3 января. То, что я вчера записал, ясно в некоторых случаях наиболее сильного желания, например сейчас. Вчера Т. сказала, что сегодня не придет. Прав я или не прав, но я связал это с тем неприятным, что Т. сказала мне в понедельник, что я понял как желание вернуться к серому покою, к нудности вместо трудности, зачеркнуть всё, что было с 5.VI и даже раньше. И вот если бы Т. сейчас позвонила и сказала, что придет сейчас, я был бы, конечно, очень рад, и в то же время я заметил, как мелькнул страх: страх осуществления желания, страх действия, страх перед жизнью, потому что Т. — дверь в жизнь сейчас; да и всегда, единственная дверь в жизнь. Поэтому мелькнувший страх был именно страхом жизни, страхом осуществления того, что я больше всего хочу сейчас. Конечно, можно назвать меня неврастеником или невротиком, но еще Достоевский сказал: если привидения являются только ненормальным людям, то из этого не следует, что их нет, а только то, что они являются только тем, кого мы называем ненормальными. И также погрешность жизни, небольшую погрешность в некотором равновесии, видит только тот, кто сам и есть эта погрешность, тот, в ком она реализуется в достаточной мере, больше, чем в других людях.

Пусть будет некоторая ситуация Х₁, в период времени t₁. В течение этого времени ситуация Х₁ перешла в ситуацию Х₂. Ситуация Х₂ продолжалась некоторое время — t₂. Затем ситуация Х₂ по внутренним законам своего развития должна была перейти в ситуацию Х₃, но не перешла. Наступил новый отрезок времени — t₃. Ситуация Х₂ стала ситуацией Х’₂, но всё же не перешла в ситуацию Х₃. Я всё же оставался акциденцией трансцендентной ситуации Х’₂… смог… перевести ее в ситуацию Х₃. Я не субъективно, а ноуменально побоялся перевести ситуацию Х₂ в ситуацию Х₃, остановился на полпути. Это моя вина без вины, тем большая, что без вины. Наступил конфликт между ситуацией Х’₂ и временем t₃, требовавшим перехода ситуации Х₂ в ситуацию Х₃… Наступил новый период времени: t₄. Предположим, я… переведу ее в ситуацию Х₃. Но время сейчас другое — t₄, разрыв между ситуацией Х₃ и временем t₄ всё равно останется: то, что не совершено в свое время, уже не может быть совершено в другое время — я опоздал. И всё же я верю, что невозможное для человеков возможно для Бога и невозможное совершится.

5 января. Между абсурдом и неразрешимым противоречием, может быть, нет никакой разницы. Круглый квадрат — абсурд. Этот абсурд можно выразить и в виде антиномии:

А. Квадрат — фигура, образованная четырьмя равными отрезками прямой, пересекающимися под прямыми углами.

Б. Квадрат — фигура, образованная замкнутой кривой, все точки которой равно удалены от одной точки — центра.

Абсурд не Б, а одновременное признание и А и Б. Чисто семантически понятие Богочеловека такой же абсурд. В языческих теофаниях противоречия преимущественно разрешаемые или эмпирические несообразности, так как понятие Бога недостаточно радикализировано. Если же:

то А и Б также несовместны, как круглое и квадрат. Потому что в христианской теофании Бог, и став человеком, остается Богом. Это такой же абсурд, как круглый квадрат, как равенство 2=1. Такой же абсурд Троица: 3=1 (символ Афанасия). Семантически — это абсурды, то есть бессмыслицы; реально, то есть религиозно, — истины, истинные реальности.

Ситуационная бессмыслица, по всей вероятности, сведется тоже на семантическую, потому что бессмыслица, как и смысл, понятие семантическое.

Антиномия

А. Я не могу принять бесконечную ответственность.

Б. Я не могу не принять бесконечную ответственность — тоже семантически — абсурд. Но толкование этого абсурда как моего состояния в рабской свободе выбора и вины без вины — осмысленная бессмыслица. И всё же не вполне осмысленная — понятие рабской свободы, то есть несвободной свободы, тоже бессмыслица. Но я реально ощущаю эту бессмыслицу как мое состояние в грехе, тяжесть и боль бытия, проклятие.

«На обоях человек, а на блюдечке четверг» категориальная бессмыслица? Неправильное соединение пространственной (блюдечко) и временной категории. Но и здесь возможна семантическая редукция:

Абсурд, или бессмыслица, всегда понятие семантическое, то есть отношение слова или знака к обозначаемому. Но Слово стало плотью. Тогда бессмысленное слово, то есть бессмыслица, стало пониманием моего существования, так как вочеловечение Слова алогично. И это тоже нельзя понимать иносказательно: если крест — соблазн для воли, безумие для разума и Божественное безумие посрамило человеческую мудрость, то только семантическая бессмыслица высказывает экзистенциальную и онтологическую реальность (косвенная речь, Кьеркегор). И здесь остается только один соблазн, а не как обычно два, потому что те, кто ищет смысл в смысле, в осмыслении бессмыслицы (Гуссерль, Wesensschau) не впадут в этот соблазн: осмысляя фактическую бессмысленность, уничтожают ее, возвращаются к человеческой мудрости. Поэтому остается только соблазн имманентизма и релятивизма — Хайдеггер, Сартр, Камю. Но если звезда бессмыслицы не Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость, то она станет только другим полюсом человеческой мудрости: бессмыслица без абсолютности, без абсолютно алогичного личного Логоса — релятивизм и психологизм, и также абстрактна и сомнительна, как и безличный рациональный логос, хотя бы его и писали с большой буквы, также абстрактна, как и рациональный абсолютизм.

Различие бессмыслицы неосмысленной (круглый квадрат) и quasi осмысленной (Богочеловек, вина без вины, несвободная свобода, мое существование) не в том, что первая бессмыслица семантическая, а вторая — экзистенциальная и онтологическая, но только в содержании. Всякая бессмыслица — семантическая категория, но квадрат и круг существуют только в мысли, а Бог и я — реально. Только поэтому абсурд 1-го рода только семантический, а 2-го рода — семантический и экзистенциально-онтологический: алогичное слово, высказывающее абсолютную, а не относительную реальность, то есть в конце концов — Само алогичное Слово.

