Репино, 21 июля 1956 года
Простите за первую записку.
Простите за вторую записку, т. е. ту, которую сейчас пишу. Т. к. продолжение первого письма приостановилось, т. е. не продолжается, то отвечаю на второе. Но т. к. и ответ задержался, то кратко сообщаю, что согласен с Вами: философы, подбирающие ключики к этому замку, никогда не подберут их. Но кто философ: Вы или я? Вы. В ответе, которого я не написал, Вы прочли бы, что каждый человек спрашивает: почему и зачем, и рассуждает — значит, философ: имеет свое мнение о ключах мира. Я же ищу ключи не к миру, а к своему представлению мира, т. е. к своей душе. Я думаю, ключ — в нерассуждении. Но не рассуждать надо уметь, и это труднее, чем рассуждать. Рассуждает каждый человек, и каждый человек имеет свою философию, только философ, научившийся не рассуждать, не имеет философии. Очевидно, здесь философ уже не Вы, а снова я, или, скорее, я хотел бы им быть. Вот что Вы прочли бы в ответе, если бы я написал его.
Передайте Татьяне Николаевне поклоны и напишите мне в Ленинград, потому что на следующей неделе мы, должно быть, вернемся, т. к. мама всё время болеет. Но до 28 или 29, я думаю, мы будем еще здесь.
21. VIII. Я. Друск[ин].
Мой адрес в Ленинграде: Невский, 150, кв. 93, а здесь: Репино, Приморское шоссе, 179.
‹Ленинград, 1959 год?›
Дорогой Владимир Васильевич!
Вот Вы говорите: Да будет воля Твоя, а когда Бог послал Вам испытание и тяжести, Вы пошли против Его воли. Вы уехали в Москву и живете там, потому что так Вам легче. А Бог хочет, чтобы Вам было тяжелее.
Положим, меня обвинили, что я что-то украл и кого-то убил, и знакомые перестали подавать мне руку. Я не вор, ничего не крал и никого не убивал, но ведь я-то знаю, что есть грехи хуже воровства и хуже убийства — это мои мысли. И если знакомые перестали подавать мне руку, то они правы, ведь я совершил бóльший грех, чем воровство и убийство, — я извратил в себе образ и подобие Божие.
«Высокое у людей — мерзость перед Богом». И обратно: многое из того, что у людей считается позорным и за что человека презирают, перед Богом не грех или небольшой грех. Но хорошо ли бежать из города, где меня унижают, в другой город, где меня ублажают?
Пожар вокруг меня — это не несчастье других, а мое несчастье. Я боюсь остаться один, чтобы не оказаться лицом к лицу с Богом. Я боюсь попасть в руки Бога Живого. Пожар вокруг меня — это и есть ограничение меня от других всё равно чем: клеветой, презрением, болезнями, и за всё это надо благодарить Бога, а не бежать в Москву. Я сам боюсь остаться один, чтобы не впасть в руки Бога Живого, тогда Он мне помогает: зажигает пожар вокруг меня, так что я поневоле остаюсь один перед Ним.
Возненавидеть отца и матерь свою, и братьев и сестер, и притом самую душу свою (вар[иант]: жизнь свою) совсем не противоречит другой заповеди: возлюбить ближнего своего. Один мир — я сам и всё, что мне близко, что служит для моего ублажения. И вот это сказано: возненавидеть — себя самого и то, что я люблю, как себя самого. Другой мир — ты. Это то, что ограничивает меня самого. И это возлюбить. Добрый самарянин возлюбил иудея, т. е. того, кто ему был чужд и кто ненавидел и презирал его. И это и был ближний ему — ненавидящий и презиравший его. Но если я возненавижу себя самого, то надо ли бежать от ненависти других? Но от себя самого я всё равно не убегу, только на время отвернусь, увлекшись суетой. Я ублажаю себя самого.
‹Ленинград, 1959 год?›
Дорогой Владимир Васильевич!
Ваше письмо обрадовало меня, значит, Вы всё-таки вернулись в Петергоф, я так и думал, что Вы в конце концов вернетесь в Петергоф, поживете в Москве, а потом вернетесь в Петергоф. Вот Вы и вернулись в Петергоф и будете жить в Петергофе, если никуда не уедете, а если уедете, Бог даст, опять вернетесь в Петергоф. Я рад, что Вы вернулись в Петергоф, потому что Петергоф значительно ближе к Ленинграду, чем Москва. От Москвы до Ленинграда часов 6–8 езды, а от Петергофа часа полтора. Поэтому я рад, что Вы вернулись в Петергоф. Когда Вы жили в Москве, я Вас не ждал, потому что от Москвы до Ленинграда очень далеко, часов 6–8 езды поездом, а из Петергофа значительно ближе, всего часа полтора или два, поэтому я Вас жду, Т. Н. и Вас. И Лидия Семёновна ждет Т. Н. и Вас, потому что теперь Вы живете не в Москве, от которой до нас далеко, часов 6–8 езды на чугунке ‹…›, а от Петергофа до Ленинграда значительно ближе, всего полтора-два часа езды. И Тимофей ждет Вас. Когда Вы были в Москве, не ждал, а когда вернулись в Петергоф — ждал.
