич[еские] уравнения не только уравнения, не только способ включения опред[еленных] величин для предсказания будущих явлений, но и познание реальной действительности. Вы знаете, Эйншт[ейн] в своих философских взглядах, которые он признавал необход[имыми] для своих научных открытий, исходил из Юма и Маха, т. е. был агностиком. Поэтому мой вопрос вполне правомерен: чем становится сейчас физика: только ли методом вычисления опред[еленных] величин для предсказания будущих явлений, полезным, а большей частью вредным (Хиросима) методом и орудием практич[еской] жизни или действит[ельным] познанием матер[иальной] стороны жизни и мира? Мне кажется, верно второе предположение. Но тогда она соприкасается с философскими и философско-религ[иозными] идеями. Прошло время, когда недобросовестное богословие опекало беспринципную науку. Я хочу только понять философско-религ[иозный] смысл науки.

Если физика действит[ельно] познает матер[иальную] сторону жизни мира, то мне кажется, может быть два взгляда на Вселенную. Каждый человек живет в опред[еленное] время, находится в опред[еленном] месте, т. е. исходит из сейчас-здесь. Мне кажется, это одно из основных положений и философии, и религии, и соврем[енной] физики. Мне говорили, что об этом же упоминал и английский астроном, читавший лекцию по физике в прошлом году. Старая физика, в сущности, исключала из физики наиболее важное экзист[енциальное] понятие сейчас-здесь. Бергсон правильно заметил, что t в физических уравнениях — пространственное время, т. е. уже не время. Впервые Эйншт[ейн], а может, Минковский понял, что, исключая реальное понятие сейчас-здесь, мы превращаем физику в полезную (а сейчас вредную — снова напоминаю Хиросиму) фикцию. А понятие сейчас-здесь противоречивое, таким образом, физика не побоялась ввести в науку противоречие — парадокс, абсурд, как говорил Кьерк[егор]… Тогда физика и стала не фикцией, а экзист[енциальным] учением. Еще Бор сказал Гейзенбергу: ваша гипотеза недостаточно неправдоподобна, чтоб быть истинной (это же самое сказал Тертулиан: credo quia absurdum est. А до него ап. Павел: Божие безумие посрамило человеческую мудрость). Интерес к сейчас-здесь, неправдоподобие, непредставимость — вот что сближает соврем[енную] физику с соврем[енным] искусством и религ[иозными] учениями.

Но я физики не знаю, поэтому обращаюсь к Вам как к знатоку и ценителю теории относительности. Теория относит[ельности] впервые в науке поняла экзист[енциальное] значение сейчас-здесь. Тогда может быть два взгляда на Вселенную.

1. Если радиус Вселенной конечный, значит есть центр Вселенной. Центр Вселенной — геом[етрическая] точка, и всё же в какой-то степени реальная, не только фикция. Как понимать тогда релятивизм времени, различные сейчас-здесь, о которых говорит Минковский в докладе 1907 г.? Конечно, мы не можем вернуться к абсол[ютным] пространству и времени, как созерцание Бога у Ньютона. У него это еще наследие языческого пантеизма Аристотеля. Можно ли с точки зрения соврем[енной] физики ввести некоторое общее единство относительных времен-пространств? Это уже не будет простр[анство] и время, в котором мир, но простр[анство] и время в мире, т. е. во Вселенной. Или:

2. Теория относительности принципиально ограничивает возможности познания, т. е. принципиально отрицает абстрактное понятие всего, целого. Мы, исходя из того сейчас-здесь, в котором мы находимся, строим проект Вселенной. Если мы попадем на Марс, на Сатурн, в другую солнечную систему нашей или другой галактики, мы построим другой проект Вселенной.

Иначе это можно сказать так:

религиозное учение всегда строит общий проект жизни — духовно-душевно-материаль[ный]. Физика принципиально строит ли только частичный или общий проект матер[иальной] жизни. Или еще конкретнее: теория релятивизма только относительно относительна или абсолютно относительна. С философской или философско-религ[иозной] точки зрения обе возможности одинаково правомерны.

1. В практич[еской] жизни и физик исходит из конкретного сейчас-здесь, и строит и живет в нек[оторой] антропоцентрической и геоцентрической системе. Физик даже говорит: Солнце восходит и заходит, он же говорит: Земля вращается вокруг своей оси. Я думаю, и физик согласится с тем, что две вещи возвышают нашу душу: звездное небо над нами и нравств[енный] закон в нас. Звездное небо над нами — мы непосредственно воспринимаем не научно, а эстетически, нравственно и религиозно.

2. В человеке заложено беспредельное, бесконечное стремление к познанию. И одновременно какое-то самоограничение: Вавил[онскую] башню Бог разрушил и произвел смешение языков.

3. Решить вопрос о правильности первой или второй возможности, поскольку это касается только физич[еской] стороны реальности, должна только физика. Она освободилась от контроля нечестной теологии и стала честной ее служанкой. Философия и честная теология могут только осмыслить духовно ее решение и сделать соотв[етствующие] философские выводы. Но какие бы ни были физич[еские] решения, никогда никак не могут изменить или даже повлиять на само философское и философски-религ[иозное] учение.