7 января. Когда я иногда читаю современные книги по философии и теологии, я вижу, что то, о чем я думаю и пишу, думают и пишут и на Западе. И всё же я нахожу очень небольшое для несведущего, а на самом деле очень большое отличие. То, что они пишут, иногда почти то же, что я думаю и пишу. Но это почти и есть отличие самой последней истины от самой последней лжи, Христа от антихриста. Ведь антихрист — почти Христос, почти и есть самая большая ложь. Они тоже сейчас всё время говорят, что философия — это философская антропология, некоторые даже — теоцентрическая антропология. Они полностью приняли бы, а может, и сами поняли бы мое применение христологии к антропологии. Но и это тоже было бы почти. Из того, что я читал и знаю о них, я предполагаю, что, применив христологию к антропологии, они перешли бы почти незаметную, но очень точную границу возможного и допустимого и свели бы христологию только к антропологии, то есть к иносказанию, как это понял и Ал[ександров], когда я говорил ему о христологических диспутах IV–VI вв. Но переход этой незаметной, но точной границы и есть ересь — несторианства или монофизитизма: имманентизм и психологизм или абстрактный трансцендентизм — другой полюс имманентизма (Гуссерль — Wesensschau, К. Барт — абсолютное трансцендентирование Бога, но абстрактное настолько, что фактически Его уже нет). Несторианство не обязательно имманентизм, монофизитизм — не обязательно трансцендентизм. Несторианство, начиная с чрезмерного разделения, приходит к абстрактной трансцендентности Бога (К. Барт): отделяя неслиянность от нераздельности, абстрактно имманентизируя человеческую природу, отдаляя Бога от человека, приходят к абстрактной трансцендентности Бога. Монофизитизм, отделяя нераздельность от неслиянности, начиная с абстрактного трансцендентизма приходит к имманентизму — гипостазируя понятие, разум, сущность, волю. Пример: Фейербах — вторая главная заповедь, Кьеркегор — первая; то, что я уже писал: от Фейербаха через Маркса к Сталину, от Кьеркегора к Сартру. Или: историзм приходит к утверждению историзма историзма — Гадамер, философы, философствующие ни о чем. Если христология только иносказание, то и применение ее к антропологии не абсолютно: только иносказание и психологизм; если нет личного Бога, то и моя личность — только абстракция и иносказание. Другой соблазн: отделять меня существующего от меня думающего и философствующего. Поэтому и последняя тетрадь этих «Принадлежностей» между восьмой и десятой тетрадями — я буду обозначать ее 8/10 — как бы она ни была написана, существенна и важна не только для меня, но и для философии и теологии; и особенно для метатеологии. Не только в тех частях, где я пишу о христологической антропологии, абсурде и пр., но и в чисто личных записях, потому что не только я, но и всякий человек живет в трансцендентной ситуации, его душа принадлежит не ему, а Богу, как и я, он призван к тому, чтобы понять свое место в трансцендентной ситуации или, что то же, перестать быть ее акциденцией и стать ее субъектом, вину-culpa перевести в вину-causa. Эта задача — дважды двойная, как и две главные заповеди: во-первых, к Богу и к ближнему, во-вторых — от Бога и к Богу. Последнее я понимаю так: без Его воли и волос с головы моей не упадет, значит, всё совершает Он, а виноват я. Понимание моей вины — через Христа. Теоретически — применение христологии к антропологии, практически — вера в Христа.

Дилемма: или от всего отказаться, даже от того, что считается самым высоким, — от своего разума, или честно признать, что «все мои помыслы от юности моей к злому», что «грех я и все мои помыслы грех», что и в жизни и в мыслях я не христианин, а язычник, если не хуже. Так как первое ни для кого невозможно, то я христианин только тогда, когда пойму, что я не христианин, я смел только тогда, когда увижу и признаю свою трусость. Больше всего ума надо, чтобы понять свою глупость, больше всего праведности, чтобы понять свою неправедность, больше всего смелости, чтобы понять свою трусость. Это возможно только для того, кто уязвлен Христом. Чем жить почти по Христу и лицемерно успокаивать себя, что живешь или приближаешься к жизни по Христу, лучше прямо сказать: да, я живу и думаю, как язычник; и тосковать по Христу. Уязвленный Христом знает, что он не христианин, и тоскует по Христу. Христианство и есть тоска по Христу, и пока живешь — не больше. И Христос сказал: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии. Христос сказал: кающемуся, а не покаявшемуся, покаявшийся уже не грешник, а праведник. И апостол Павел сказал: ты думаешь, что стоишь? бойся, как бы не упасть.

8 января. Я написал, что конвергенция началась с 17.VIII.34 г. Это схематично и не совсем верно. Ведь Георг пришел в 1932 г., он же указал мне на ложь дивергенции — разрыв между тем, что я пишу, и тем, что я есть. И еще до этого, в 1928 г. — «Душевный праздник», — я понял то же самое. Может, всё время происходит какое-то возвращение к себе?

В каком-то смысле обе схемы верны: несомненно, радиус жизни расширяется и, несомненно, происходит конвергенция. Поэтому я сам разрываюсь.

12 января.

A. Besitztricb.

B. Sexualtrieb.

C. Machttrieb.

D. Selbstbestimmungstrieb — eigentliche Existenz.

A. Даже как незаинтересованное обладание знанием — эрудиция, начитанность — меня, в общем, тоже не интересовало, к тому же и память у меня направленная, а не общая, обладание же имуществом («приобрел») совсем не интересовало никогда.

B. Было и есть, может, даже сильное, но в уродливом монофизитском проявлении.

C. Во внешнем — нет. А во внутреннем? Как скупому рыцарю, мне было достаточно сознания возможности власти, причем только интеллектуальной — стеклянный корабль: я построил новый мир, я всё могу, мне достаточно было этого «могу».

D. Стеклянный корабль, «могу» и было моим самоопределением.

Так получается при внешнем анализе — profanum. Я говорю здесь не столько о том, что писал, но что я чувствовал, когда писал. Если мне возразят, что это был самообман, то я спрошу: а зачем я обманывал себя? Ведь до 1941 г. и моим четырем читателям я показывал очень немногое из того, что я писал, — я считал, что это еще не готово. А с 1941 г. до 1964 вообще никому не показывал. Если я себя не обманывал, то только потому, что я действительно стремился к тому, что может показаться самообманом. Если же я действительно стремился, то, значит, не обманывал себя. Ведь я имею в виду не содержание и не так называемую объективность того, что я писал, а именно мое чувство и стремление — Grundtrieb.

Если в «Вестниках» я писал о воздержании от суждения, то я действительно видел некоторую абсолютную реальность в внутреннем молчании — Epoche, то есть не в Selbstbestimmung, а именно в Nichtselbstbestimmung. Если, закончив «Квадрат миров», я записал: теперь я пуст и чист, почти чист, то действительно, заканчивая вещь, я ощущал какое-то опустошение, Божественное опустошение, об этом же я писал и в «Рассуждении о несуществующем», это было Божественное ничто, я действительно чувствовал, как писал позже, что я что как ничто. Что это — Selbstbestimmung или Nichtselbstbestimmung?

А стеклянный корабль? Это некоторое удовлетворение. От чего? От ощущения некоторой абсолютной прочности и твердости. Не примешивалось ли некоторое тщеславное удовлетворение оттого, что именно я написал? Во всяком случае это не было главным — ведь никто не знал, что я написал, конкретно после 1941 г. я никому и не собирался показывать. Но написал ли я или только записал? Не в этом ли различие низкого и высокого стиля? В низком — я пишу, в высоком — записываю то, что только проходит через меня. Гордился ли, что проходит именно через меня? Была ли полная нищета духа? Может, и не было. И всё же если только проходит через меня, то не Selbstbestimmung, а Nichtselbstbestimmung.

Сегодня всё утро грызет в груди. Что это? Если не связано с чем-либо определенным, то ощущение какой-то переполненности своей собственной грязью, своей Selbstheit. Когда что-то пройдет через меня и я опустошусь, оно проходит. Большей частью, когда напишу что-либо, даже в этих тетрадях, или хорошо помолюсь, то есть выскажусь. Перед кем? Если только перед самим собою, то не проходит, перед самим собою именно грызу себя. По-видимому, есть разница — как я высказываюсь. Если очищаюсь, то есть радикально высказываюсь, полностью, то это уже, по-видимому, не перед самим собою и не я сам высказываю себя. Я сам грызу себя самого, могу ли я сам освободиться от себя самого? Тогда — перед Богом, и Он освобождает меня от меня самого: «Мы не знаем, о чем должно молиться, Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за нас». И когда пишу, особенно вещь, всегда есть ощущение независимости вещи от меня, ее внутреннего строения, архитектоники, которую мне надо угадать, увидеть, поэтому, продолжая писать начатую вещь, прочитываю уже записанное, в нем уже заключена форма целого, самое целое.

А эти тетради? Но если моя душа принадлежит не мне, а Богу, то и в этих тетрадях я не пишу, а записываю то, что Бог дает мне увидеть в моей душе, саму мою душу, принадлежащую не мне, а Ему. Поэтому и здесь нет Selbstbestimmung и моя eigentliche Existenz заключается именно в моей Nichtigkeit, Uneigentlichkeit, в Uneigentlichkeit meiner Existenz, потому что Eigentlichkeit и eigentliche Existenz принадлежат только Богу, а я — что как ничто.

