2 января. Ясперс говорит о коммуникации. Зачем ложный стыд: почему коммуникация, а не прямо — соборность? Или это недостаток великого дерзновения во Христе, или интеллигентность, либерализм и гуманизм, что, в сущности, то же.

Я абсолютно не коммуникативен, я камерный. Но плохо, что нет таланта и к камерности — к соборности, которая лежит в основе и камерности.

Когда 31 [декабря] вечером я ехал к М., я повторял слова Веспасиана: в такие годы и такой позор. Почти перед каждой встречей я вспоминаю, во всяком случае чувствую, эти слова.

Кафка стыдился жить. Я стыжусь не только жить, но и всякой встречи, и чем больше людей, тем больше стыжусь. Кажется, это нехорошо.

И после встреч остается стыд и отвращение к себе: и за то, что говорил, хотя говорил мало, и за то, что не говорил о том, что надо было сказать. Но при встречах я большей частью если не пьян, то пуст: замкнут, опустошен, и нечего сказать. И это тоже нехорошо.

7 января. Самое главное сейчас у меня и для меня — это не то, что я пишу или делаю, а что не делаю и когда не делаю, и уже не я делаю. И может быть, самое главное — это тот час или два перед сном, когда ничего не делаю и не могу заснуть. Это время для меня не страшно даже тогда, когда бывает страшно. В это же время были написаны два заключения к «Видению»: на меня вдруг нашло, схватило и прорвало. Но почему так трудно и нудно время после 4–5 часов утра, когда часто просыпаюсь и не могу заснуть, даже когда просыпаюсь и только боюсь, что не смогу заснуть?

8 января. Я не выношу Хайдеггера — бездарного эклектика и дилетанта. И всё же в нем есть какое-то прозрение, правда поверхностное, соблазнительное и греховное, пошлое прозрение в некоторую глубину. Я записал это, потому что почувствовал и часто чувствую свое греховное пошлое Dasein, свое греховное и пошлое Sein zum Tode. Само это Sein zum Tode — моя пошлая греховная Existenz. Хайдеггер почувствовал это и принял, мне оно отвратительно и мерзко. Есть христианское и язычески-стоическое ожидание смерти, первое с Leidenschaft и leidenschaftlichem Leiden, второе — равнодушное и безразличное. У Хайдеггера скорее второе с какой-то модернистской примесью. Если это и eigentliche Existenz, то всё же бесовское, а бес пошл (Достоевский, Мережковский). Sein zum Tode Хайдеггера именно бесовская, антихристова пошлость, именно Uneigentlichkeit, сознавшая себя, сознательно принятая и, как сознавшая себя, принимающая это сознание за Eigentlichkeit.

Современная философия часто задает серьезные вопросы, но решает их несерьезно, может, потому, что ставит их несерьезно. Кроме Гуссерля. Но Гуссерль не ответил ни на один серьезный вопрос. Он дошел до анонимности существования, но оно так и осталось для него анонимным, не хватило великого дерзновения во Христе. Я отвечаю на некоторые вопросы. Серьезно ли? Мне кажется, и до 16.Х.63 отвечал серьезно, тем более сейчас. Но тень страшного, опустошенного взгляда осталась — тогда ответил ли серьезно?

Царствие Небесное силой берется, и употребляющие усилие восхищают его. Многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Небесное. Я имею эти скорби. Те ли, которыми входят в Царствие Небесное? Не знаю. Господи, помилуй мя грешного, буди милостив ко мне, грешному.

31 января. Я обратил внимание на смиренномудрие (молитва Ефрема Сирина), читая неделю или две тому назад Чехова. Главное у него — смиренномудрие: он никого не обвиняет. В «Скучной истории» профессор говорит: надо презирать богатство, а не богатых, ненавидеть подлость, а не подлецов. Такого мудрого смирения и смиренной мудрости, как у Чехова, не было ни у одного писателя.

Молитва не слова, молитва — строй души. Смиренномудрие, когда оно не слова, а экзистенциально переживается, — молитва. «Экзистенциально переживается» — не тавтология: если различать ноэзу и ноэму переживания, то экзистенциальным переживанием будет переживание, когда его ноэза не только соответствует ноэме, а отожествляется с ней — не adaequatio [лат.], а именно отожествление. В экзистенциальном переживании смиренномудрия ноэза смиренномудрия совпадает и отожествляется с ноэмой смиренномудрия. Если этого нет, то смиренномудрие вырождается в несмиренную мудрость или в немудрое смирение, первое не мудрость, а скорее глупость, второе — не смирение, а гордыня и фарисейство. Что было у меня, когда 35 лет тому назад я ходил в Александровском парке и у меня возник Третий разговор «Вестников»? Это была молитва, хотя я и не произносил слов молитвы. Обычные люди, не монахи и не отшельники, большей частью, может быть, молятся не тогда, когда произносят слова молитвы, а когда не произносят, в некотором состоянии, в некотором строе души.