Как Ваша борода? Стекает ли драгоценный елей с головы на бороду? (Псалом 133). Лидия Семёновна и Тимофей хотели ее увидеть. Я тоже соскучился по ней. Должно быть, она выросла за это время. Но Вы будьте осторожны. Помните, как Иван Иванович, торопясь утолить свой голод, так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороды. После этого он ходил с клочной бородой.
Л. С., Тимофей и я кланяемся Т. Н. и Вам и ждем Вас. Если поездка утомит Вас, то Вы сможете отдохнуть у нас и полежать на кроватях и на диване.
Приезжайте.
Я. Друскин.
‹Ленинград, 1959 год?›
Дорогой Владимир Васильевич.
Т. к. большое спасибо, которое я хотел Вам написать, будет окончено через неделю, месяц, год или 10 лет, то кратко сообщаю Вам, что сообщить нечего. Т. к. у меня Великая Игнавия.
Еще сообщаю Вам под впечатлением 150 г, Матисса и еще 100 г, что второй раз был в Эрмитаже и видел французов, и особенно меня поразил Матисс, а не Пикассо, у которого мне мешает литература и чувства. Мне кажется, у Пикассо я вижу чувства, потому что их всё равно не избежать и ощущения тоже сопровождаются чувством.
Вы спрашиваете о Трауготах. Отвечаю: 2 и 3 недели тому назад я говорил с В. П. Они вместе с Г. Н. предполагали поехать на дачу в Финляндию. Вот и всё, что я знаю.
Кланяйтесь Т. Н.
Я. Друск[ин].
‹Пушкин?›, 20 июля ‹1960-е годы›
Дорогой Владимир Васильевич!
Сообщаю Вам, что я собираюсь написать Вам письмо, и уже не день, не два и не три, и т. к. пройдет еще некоторое время, пока я соберусь, то я и решил сообщить, что собираюсь написать Вам письмо. И вот сообщаю.
Еще сообщаю Вам, что игнавия прошла: деревья и небо прогнали ее. Что же касается до моей личной жизни, то сообщаю Вам, что сообщить нечего: кажется, ее нет, почти нет, если не считать за личную жизнь зубную боль. Но вот я написал это и вижу, что это ложь. Во-первых, кроме зубов у меня болит еще иногда живот. Во-вторых, я живу здесь не один. В-третьих, я не знаю, что значит личная жизнь, как один человек не знал, что он всю жизнь говорил прозой.
Благодарю Вас за Ваше письмо. Все Вам кланяются, передают приветы и разные пожелания Вам и Вашему животу. Я тоже.
Передайте поклон и привет Татьяне Николаевне и Люсине.
Я буду рад, если Вы мне напишете.
20. VII.
Я. Друскин.
‹Пушкин? лето, 1960-е годы›
Дорогой Владимир Васильевич!
Сообщаю Вам, что у меня здесь есть друг. Он немного моложе меня и всегда радуется. У него удивленно радостные глаза. Мне кажется, он всё время удивляется: Господи, как всё хорошо. Он очень тихий, если посмотрите на него, он улыбается. Но вчера мы поссорились, вернее, я его обидел, и он заплакал. Потом он объяснил, что я грубо поздоровался с ним. Но это было не так. В этот день мы с ним здоровались по крайней мере 3 раза, он любит здороваться, и в четвертый раз я ответил недостаточно внимательно, т. к. о чем-то думал, он это почувствовал и заплакал. Но сегодня утром мы уже помирились. Я Вам сказал, что он любит здороваться: когда он сидит на горшочке, а я прохожу мимо, он всегда кричит мне: здласьте — вместо р он говорит л. Ему 2 с половиной года и зовут его Вова.
Еще могу Вам сообщить, что через окно в уборной я вижу лестницу Иакова. Всё же остальное пока не так хорошо.
Кланяйтесь Татьяне Николаевне и Люсине.
Я. Друскин.
‹Ленинград›, 31 декабря ‹1960-е годы›
Дорогие Татьяна Николаевна и Владимир Васильевич!