Когда я утверждаю Nichtselbstbestimmung — это не отрицает моей вины и ответственности. Наоборот, и вина и ответственность бесконечно возрастают именно потому, что они в конце концов не зависят от меня, от моего поведения, желания и мнимых заслуг, они бесконечны, потому что возложены на меня Богом, и тем более что я сам ничего не могу сделать — Он всё делает, а я виноват. Selbstbestimmung — в сознании своей вины без вины, в вере, в вопле и покаянии, которые опять-таки дает мне Бог, Selbstbestimmung в моей Nichtselbstbestimmung, в Боге.

Основное разделение: есть ли разрыв непрерывности и единства в жизни сознания, в сознании или нет. Если есть, то и в психологии должны быть оставлены щели и промежутки, куда приходит Бог. Это по поводу Келера.

«Kontinuität und Einheit des Lebens…» Именно Diskontinuität [нем.], разделение, разрыв жизни и сознания.

Как бы ни относиться к тому, что я сейчас написал, к тому, что я действительно, реально всегда ощущаю и чувствую, есть два взгляда на жизнь, определяемые словами: Selbst, Kontinuität или Nichtselbst, Diskontinuität, то есть я сам или не я сам, тогда Бог, и каждый из этих взглядов на жизнь и есть жизнь. И то, что я сейчас записал, — я именно записал, а не написал. Hypoteses non fingo.

13 января. Хайдеггер иногда, может, и часто, говорит о том, что надо, но всегда не так, как надо. От этого я почувствовал сейчас на себе всю тяжесть бытия, тяжесть и боль бытия, почувствовал как-то особенно болезненно. Не оттого, что он говорит, а оттого, что он всё время болтает, говорит не так и поэтому не то, что надо.

Я прочел у Хайдеггера: Gegend. У меня в третьем «Разговоре вестников» — окрестность, причем в том же смысле. У Гуссерля: Epoche. У меня то же, но по-русски: воздержание от суждения. И снова в том же смысле: трансцендентальная редукция — религиозное обращение. Термин у меня и, очевидно, у него от Пиррона. У меня: чувствуете ли вы себя в жизни как дома? У Бубера не помню как, но смысл, даже слова те же. Я уже не говорю о таких терминах, как философская антропология. Случайности? Но слишком близко по смыслу и слишком часто. Но все эти совпадения только почти, несмотря даже на тожественность некоторых слов и выражений. Поэтому на мне сейчас вся тяжесть и боль бытия. Раньше я ощущал это, как стеклянный корабль. Но «с ускоряющимся темпом смерти» (Т.), с расширением радиуса жизни стеклянный корабль разбился. Осталась тяжесть и боль бытия.

15 января. Вчера у М. я выпил порядочно и говорил; и как это обычно бывает, уже давно, на следующий день невыносимое отвращение к себе, тем большее, когда говорил хорошо. С Галей [Уствольской] разговоров настоящих не было, только злословие по отношению к окружающим, и тем хуже, что удачное и ей понравилось. Это во-первых. Во-вторых, инцидент с М. Пусть я не прав. Пусть это было высокомерием с моей стороны. Пусть я сказал то, чего сознательно обычно ни о ком никогда не говорю: рак. Но он мог ответить мне спокойно. Лида и Генрих [Орлов] поддержали меня. Положим, мы тоже не правы. Но его вспышка и обвинение всех нас явилась как бы отрицанием отрицания — оправданием нас, если мы даже и были не правы. В-третьих, разговор с Генрихом — слишком душевный. Во-первых, о М. М[ейлахе]. И опять мне это противно: зачем я говорю это, как недавно и в разговоре со Ст[ерлиговым]. Как будто я спрашиваю у них совета о М. М. А на самом деле просто хвастаюсь, даже тогда, когда говорил, что, в сущности, не он, а я виноват; просто я говорил: я хороший, а он плохой. Генрих сказал: всегда есть дурак, перед которым не дурак должен высказаться, чтобы понять себя самого. А я еще подтвердил: да, я понял «Вестников» лучше, чем 35 лет тому назад, когда писал их, и также Тр. Ф. Б. лучше, чем 25 лет тому назад. Зачем это надо было говорить? Водка тоже не оправдание. Затем второй разговор с Генрихом о «Видении», об основной антиномии и о том, почему наши встречи прекратились. Всё это лишнее, ни к чему, и я боюсь, что снова начнутся встречи, та же ложь, не сознательная, а ноуменальная, даже не это — какая-то магнитофонная ложь. Я знаю свою греховную замкнутость, только с Т. я освобождаюсь от нее, только с ней я — я.

Есть какое-то возвращение, возвращение к себе самому и в себе самом — к Богу. В Т. я возвращаюсь к себе. Опустошенный взгляд показал мне мою ложь, тогда я увидел в Т. свою энтелехию.

17 января. Лёнино возражение мне и Шуре (о роге, через который говорит Божество) он сам опроверг своими вещами. В. Иванов сказал, что «Теория слов» интересная поэтическая вещь. «Наука доказала» проходит, и часто скоро, а поэзия остается и бывает, что через некоторое время, может, и не скоро, входит в то, что «наука доказала» впоследствии. Всякий человек рог, через который говорит Бог, может, гений тот, который сознает это, может, это и отличает его от таланта. Не помню, читал ли я или сам думал, что всякое открытие делается внезапно, а чтение книг, собирание материалов, предварительные размышления и записи — всё это только подготовление к тому, чтобы стать пустым рогом, убрать лишнее, что мешает мне услышать голос Бога. Можно не знать и имени Бога, важно понять, что я сам ничего не знаю, через меня что-то проходит, всегда одно и то же и всегда различное.

В ЭС Т. написала, что время свободно течет через нее, просеивая всё неприятное. Это тоже ощущение рога. Ведь обычно, когда никак или грызет в груди, время ощущается как что-то постороннее, тяжелое, задерживающее, мешающее. Время и грызет меня.

На Западе сейчас пишут книги под заглавием: Was ist der Mensch? Дневник Анны Франк интересен не как антифашистский или социальный документ, а именно как личный: несколько человек, оказавшись изолированными от общества, перестали быть социальными существами, стали просто людьми — человеками. Анне Франк дано было записать свидетельские показания ее жизни. И также личные записи Т., ее письма, ЭС и др. — свидетельские показания.

Свидетельские показания жизни — вот что меня сейчас интересует, и прежде всего своей. А она переплетена с еще 5 жизнями помимо моей лестницы Иакова. Это ноуменально. И еще две. А остальные связи порвались.

18 января. Многообразие или многоликость Т., зафиксированные и ее фотографиями. Даже в каждой комнате она другая: та же самая в не том же самом. Многообразие многих измерений.

Н. Ф. Вчера снова что-то от Н. Ф.

18 января. У В. А. [Каменского] инсульт, и В. В. [Стерлигов] сказал, что это результат того же. Снова моя вина, она растет, принося несчастье и другим. Глупо говорить, что было бы, если бы… Случайность не случайна. Что было — было, а виноват я. Было бы то, что было, если бы я позвал ее тогда, когда она позвонила мне в тот понедельник в 2 часа? Было бы иначе, если бы не было тогда И. [Блажкова]. Не знаю. Но вот и он втянут в эту ситуацию. Но я не позвал, значит виноват, независимо ни от каких ситуаций.