В бесовском парении мыслей и мечтательности не обязательно участие блудного беса, скорее обязательно его неучастие: мысли могут быть и самые хорошие и умные, они лезут в меня, толпятся, закрывая меня и от меня и от Бога. Бесовское парение мыслей и мечтательность именно лишены блудных мыслей, это строй души в некоторой отрешенности от души, когда уже не видно и самой души, это почти молитва. Но именно потому, что почти молитва, это уже не молитва, а противоположное ей — бесовское состояние, овладение меня бесом.

8 февраля. Даже Смердяков сказал: верю, что есть хоть один праведник, по вере которого горы сдвигаются. Но почему «даже»? А человек из подполья не Смердяков? А кто не человек из подполья?

Я окаянный маловер, нет веры и с зерно горчичное, чтобы сдвинуть гору. Но я верю, что есть хоть один праведник, хоть один на весь мир, вера которого движет горы. Если и этой веры нет, то нет никакой веры, просто тупой безбожник, раб.

Поправка. Я маловер окаянный, но могу ли сказать с уверенностью, что и моя ничтожная вера никогда не сдвигала горы? Я же, когда видел это, не видел, что вера сдвинула. Но верно ли, что никогда не видел?

Вот праведник, по вере которого гора сдвигается. Но какой у него интерес двигать горы? У него большие интересы, чем двигать горы. Но предположим, он захотел сдвинуть гору. Не пропадет ли сила его веры двигать горы, как только он захочет сдвинуть гору — видимую гору, вместо того чтобы двигать невидимые горы? Я только задаю вопросы, по Кьеркегору — не пропадет, а именно и есть признак веры.

9 февраля. Традиция и современность. — Крещение Христа у Иоанна. В какой-то степени это вопрос об отношении к отцу — Фрейд: комплекс Эдипа в молодости, возвращение к отцу в зрелом возрасте и в старости. Легкомысленное фрондерство по отношению к отцу или к отцам — модернизм; современность без традиции — поверхностное легкомыслие, которое со временем обнаруживается как тот же традиционализм: ранний Прокофьев, Хиндемит. Традиция без ее преодоления — психический механизм.

10 февраля. {Сон.} Предстоит казнь — убийство. Действие происходит в клетке — в жизни. Должны убить человека. Абсолютно логично точно доказана необходимость казни — убийства. Я вижу абсолютную бессмысленность этого убийства, но необходимость его доказана так точно, логично точно, что я не знаю, что сказать. Я не понимаю, не понимаю этого логично точного смысла — логично точной бессмыслицы. Надо предотвратить казнь — убийство человека, но как предотвратить, если необходимость казни логично точно доказана, бессмысленно логично точно. И вот приближается момент казни. Наступает последний такт логично точной бессмыслицы, казнь неотвратима, между второй и третьей четвертью последнего такта она совершится, в третьей четверти последнего такта всё будет уже свершено и необратимо логически бессмысленное действие в клетке жизни закончится.

И вдруг этот человек оказался мамой, в самом последнем такте на первой четверти необратимого действия в трехдольном ритме — это мама. Мама: вы обманываете меня, вы разбойники, вы убийцы. — Мы убийцы.

Я записал сон ночью, сразу как проснулся, и мне кажется, довольно точно, кроме самых последних слов «вы убийцы». — Мы убийцы. Во сне этих слов не было, они явились мне при записи как понимание сна.

29 февраля. Надо дойти до какой-то последней степени бездонного отчаяния, безнадежности и сокрушения духа, только тогда приходит Бог, а до этого Его нет. Надо освободить Ему место, тогда Он приходит. Надо, чтобы Он стал необходимым, настолько необходимым, что без Него жить нельзя, только тогда Он придет. Надо стать ничем в сокрушении духа, в полной безнадежности и опустошенности, Он приходит только в ничто, тогда заново творит меня. Самое удивительное и чудесное: пока я говорю: я и Бог или: или я, или Бог, — нет не только Бога, но и меня. Когда же дойду до «не я, но Бог», есть Бог. И самое удивительное и чудесное: если есть Бог, есть и я. Когда я говорю «не я», я уже есть, я что как ничто. Потому что, сказав «не я», я уже говорю: Бог; когда же есть Бог, есть и я. Пока же нет Бога, нет и меня, только какое-то бесформенное болото, какая-то грязная жижа.

Я сказал: надо. Ничего не надо. Пока есть какое-либо надо, нет Бога. Бог вне необходимости, вне всякого надо. Если есть надо, нет Бога. Если нет Бога, нет и меня.