Франциск Ассизский называл свое тело братом ослом. Он особенно не измождал его, но и не баловал. Но вообще-то его надо держать строго, потому что, что с него требовать? Осел есть осел. Так что Вы припугните Ваших ослов и ослиц, что если они и дальше так вести себя будут, то Вы перестанете кормить их. Вы увидите, они испугаются и сразу перестанут охать и вздрагивать. Что касается до моего брата осла, то он здоров как бык, как самый тощий чахлый бык. Правда, в последние дни он у меня тоже чего-то раскапризничался, но сегодня, кажется, входит в норму. А вообще мы напрасно всё сваливаем на наших братьев ослов и сестер ослиц. Во всяком случае, что касается до меня, то я точно знаю: мой брат осел ни в чем не виноват, он вполне невинный, во всём виноват я сам. Даже вдвойне виноват: как только он заболеет, я его обвиняю. А между тем виноват я: я заразил его своей греховной мыслью. Но ведь он не может мыслить, у него мысль — моя греховная мысль сразу же материализуется в какую-нибудь телесную боль или болезнь. И недавно тоже у него заболел зуб и пришлось вырвать зуб и два корня. А виноват был не он, а я — мое уныние, мой грех. И выходит, что осел не он, а я. И это бы еще ничего, если бы только осел. Осел ведь не знает, что он только осел, а я знаю, и всё же остаюсь ослом, а это уже грех.
Простите, что столько написал о своем осле, т. е. о себе самом, поправляйтесь, пишите, звоните и приходите к нам.
Лидия Сёменовна и я кланяемся Вам и поздравляем с Новым годом и скоро наступающим Рождеством Христовым.
31. XII.
Я. Друскин.
‹Ленинград, январь 1973 года›
Дорогой Владимир Васильевич!
Жду великолепного идиота. Мне надоели умные аспиранты, ассистенты, кандидаты и приват-доценты. Имбецил и дебил, я мечтаю о встрече с Великолепным идиотом.
Неотвязная противность преследует меня уже с 12 октября. В конце декабря она приняла новую форму: упорный бронхит, сердечно-легочная недостаточность, леность, тяжесть в теле, расслабление членов, уныние, смущение мыслей, мнительность от изнеможения тела, временное пресечение надежды, омрачение помыслов, недостаток человеческой помощи, скудость в потребном для тела и тому подобное. Исаак Сирианин, которого я сейчас процитировал, утешает меня: от сих искушений человек приобретает душу одинокую и беззащитную, сердце омертвевшее и смирение. И сим дознается, начал ли он вожделевать Создателя. Я хочу верить авве Исааку. Ап. Павел сказал: когда я немощен, я силен. Я немощен.
Лидия Семёновна и я кланяемся Татьяне Николаевне, Люсине и Вам. И ждем Вас всех.
Я. С.
‹Ленинград›, 19 мая 1973 года
Дорогой Владимир Васильевич,
Большой маленький советский художник, простите меня, старого невежу, дебила и имб[е]цила; Вы правы, а я виноват: телефонные звонки не заменяют письма, и мой возраст не оправдывает, а усугубляет мою вину.
К сожалению, не могу ответить Вам такой же искусной, красивой и беспредметно выразительной кляксой, которую Вы нарисовали мне в последнем письме.
В среду, если Вы разрешите, если мы будем живы и здоровы и если Бог даст, то мы приедем к Вам. Т. к. я предполагаю или всё же хочу скоро уехать в Пушкин, то и у меня и у Лидии Семёновны почти все дни будут заполнены всякими делами нужными или скорее ненужными, т. к. мы «печемся о многом, а важно одно». Лидия Семёновна и я будем Вам очень благодарны, если Вы сможете принять нас именно в среду. Если не сможете или что-либо изменится у Вас или у нас, то мы Вам или Вы нам позвоните сразу же.
Т. к. в последнее время я очень устал, и окончательно доконал меня известный Вам Михаил Борисович, сын Бориса Соломоновича, который всё больше делается похожим на своего папу, то, во всяком случае, часть дороги мы предполагаем проехать на машине. Поэтому напишите, пожалуйста, во-первых, если поедем на машине, то есть на такси, то по какой улице надо ехать в Вашем Петерховском дворе (Petеrshof), и на какой улице надо сворачивать, и куда — налево или направо, вверх или вниз, чтобы попасть на Озерковую улицу в Ваш дом и в Вашу квартиру. Во-вторых, если мы всё же поедем в большой машине, то есть в автобусе, то напишите, на какой автобус надо садиться, и куда ехать, и где выходить.
Если Вы будете так любезны и Вас не очень затруднит моя просьба, то постройте, пожалуйста, к нашему приезду лифт, потому что на четвертый этаж взбираться довольно трудно.
Лидия Семёновна, Тамара Александровна и я, а также и Михаил Семёнович (если бы он был сейчас в Ленинграде) кланяемся Татьяне Николаевне и Вам. Я не сомневаюсь, что и Серёжа Гриб, который завтра предполагает быть у меня, и Анатолий Анатольевич, и Серёжа Слонимский, и Михаил Борисович тоже поклонились бы Татьяне Николаевне и Вам, а также и все достойные люди в Санкт-Петербурге.
19. V.73.
Я. Друскин.