Почему я избегал звать ее? Потому что все связи порывались, Т. стала для меня все и всё. Таким образом, дважды виноват: и за то, что было, и за то, что, оправдываясь, втягиваю Т., хотя она и не знала ни Г. [Мокреевой], ни то, что она мне звонила. Не Т. помешала мне, я сам помешал и Г., и И., и В. А. И себе самому.

19 января. У Л[иды] болят зубы. Вернувшись к себе в комнату, подумал: а у меня не болят. Теперь я анализирую эту мелькнувшую мысль. За ней другая: у Лиды болят, а у меня не болят. А за ней снова другая, тайная: хорошо, что не у меня, а у Лиды болят зубы. В рефлексии и в свободе выбора я сразу бы согласился взять на себя боль, чтобы освободить от нее Лиду. Но ведь это в свободе выбора, то есть в грехе, непосредственно этой мысли не было. В конце концов это то же, что я раз записал:

… у Островского один купец говорит: как хочется блинков поесть, хоть бы умер кто из знакомых.

Сейчас грипп. Я очень боюсь, чтобы не заболела Т. И здесь, кажется, уже вне выбора, непосредственно: уж если суждено кому из нас заболеть, то пусть я, а не Т. И также пусть не Л[ида] и не М., а я.

20 января. Глава из книги Померанца. Всё же он не определяет абсурда, то есть звезды бессмыслицы. Может, так: не единство A и Ā в третьем, а тожество A и Ā в Ā, то есть во втором. Это применимо и к Лёниному иероглифу. Я возьму Лёнины примеры. Огонь, сидение у камина, смотрение на огонь. Огонь — A. Но то, что я при этом вижу, ощущаю, чувствую, совсем не огонь: Ā. Omnis determinatio est negatio. Но обычно — определенное и противоположение: не это, а то. Здесь же только не это, то есть ощущение, чувство, состояние, при взгляде на огонь в камине совсем не огонь, причем у каждого различное и всё же то же самое в различном. Огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь. Если я отойду от камина, само чувство-ощущение прекратится, останется только воспоминание о нем. Поэтому я и говорю, что огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь, а некоторое душевное или духовное состояние. Определить его нельзя, можно высказать только неопределенным отрицанием: не огонь, хотя и огонь и как огонь — не огонь. Второй пример: въезд в город в «Мертвых душах». Третий: «Дама с собачкой» — пристань, дама, собачка, гуляние дамы с собачкой. Иероглиф всегда материализован, то есть материальный, материальная ситуация, и как материальный — нематериальный. Неопределенное отрицание только отталкивается от определяемого, но не определяет его, только говорит: смотри и, если есть глаза, увидишь. Что? Материальное, которое как материальное уже не материально, а духовно. Поэтому иероглиф не определяется, но может быть точно указан: не определение, не объяснение, а указание и обращение внимания, взгляд. Структурный анализ тоже только находит и обращает внимание и взгляд на иероглиф. Я пробовал делать это с вещами Введенского.

Померанц не знает различия определенного и неопределенного отрицания и онтологичности неопределенного, поэтому не знает и абсолютности абсурда. Осмысление абсолютного абсурда, то есть бессмысленности, в том, что я перевожу бессмысленность из одной формы в другую, бессмысленность, не имеющую ко мне отношения, в бессмысленность, имеющую ко мне отношение — к моей жизни, применяю ее к себе, тогда непосредственно чувствую ее как Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость — мою человеческую мудрость. То же самое и иероглиф: если я не ощущаю иероглиф как иероглиф моей жизни, определенного моего состояния, то я еще и не вижу его. Но всё равно абсурд остается абсурдом, величайшей и блаженной тайной. Я не уверен, что Померанц это чувствует и понимает, хотя книга его очень интересна.

Опустошенный взгляд в «Видении» — тоже иероглиф, ведь он был материальный — я видел его всё время два месяца, и именно как материальный он был нематериальным. Вообще все мои вещи начинались с видения какого-то иероглифа: «Вестники», «Мир перед Богом», «Формула несуществования» — в этих вещах я и сейчас помню иероглифы, из которых они возникли. Только понятие материальности надо расширить: это может быть и моторное ощущение, например гуляние в Александровском парке, дождь и солнце (третий разговор) — здесь соединены моторные ощущения с зрительными. Но чисто моторное тоже может быть иероглифом, например тяжесть в груди, «грызет»; игнавия тоже ощущалась физически.

«Мир» Введенского я ощущаю вполне экзистенциально, то есть чувствую, он близок мне, но всё же иероглиф последней строчки: на обоях человек, а на блюдечке четверг — не могу не только определить, но и сказать о нем что-либо. Может, здесь ничего и не надо сказать, это последний предел мысли; и это я чувствую.

Померанц не различает иррационального, то есть демонического, и арационального — звезды бессмыслицы.

Он релятивизирует абсурд, не понимая, что абсурд, как и Евангелие, — отрицание «мира сего». — Цитаты из Евангелия от Иоанна.

Евангелие на первый взгляд необычайно просто, его понимают все, даже логично, упорно логично; сама упорность его логична.

Но затем оказывается, что эта простота необычайно сложна, а видимая логичность — абсолютно алогична, абсурдна.

Индуистские религии дзен — как раз наоборот. С самого начала, с первой фразы, они красивы, сложны, алогичны:

«Если вы спрашиваете, вы делаете ошибку, а если не спрашиваете, то поступаете вопреки» (дзен). Именно так: вопреки чему — не сказано. Но дальше всё как-то рационализируется: педагогика, психотехника и разумная психотерапия, чего абсолютно нет в Евангелии. В Евангелии нет никакой техники. Психотехника, психотерапия создается уже потом церковью и монастырями под влиянием индусской психотехники, отчасти — эллинской: Исаак Сирианин, Фёдор Студит, Симеон, а должно быть, и раньше, уже с II, даже с середины I века.

Евангелие абсолютно беспредметно и атонально: «негде приклонить голову». И наибольший абсурд, звезда бессмыслицы, что это «негде» оказывается самым прочным, твердым и блаженным местом.

21 января. Померанц, мне кажется, слишком образован, прошел определенную школу, поэтому недостаточно чувствуется абсолютная субъективность. Нам повезло: мы — необразованные автодидакты. Помимо Георга и Алексеева, у нас, в сущности, и не было учителей. Даже Л. и я не прослушали ни одной лекции. Мы учились сами и друг у друга.

Когда у меня раз были Хармсы, Т. и [О. Н. Гильдебрандт-]Арб[енина], Т. сказала О. Н.: я ученица Я. С. Учитель не только учит, но и учится у ученика. Если у ученика небольшая индивидуальность, то есть личность, то ученик не много даст учителю, если большая — много. Микеланджело сказал, что в каждом куске мрамора заключена идея единственной возможной скульптуры. Скульптор находит ее в неслучайно случайном куске мрамора, находит то, что уже ищет, но всё же находит вне себя. Т. — наша энтелехия, мы нашли в ней, что искали. Мы создали Т. из того, что уже было заключено в ней, поэтому, создавая Т., создавались ею. В письмах, записках, ЭС стиль не Ш., Л. или мой, а собственный.

22 января. У Сократа, как известно, был демон, добрый демон-ангел, который его учил, от имени которого он говорил. У меня тоже есть демон. Но злой. Вернее, он добрый и злой. И еще вернее: он добрый, а я злой, поэтому его доброту воспринимаю как зло. Но в конце концов всё же подчиняюсь ему: он подчиняет меня против моей воли, и, когда подчиняет, я вижу: он добрый, а я злой. В конце концов этот демон — Бог.

Вчера он или Он довел меня до состояния полного уныния, унижения, отвращения и омерзения к себе самому.