Я сам не могу освободить Ему место. Я сам не могу стать ничем. Я ничего не могу. Когда же Бог доведет меня до последнего «не могу», до последнего «ничего не могу», до ничто, тогда приходит в это ничто, заполняет Собою мое ничто, уже не мое — Его ничто, — и творит меня заново из ничто, в ничто. Тогда я что как ничто. Тогда говорю: жив Господь, жива душа моя.

Я всё больше запутываюсь в жизненных отношениях, меня всё больше втягивает в себя жизнь. И чем больше втягивает, чем больше я что-то делаю, пусть даже нужное и хорошее, но с другими и для других, тем сильнее я сам ощущаю себя как какое-то бесформенное болото, не ощущаю, а превращаюсь в бесформенное болото, в грязную жижу. Я не могу тогда дойти до бездонного отчаяния, безнадежности, потому что внешние обязанности, другие люди отвлекают меня от бездонного отчаяния и безнадежности, от Божественного ничто, я делаюсь что и как что — ничто. Уже не Божье, а свое собственное, второе ничто. Это грех, мой грех, мое проклятие и несчастье.

Господи, освободи меня не от внешних дел, а от оттенка внешних дел, чтобы я делал их, если Ты уж заставляешь меня делать их, не думая о них, не втягиваясь в них, не соблазняясь, чтобы я делал их, не делая их, чтобы и будучи при деле я был не при деле, чтобы я не имел в них угла, где приклонить голову, чтобы они не заполняли моей беспредельной, бездонной опустошенности. Господи, дай бесконечное неудовлетворение, бесконечную опустошенность, безнадежность и страдание, потому что только Ты наполняешь, наполняешь, когда опустошаешь. Господи, исторгни из меня вопль, опустоши и наполни Собою, чтобы я сказал: жив Господь, жива душа моя.

11 марта. Страх перед открытым окном, по Фрейду, — страх перед женщиной. У меня страх перед открытым окном — страх выпасть из окна. В 1928 г. на эту тему я написал заклинание. «Мир перед Богом» возник тоже из страха выпасть в окно — когда я летом стоял перед открытым окном. В 30-х гг. я записал: я никогда не покончу с собой. Но лечь на подоконник и выпасть в окно — разве это значит покончить с собою? — У меня этот страх связан еще со страхом высоты и пропасти. Когда я вижу, как напротив иногда ходят по крыше у самого края, мне становится так же страшно. Иногда это бывает и во сне. Не знаю, верно ли фрейдовское объяснение окна как символа, для меня же, я думаю, этот страх связан с страхом второго мира, определяемого властью и женщиной, и, может быть, с головокружением на краю пропасти, как это объяснял Кьеркегор: обнаружение в себе бесконечной возможности духа. Связь с тем, что сейчас: тень страшного, опустошенного взгляда и всё остальное.

28 апреля. Стихотворение — некоторая формула. Формула некоторого жизненного состояния. Кажется, китайцы и греки считали неприличным формальный разбор и толкование стихотворения, это ремесленный подход. Мне нравились анализы стихов у Платона. Они были не формальными, а содержательными. Но за содержательным анализом скрывался или подразумевался точный формальный анализ, только прямо говорить о нем считалось неприличным. Музыка — наиболее внутреннее искусство, она проникает в меня непосредственно, без слов и внешних образов. Но поэтому содержательный анализ музыки — литературщина и ничего не дает, здесь возможен только формальный анализ или сравнительный, например философско-религиозные аналогии.

Формула жизненного состояния. Это определение стихотворения можно распространить и на прозу и на всякое искусство. Точнее: прозаическое произведение тоже формула некоторого жизненного состояния, но расширенная. Если же нет формулы, то есть поэзии, то уже не искусство. И философия — формула жизненного состояния, и также если нет точной формулы, нет и поэтичности, тогда не философия, а публицистика.

Поэзия или поэтичность — точная формула. Поэтому и математики о теореме или доказательстве говорят: красиво. Но чем ближе к искусству, тем меньше применимо слово «красиво». Об этом говорили и Шёнберг и Введенский. И то, что я сейчас записал, тоже некоторая формула:

Искусство — философия — физика — математика.

Именно для искусства характерны слова: правильно, неправильно. Именно для математики характерны слова: красиво, некрасиво. В промежуточных слева направо: первый критерий ослабляется, второй усиливается.

В конце концов это относится, может быть, и к жизни: жизнь должна быть как формула жизни. И эти тетради — формула моей жизни сейчас, точнее: поиски формулы моей жизни, прошлой, настоящей и в некотором предвидении, а большей частью невидении будущей жизни сейчас. Она вся должна быть сейчас.