Когда лег спать, я думал

во-первых, о феноменологии. Чехов говорит: одна в уезде умная и та дура. Гуссерль самый серьезный и честный философ из всех современных философов, и всё же что дала его философия? Мой демон, или Демон, говорит мне: в «Вестниках», еще не зная Гуссерля, я совершил феноменологическую радикальную редукцию. В том, что я читал о Гуссерле (Финк, Хайдеггер, Келер и мн. др.), я нахожу только разговоры о феноменологической редукции, но не феноменологическую редукцию. Феноменологическая редукция, если она действительно есть, не в процессе, а в акте. Все они начинают с какого-то обыденного дофеноменологического сознания и затем производят редукцию. Во-первых, нет никакого общего дофеноменологического сознания. Оно бесконечно многообразно, как функция функций многих переменных, всего мира слов, и у каждого различна. Во-вторых, начиная со своего дофеноменологического сознания, феноменолог уже не может выйти из него. Сознательно или бессознательно он начинает с одной интуиции и завершает другой, первая предполагается дофеноменологическим сознанием, вторая — редуцированным. Но именно это дофеноменологическое начало и переход к редукции оставляет и вторую интуицию в дофеноменологическом сознании. Редукция не в результате перехода и не в относительном, а в абсолютном начале. В-третьих, ошибка объективности. Об ошибках объективности говорил еще Кьеркегор и, не зная его, Д. И. Феноменологическая редукция не объективна, а абсолютно субъективна, это и есть абсолютное начало. Включая свою интуицию в описание дофеноменологического сознания, феноменолог и остается в нем и уже не может выйти из него. Феноменологическая редукция именно в разрывности сознания, если не схватить ее сразу, то и останешься в объективной непрерывности дофеноменологического сознания.

Во-вторых, я думал о наших взаимодействиях. Частный случай — термин Л. Для Л. это именно термин — интуиция. Он научил меня этому. Может, и без него я дошел бы до неслучайной случайности, то есть до термина и понимания его, но во всяком случае не так, как дошел сейчас. Исследование «О несуществующем» я написал бы и без «Разговоров» Введенского, но тоже не так, как написал. Д. И.: жертва, об этом я когда-то писал.

Н. М.

Название «Квадрат миров» пришло мне на ум, когда я вспомнил квадрат совершенств (сон Т.).

У Т. в Soliloquium; «тот, кто сидит у изножия, может добраться до изголовия, но добраться до изголовия еще не значит попасть на вершину. Он всё-таки остается у подножия». Я применяю это к себе и в узком и в широком смысле.

Сегодня после вчерашнего бесконечного унижения я снова ощутил в себе силу: не мою, а моего демона, или Демона, говорящего мне: жив Господь, жива душа твоя.

26 января. Я всегда думал и желал: или всё, или ничего. В философии я не сделал многого из того, что предполагал сделать. Но зато сделал и то, о чем и не мечтал сделать: начало «Квадрата миров», «Формула чего-либо», «Формула несуществующего», «Видение». Поэтому, кажется, могу сказать: в философии я желал всего или ничего и получил всё, И в жизни я желал всего или ничего. В малом мире имел всё, в сверхбольшом — может быть, в большом, — ничего. Летом мог получить, почти получил, но побоялся совершить невозможное. Mea culpa, mea magna culpa. От этого страх оборотня — 23.I.

20 февраля. Кьеркегор прав: главное не Existenzlehre, a Existenzmitteilung. Всё Священное Писание — Existenzmitteilung. Он прав, он был пророком. И всё же не только пророком, но и философом и теологом. Тогда не прав — и у него есть Existenzlehre. Верно, что Existenzmitteilung высшее, но если к этому не готов, то претензия на исключительное Existenzmitteilung — гордыня. И не случайно он отверг почти половину Евангелия и был жесток не только в евангельском смысле, но и в демоническом. Я так спорю с ним, потому что он мне ближе всех, споря с ним, я спорю с собой. А он спорил с собой? Он мучил себя, но спорил ли — не знаю.

Existenzmitteilung отчасти было и в моих старых вещах: «Вестники», диалогичность, рассуждения о системе как примере. Преимущественно же с 16.Х.63. Сейчас с Т. у меня Existenzmitteilung. С 5.VI обостренное Existenzmitteilung — отношение к миру, к существующему, к моему Dasein, к моей Existenz. Всё это сейчас экзистенциально связано с Т. Это чудо, что в безликом (как назвала его Т.) совершается наиболее личное Existenzmitteilung. Но в моем монофизитском уродстве и безликое лично: жест, взгляд.

Как-то я записал: полностью понять — значит полностью принять, сделать своим, тогда полностью отвергнуть, понять и, значит, отвергнуть себя. Я убежден, что у Кьеркегора было монофизитское уродство — не случайно он игнорирует половину Евангелия — и это снова подтверждение моего применения христологии к антропологии. Но я в жизни отвергал вторую заповедь — моя некоммуникативность и несоборность, мой монофизитизм — мучаюсь, в Т. хочу принять ее. Мучился ли Кьеркегор? Несомненно мучился и мучил себя, но знал ли основание своего греха? Я думаю, не знал, а я знаю, в этом мое преимущество и недостаток. В своем незнании основы своего греха он был цельным, а я нецельный, раздвоен, разделен: имя мне легион.

25 марта. Ш. сказал о Т., что она неожиданно дает правильные ответы. Но также и неожиданно она задает правильные вопросы — вчера в связи с моим толкованием «Галушки»; бессмыслица, а ты осмысляешь ее — тогда бессмыслица ли? — Я ответил в «Четырех стадиях понимания».

Мой ум: я правой рукой за спиной ищу левое ухо.

Ум Т.: левую руку подносит прямо к левому уху — ясный ум. При этом умеет сохранить и небольшую погрешность и звезду бессмыслицы — «Бухта Барахта». Soliloquium, послевоенные записки.

Л. сказал, что у меня две половины ума — умная и глупая, умной пишу, глупой не понимаю того, что сам написал. — Скорее, удивляюсь тому, что написал.

Самооправдывание: в искании правой рукой за спиной левого уха тоже есть некоторое достоинство: случайно или неслучайно я нахожу и то, что не лежит на прямом пути. А Т. находит, может, это же на прямом пути — вернее, по сторонам прямого пути, то есть сбоку от него.

25 марта. Вера не теология и не догмат, а экзистенциальное и поэтому противоречивое состояние. Теология и философия пытаются только анализировать это состояние и иногда, если это поэтическая теология и философия, дать некоторый намек на неизвестный ответ на неизвестный вопрос, ограничить область, где лежит неизвестный ответ на неизвестный вопрос. Одна из окрестностей неизвестного ответа — трансцендентность и имманентность Бога, и обе должны быть радикализированы до последней степени: самое далекое абсолютно не мое — самое близкое абсолютно мое. И в этой окрестности заключены другие окрестности, например Бог абсолютно и Бог в моей абсолютной субъективности, и первое, и второе само по себе уже антиномично. Абсолютно: вне- или надмирность Бога, и Бог в мире, в котором и волос не упадет с головы моей без Его воли. Соблазны: деизм, как равнодушие к Богу, и пантеизм, как равнодушие к себе, сотворенному по Его образу и подобию, — к своей абсолютной субъективности. Фатализм, как мусульманская детерминизация личности, и акосмизм, как уничтожение себя, своего призвания — стать субъектом трансцендентной ситуации. Соблазны абсолютной субъективности: абсолютно не мое односторонне трансцендентируется настолько, что Бог становится только абстрактной идеей Бога — causa sui. Или односторонне имманентизируется настолько, что растворяется в моем субъективном отношении к Богу. В пределе обе — атеизм. Применение к Кьеркегору, Барту, Бультману, Ясперсу.

3 апреля. Я пишу сейчас почти каждый день, иногда несколько строк, иногда несколько страниц, иногда больше. Иногда несколько минут, иногда несколько часов. А остальное время лежу на кровати в бесовской абулии, в бесовском парении мыслей — новая форма игнавии, уныния, боли и тяжести бытия. Избавляет только сознание некоторой устойчивости в энтелехии, и прямо — Он Сам.

Я думал и вчера говорил Т. о Пушкине, которого очень люблю: «Воспоминание» («Когда для смертного…»), «Как с древа сорвался предатель ученик», «Пророк», «Отцы пустынники», «Странник», поздний Пушкин и многое др. Но «Пока не требует поэта» — некоторая ограниченность, предельность Пушкина. Он и понятия не имел о метатеологии. Пушкин ставит себе границы. Они очень отдаленные, он понимает очень многое, и всё же это границы. Лермонтов не ставит себе границы, границы его в бесконечности: сны-мучители, потенцирование действительности, выход за действительное. Н. М. сказал: если бы Лермонтов дожил до лет Пушкина, он был бы больше Пушкина. Н. М. неправильно выразился: «если бы» — неправильная формулировка. Надо сказать так: потенциально Лермонтову дано было больше, чем Пушкину, но Пушкину дано было актуализировать в предназначенной ему области больше, чем Лермонтову. Что важнее: осуществить в предназначенной, но всё же ограниченной области или обещать в почти неограниченной области? Не знаю. Гоголь тоже почти бесконечно трансцендентирует возможное. Л. говорил, что в последних вещах Пушкин вступил на этот путь.

«Пока не требует поэта» — это очень разумно, с человеческой точки зрения разумно, так же разумно, как слова первосвященника: есть 6 дней в неделе — тогда и исцеляйте и исцеляйтесь, но не в седьмой. Это очень разумно с человеческой точки зрения, предохраняет от бунта и революции, но не с Божеской. С Божеской — это богохульство.

У Лермонтова и Гоголя не apeiron, как у Белого, а бесконечное трансцендентирование. Они преодолевают возможное и выходят в невозможное. Это всегда связано с крушением. Но, может, крушение их попыток выйти в невозможное выше самых совершенных реализаций ограниченного возможного у Пушкина, как бы далеко он ни ставил этих границ. Самое важное: ставить или не ставить границ, хотя и в невозможном. Невозможное для людей возможно для Бога. То есть Бог совершает в человеке то, что он сам совершить не может, своими силами не может.

5 апреля. Я не понимаю великодержавного патриотизма. Зачем мне надо, чтобы русские эксплуатировали и угнетали грузин, армян, латышей, эстонцев? Мой родной язык русский, я думаю и пишу по-русски, с 12 лет я воспитывался на русской литературе, позже на Библии и Евангелии. Моя родина, как и всех людей, — Эдем. Но оттуда я изгнан. Я бесконечно тоскую по моей родине, из которой я изгнан. Вторую родину я получил в России. Не в великодержавной Победоносцевской или Леонтьевской России, а в Московской и Петербургской Руси. Мне этого достаточно. Моя новая родина всё время напоминает мне о потерянном Рае — Гоголь, Достоевский, Чехов, Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Лесков. Я иудей и русский одновременно, русский не в великодержавном смысле, я москвитянин и петербуржец; когда я был в эвакуации, я понял, что значит ностальгия: я скучал и тосковал по Петербургу. Там я всё время болел, даже физически, а приехав в Петербург, выздоровел. Кто я? Русский, иудей, петербуржец. И москвич.

Я думаю по-русски, но с иудейским уклоном. Каждый христианин, независимо от национальности, думает с иудейским уклоном. Христос сказал: я пришел не нарушить, а исполнить закон. А закон сказан в иудейской книге — Старом Завете. Но если нет иудейского закона, то есть индусский, эллинский, языческий. Пустота должна быть заполнена.

Моя первая (или вторая) национальность — иудейская — предохраняет меня от язычества, от секуляризации духовного, от profanus, от всякого либерализма и гуманизма. Иудейство — это теономный склад ума, строй души, leidenschaftliches Leiden христианского зилотизма. Без этого нет и веры в Бога, только вера в веру в Бога, культурная эллинская, индусская или какая угодно другая комфортная фальсификация веры.

22 апреля. В связи с разговором с М. я перечел четвертую часть «Рассуждения» (добавления к «Видению»). Она не удавалась мне очень долго, и только в январе прошлого года я неожиданно очень быстро закончил ее. Телеологичность ее — связь с неслучайной случайностью — сейчас мне ясна. Тогда, не знаю, понимал ли я это, сейчас понимаю: «возьмите иго Мое на себя… ибо иго Мое благо и бремя Мое легко». Я взял на себя Его иго, я стремился к страданию, к радости страдания, я жил радостью страдания и желал страдания. А Бог послал мне радость. Принятие радости и было смиренномудрием. Раз Бог послал мне ее, я не мог не принять. Но я мог думать, что я сам добился ее, или наоборот — противиться ей, противиться только в некотором оттенке мысли, потому что актуально противиться Богу, то есть не принимать того, что Он посылает мне, я не могу. И всё же я не сразу понял, что это дар Бога мне. Я не только не мог, но и не желал противиться неслучайной случайности, и всё же до 5.VI было, я не скажу — сомнение, а некоторое недоумение. И еще одно «всё же»: мой монофизитизм. Я знаю, что это грех, моя вина, вина без вины. И вина перед Т. Как во всём, и в этом есть некоторая телеологичность. Но что сказать о ней — я не знаю. …не став им, я и стал им? Или это новое жало в плоть, новое иго и бремя?

Первая ступень смиренномудрия: безропотно и смиренномудро принять посылаемое мне Богом страдание. Я принял его безропотно. А мои монологи перед Орл[овым]? А некоторые соблазны, о которых я писал? А замыкание в себе? «Ты думаешь, что стоишь? Бойся, как бы не упасть». — Не думал ли я иногда, что стою? Тогда Бог послал мне невидящий взгляд, а затем радость, чтобы я принял ее смиренномудро, чтобы я не думал, что я стою, чтобы боялся, как бы не упасть. И еще: чтобы я понял ты. Поэтому четвертая часть «Рассуждения» была некоторым завершением определенного Богом периода моей жизни, и я верю, что неслучайно начал я писать эту часть тогда, когда Т. записала: страшно одиночество, еще страшнее одиночество вдвоем (со мною), и вскоре после этого: я оперлась на его (мой) благоприятный взгляд, — это было, кажется, тогда, когда приезжала Галя В[икторова] и я был с ней у Т. Я не знал тогда эти записи Т., но Бог знал, и Он внушил их и ей и мне. А закончить «Рассуждение» мне дано было уже после неслучайной случайности. И это тоже неслучайная случайность — не случайно дано было мне закончить именно тогда.

5 мая. Есть внешнее и внутреннее понимание. Человек — некоторый многогранник. Некоторые грани его параллельны — совместны, другие непараллельны, третьи перпендикулярны, то есть вполне несовместны. Внешнее понимание объективно (но не абсолютно), оно стремится, но только стремится понять и передать все грани и указать не несовместность, то есть противоречивость, некоторых граней. Но до центра многогранника, то есть сокровенного сердца человека, оно никогда не дойдет. В конце концов это только понимание слов автора, в крайнем случае скелета системы, но скелет — это еще не человек. Внутреннее понимание субъективно и доходит до центра многогранника. Может быть, даже так, что есть полное внутреннее понимание, но повторить его на словах нельзя. Так я, мне кажется, вполне понимаю Шеллинга последнего периода, его теогонию, правильное в ней, соблазны его теогонии и его гностицизм, но знаю о ней очень мало.

Я думаю сейчас о реальности и внеположности состояний души. Но переносить их в Бога, как это делал Бёме и Шеллинг, неправильно.

8 мая. Сегодня в [тетради] †10 я записал о моем монофизитизме. Здесь добавляю: высокое у людей — мерзость перед Богом. Монофизитизм в широком и узком смысле. Страх перед материализацией обряда может дойти до греховного докетического страха телесности, до брезгливости, которая в исключительном случае может перейти в свою противоположность — благоговение, препятствующее соединить несоединимое.

8 мая. То, что я пишу после «Видения», особенно последний год, — это и мало и много. «Быть не при деле», подлая мысль, антихристовы соблазны, бесовская абулия — выбор невыбора, смиренномудрие, неслучайная случайность, метатеология, христоцентрическая антропология (монофизитизм и несторианство) — всё это какие-то самые предельные, пограничные вопросы. Ведь Бог есть не вообще, а сейчас здесь, во всём, даже в Его отсутствие, когда Он оставляет меня и, оставляя, не оставляет. Я приблизился к этому и всё же еще очень далек от экзистенциального понимания, понимания-состояния, даже от хотя бы законченного теоретического изложения. Кроме небольшого заключения в Добавлении к «Видению» — о смиренномудрии, ничего законченного не сделал за это время. Но не это главное, главное — что я далек от экзистенциального состояния. Вот что я понимаю под этим: во-первых, я уже не могу быть при деле, но не могу быть не при деле; может, потому и случилась неслучайная случайность. Вернее, чтобы, потому что вся жизнь телеологична и последующее определяет предыдущее. Во-вторых, трансцендентная ситуация, в которую меня ввел Бог. И здесь я уже не могу не быть ее субъектом. Бог уже сделал меня ее субъектом, и в то же время не могу быть или оставаться им, всё время выпадаю, то есть падаю. И это тоже, может, неплохо, плохо, что слишком часто, очень часто я не чувствую, что Бог поддерживает меня. Я уже понял благодарность за радость и всё же редко умею благодарить и редко радуюсь.

Мой грех всё тот же — монофизитизма: страх материального обряда, вообще материальности. Но ведь всякий обряд, и духовный, проявляется в материализованной форме, даже обряд общения с Богом. Мой страх обряда, материализованного, потому что другого нет, — монофизитизм, доведенный до предела, до крайнего докетизма. Поэтому сейчас очень редко хорошо молюсь. И всё же иногда, может, не часто, не знаю, потому что в этих случаях время разрывается, чувствую, что всё время живу в молитве, в смиренномудрой молитве, в покорности: да будет воля Твоя. Но тогда что значит эта бесовская абулия, в которой по времени или во времени пребываю еще чаще? Это два слоя во мне, и второй покрывает густым, плотным туманом первый, так что и не вижу его, это мой грех, моя греховная сущность, мое окаянство, моя вина без вины, тем большая, что без вины, и когда она достигает некоторой максимальной степени интенсивности, она вдруг прорывается, я проникаю в некоторую глубь и во всём вижу Провидение: да будет воля Твоя.

10 мая. Кощунство не в том, что человек говорит: нет Бога, это не кощунство, а глупость. И когда Элоиза писала Абеляру, что она любит его больше Бога, — это не кощунство. Она видела в нем духовным зрением то, чего никто из людей до сих пор не видит в нем, может, потому, что видит плотским зрением. Может, она исполнила в отношении Абеляра заповедь Исаака Сирианина: чистый сердцем тот, кто всех видит чистыми сердцем.

Простится всякая хула, даже на Сына, только не на Духа Святого. Только это кощунство. И Христос обличал прежде всего фарисеев. Фарисейство — хула на Духа Святого. — Это о моих сомнениях, старых и новых, в отношении двух главных заповедей, на которых стоят закон и пророки: как исполнить вторую, чтобы она не стала или равнодушием ко всем, или эгоистической любовью к некоторым; как совместить обе. Не совмещение их соблазн и грех, а мой вопрос, как их совместить; и также первый вопрос. У апостола Павла эти вопросы не возникали. Мой грех, что я не могу радоваться всё время, всё время благодарить Бога за посланную мне радость. Апостол Павел говорит: всегда радуйтесь.

Мне открыл Бог очень много, а сделал я очень мало — это мой грех, а не те глупые вопросы, которые меня мучают, вина моего греха.

И если я называю ее виной без вины, она не умаляется от этого, тем больше она, что это именно моя вина без вины, тем больше, что Сам Бог обвинил меня.

7 июля. Кажется, я уже писал: свою жизнь я не прожил, а продумал, а мысли пережил. И в мыслях перешел предел дозволенного, поэтому жертва. Это не значит, что мысли ненужные или плохие, плохо в них, во-первых, некоторый личный оттенок, но не в том, что записано, и не в том, как записано, а в каком-то моем личном экзистенциальном отношении к ним, в незафиксированной фиксации их, то есть в фиксации настолько экзистенциальной, что ее невозможно зафиксировать словом; или в том, что я не нашел адекватного слова для их фиксации, то есть не покаялся. Это во-первых. Во-вторых, в некоторой недозволенной полноте мысли. Но мои вещи и «Принадлежности» необходимы всем, и читающие их не станут жертвой, может, даже найдут путь к оправданию. Во-первых, может, они найдут адекватное слово — покаются за меня. Во-вторых, никто не может экзистенциально пережить все мои мысли, каждый найдет то, что ему нужно. Я стал жертвой именно в полноте мыслей. Может, поэтому у меня так часто выбор невыбора: добру и злу внимая равнодушно. И всё же: всю жизнь у меня leidenschaftliches Leiden, и оно прорывало мою Nichtleidenschaft и равнодушие к добру и злу, я всё время ел и ем себя.

Это похоже на самооправдывание, но здесь действительно есть какой-то противоречивый круг: leidenschaftliches Leiden в Nichtleidenschaft, ревность о доме Твоем в унынии, бесконечная слабость духа и в ней же бесконечно сильная тоска по отсутствующей силе духа. Но ведь бесконечно сильная. Я не оправдываюсь, я только ем себя. Но ведь ест себя мой грех. Но ведь я сам ем себя за грех. И снова: я сам — тогда грех. Но разве сам? Что я вообще могу делать сам?

17 августа. Выготский говорит, что социальное — это не коллективное, скорее личное. Но тогда это не социальное, а соборное и скорее антиобщественное, соборность именно противополагается общественному, как sacrum — profanum. Искусство не социальное и не общественное, а личное и соборное, тогда: антисоциальное и антиобщественное. Социальное и общественное автоматизирует, униформирует, а еще формалисты говорили, что искусство — остранение, уничтожение автоматизма. Социальное — profanum и общее, искусство, всякое, в какой-то степени sacrum — лично соборное и тайна.

У Выготского самое интересное, может, не то, что он говорит, а чего недоговаривает и сознательно или бессознательно подразумевает. Например, его цитаты из Спинозы о возможностях тела, упоминание теории Рутца — Сиверса — это эстетически-практическая интерпретация сказанного в Евангелии: Слово стало плотью.

Может, только в первобытном обществе profanum почти отожествлялось с sacrum. Муравей, изолированный от муравейника, как бы хорошо ни кормить его, вскоре умирает. Почти так же первобытный человек, вырванный из своего общества. У древних иудеев высшим наказанием было не только побивание камнями, но и изгнание из общества. Только наивное, по терминологии Шиллера, искусство социально соборно, но уже Песнь песней, Книга Иова, может, большинство книг Старого Завета уже не наивно, не социально-соборно, а антисоциально и лично-соборно.

Мое Царство не от мира сего, сказал Христос. Всякая религия в какой-то, хоть небольшой, степени не от мира сего, Благая весть абсолютно не от мира сего. Тогда всякое большое искусство, хотя бы в некоторой степени, не социально-, а лично-соборно, то есть антисоциально. Может, есть общий корень всякой соборности, личной соборности — молитва, в чистой форме только — в Благой вести, полностью отрицающей мир сей, то есть социальность. Автономная мораль (рыцарь нравственности, по Кьеркегору) материализуется в праве. Связь государства и государственности с автономной этикой — Фихте, Гегель, Коген, Штаммлер. Но рыцарь веры вне нравственности, гимн любви апостола Павла не имеет ничего общего с автономной этикой, они несовместны. Бог обращается не ко всем, а к каждому в отдельности. Тогда и соборность — самое личное и интимное: где собраны двое или трое во имя Мое, там буду и Я. И также искусство — личное, интимно-соборное, хотя бы прямо ничего и не говорило о вере и Боге.

Социальное — агрегат, который официальная государственная религия кощунственно пытается освятить и превратить в органическое соборное единство.

Схема: органическое социально-соборное единство, sacrum — profanum (золотой век); абсолютное разделение социального — profanum и соборного — sacrum (Благая весть); кощунственное освящение социального, кощунственная попытка отожествить profanum с sacrum. Но золотой век был только до грехопадения Адама, то есть до истории, в истории же — только некоторое приближение к нему в древнейшие времена.

25 октября. Читать Послания, даже апостола Павла, сразу же после Евангелия рискованно, то есть соблазнительно: слишком велика пропасть между Богочеловеком и хотя бы самым мудрым человеком. Навязчивое плебейство убедительности, навязчивость, назойливость, глупость ума и убедительности даже мудрых человеческих высказываний. Иногда это чувствуется даже у апостола Павла, чаще не в содержании, а в форме высказывания, хотя большей частью он не убеждает, а уязвляет. Затем его смирение, иногда это смирение паче гордости: чувство собственного достоинства — не часто, но всё же бывает. Христос Сам называет Себя Сыном Божиим, говорит: Я и Отец — одно, — но у Него и это звучит скромнее и смиреннее, чем смирение раба Христова и «некоего изверга» Павла.

О некотором факте. Как бы ни относиться к Богочеловечности Христа и к чудесам в Евангелиях, даже Луки, в них есть некоторый такт чудесности, то есть как чуда, чего нет в Деяниях и часто и у апостола Павла.

6 ноября. Дневник Е. Иванова и «Воспоминания о Блоке» Павлович.

Последнее разделение:

Я говорю тенденция, потому что полностью, реально взял на Себя всю вину-culpa только Христос, и полностью отверг вину-culpa, пожелав обладать виной-causa, только антихрист. Личность — только через принятие на себя вины-culpa, значит, в стремлении и в конце концов вере в Христа, принявшего на Себя всю вину-culpa. Дьявол не анти-Бог — это манихейство или язычество, а анти-Христос, то есть антихрист, поэтому, как полностью отвергший вину-culpa, безличный, имеет не лицо, а личину. (Народные поверья: у дьявола спина заменяет лицо, на бесовских шабашах дьявола или его заместителя целуют в зад.)

Я понимаю слова Гоголя, сказавшего, что умом он понимает, что Христос — Богочеловек, потому что человек не мог так понять человеческую природу, а веры не хватает. Он называл это черствостью души. Я могу понять даже слова Розанова, не записанные, а шепотом с великим страхом сказанные Мережковскому: я не люблю Его (Христа). Розанов: «У Бога два сына — мир и Христос. Оба прекрасны, хотя второй прекраснее; но Он требует отречься от первого сына, а я люблю и первого сына и не могу отречься от него» («Метафизика христианства»). В этих словах чувствуется бесконечная заинтересованность Христом, а у Блока этого не было, он до конца был далек от Христа, безразличен, даже враждебно безразличен к Нему, потому что Блок в конце концов хотел перестроить не себя, а мир, то есть брал на себя не вину-culpa, а вину-causa — его интерес к общественности, к революции.

Есть две опустошенности: онтологически-религиозная и психологически-субъективистская; первая — абсолютная субъективность, вторая — субъективизм, обвиняющий не себя, а других. О первой говорят Псалмы, Исаак Сирианин, Гоголь, Достоевский — это оставленность Богом: Эли, эли, лама савахфани. Выдержит человек — хорошо, не выдержит — сам виноват, хотя бы и без вины, и никого винить не будет. А Блок винил даже мать.

Самый сильный вопль тот, которого никто, кроме Бога, не слышит. Может, этот вопль и движет горы. А вопли Блока слышали даже на улице.

Искренняя ложь и лживая искренность — вот что Блок, и в творчестве.

«Всуе не упоминай имени Господа Бога твоего». Это относится и ко всем словам в окрестностях Бога. А Блок и символисты всуе упоминали.

Может, главное: не судите, да не судимы будете. Это значит: взять на себя вину своего ближнего — быть виноватым перед ним, может, это и есть вера в Христа, взявшего на Себя грех мира, тогда я сораспинаюсь Христу.

Если грешит мой ближний, которого я знаю, я осужу его грех, а не его самого, взяв его грех на себя. Если грешит человек, которого я не знаю, знаю его грех только по его книгам, по его взглядам, например Кьеркегор, Ницше, Блок, то что значит: не судите, да не судимы будете? Много лет я вел спор с Бахом, я чувствовал соблазнительную прелесть некоторых арий Баха, соблазнительность в артикуляции речитативов из М. Р. и I. Р.; два соблазна: деспотизм волевого убеждения и наркотический соблазн, как у Стравинского. Но с ними у меня много общего, что объединяет. В воскресенье я сказал М.: мне жалко Стравинского; у Шёнберга много плохих вещей и мало хороших, но его мне не жалко, в хороших вещах он совершил то, к чему был призван, а Стравинский не совершил. Я осуждал не Стравинского, но только неправильный путь, на который он вступил после 1920 г. Еще больший спор был у меня с Кьеркегором. Но снова: я его целиком принял, целиком отверг, но тогда уже не его, а себя. Но что общего у меня с Ницше, Джеймсом, Файхингером, Дильтеем? С философами, философствующими ни о чем? Только одно: моя пошлость, именно моя, моя пошлость ветхого Адама во мне. Это я полностью отвергаю, в моих вещах ничего нет от этого. Тем сильнее я отвергаю их, что они когда-то всё же были мне чем-то соблазнительны: мне нравилось иногда читать их, хотя я и не принимал их — какая-то соблазнительная щекотка. Но именно поэтому и тем сильнее я отвергал их: в них я находил всё нехорошее и пошлое, что сидит где-то у меня в глубине, поэтому я и не мог отожествиться с ними. Если есть что-либо общее кроме греха, я могу отожествиться с грешником, принять вину его греха на себя, молиться о нем: прости его, Господи, он не ведал, что творил. Так и Якоби отнесся к Спинозе. Если же с философом, философствующим ни о чем, общее у меня только его пошлость и то, что я называю подлой мыслью, то как мне отожествиться с ним? Он сам для меня только абстрактное воплощение моего греха, моей пошлости, моей подлой мысли. И также Блок: общее с ним у меня только то настроение, которое пробуждалось под влиянием зеленого змия: лет 15 тому назад, выпив, я любил читать Блока, трезвым никогда не читал. Если бы я был знаком с ним, я бы мог взять на себя вину его греха, но ведь для меня он только символ прелестей зеленого змия, пошлого надрыва, жалости к себе, литературщины и желания взять на себя вину-causa.

Белый пишет в дневнике: был Блок, читал стихи, потом истекал клюквенным соком.