14 мая. Шеллинг: человек был в Боге (1). Именно поэтому он был способен к свободе (то есть мог стать свободным) (2). Этой свободой он злоупотребил (3), чтобы возвысить свою частную волю в противовес универсальной Божественной воле (4). — Снова всё наоборот. Верно, что человек был в Боге, но быть в Боге, то есть невинность, это именно и значит: не быть способным к свободе. «Быть в Боге» — невинность, то есть неспособность к свободе: ни к свободе выбора, ни к абсолютной свободе. Затем: что значит мог стать свободным, ведь само «мог» и есть свобода выбора, свобода выбора и есть возможность. Злоупотребление свободой вообще бессмысленно. Свобода выбора и есть возможность выбора и уже выбор, значит, я не злоупотребил своей свободой выбора, а свобода выбора уже и есть злоупотребление. Помимо непонятности перехода от возможности свободы к ее действительности, сама возможность свободы выбора и есть свобода выбора, так же как и свобода выбора есть только возможность свободы выбора (4). Чтобы так же, как и потому что, вводит в Бога временность. Несоответствие мне, сотворенному, значит конечному и невинному, бесконечного дара мне вневременно, вследствие этого несоответствие и стало для меня началом временности и времени. Но само это несоответствие вневременно, тогда и сама жизнь во времени вневременна, я вижу ее sub specie aeternitatis, так как sub specie Christi. Тогда и чтобы освобождается от времени: не совершенствование, а вневременное обращение, не субъективное, а импутируемое мне через Христа и ради Христа. Это определенное понимание всей моей жизни как жизни сейчас, то есть полнота времен в сейчас.

Я жду телефонного звонка, он может изменить мой обычный порядок дня. Но я ясно чувствую, что это ожидание и изменение обычного порядка дня, так же как и этот обычный порядок дня, — не реальность, реально сейчас, к которому примешивается и загрязняет его нереальное ожидание. Нереальное ожидание, связанное с ощущением временности, реально, как акт ожидания — акт греха. Здесь не имеет значения ожидаемое — оно может быть и самым праведным, самым святым, но само ожидание — акт греха: ожидая, я уже не живу сейчас; но и это — сейчас: ожидая сейчас, я уже не живу сейчас — именно сейчас не живу сейчас. Это грех.

Но есть другое ожидание, о котором говорит апостол Павел: я не почитаю себя достигшим, но стремлюсь, не достигну ли и я Христа, как Он достиг меня. Л. называл это тоской по абсолюту.

И еще: скорбь — терпение — опытность — надежда от Бога. Греховное ожидание нетерпеливо. Это же — опытность в терпении и надежда, неотделимая от веры и любви. Поэтому апостол Павел и говорит: вера, надежда и любовь.

Может так: ожидание временного, надежда на вечное. В ожидании всегда только вероятность ожидаемого, в надежде или полная уверенность, тогда в молчании говорю да, не сказав да, или полная безнадежность, тогда воплю и в вопле получаю. Поэтому можно сказать, что в вероятности ожидаемого праведны или истинны только предельные значения: 0 — полная радикальная безнадежность и 1 — полная, абсолютная уверенность надежды. Всё же промежуточные значения вероятности — ложь и грех ожидания.

30 мая. Когда в 1964 году я писал о бесперспективности настоящего, я, кажется, еще не понимал ее, я понимал ее психологически. Надо и бесперспективность освободить от психологизма. Что значит перспективность настоящего? Это перспектива на день, на месяц, на год, на 10 лет вперед, перспектива на временное. Тогда: бесперспективность настоящего — перспектива на вечное. Во всяком случае, некоторое приближение или, скорее, другая, может, не всегда явная сторона бесперспективности: во-первых, атональности жизни, во-вторых, Божественная серия атональной жизни. Бесперспективность настоящего — это смиренномудрое молчание, которым я говорю да, не сказав да; или вопль, которым я говорю нет, которое Бог обращает в Свое да. Бесперспективность настоящего — ноуменальное эсхатологическое сейчас. Имею ли я его? Нет, я заблудился, как овца потерянная. Да, в этих блужданиях, бесперспективных, безнадежных блужданиях, в самой бесперспективности и безнадежности, в скорби и безнадежном терпении я получаю опытность и надежду, мелькает перспектива на вечное: не на завтра, не на месяц, не на год вперед — на вечность. Когда нет никакой надежды на завтра, мелькает надежда на вечность. Когда я не жду завтрашнего дня, я жду вечности.

30 июня. И в грехе, и в праведности, и в чистом, целомудренном бесстыдстве, и в желании, и в страхе, и в пронзении души мечом — во всём человек только функция, вернее, акциденция непонятной, высшей ситуации, хотя и виноват за всё, и за то, что делает, и, может, еще больше за то, чего не делает, виноват в смысле culpa, оправдание же в принятии вины в смысле causa, то есть ответственности. Но и это не зависит от меня, и в моем грехе ответственность стала безответственностью, тогда виной без вины, самой большой виной, моей виной, виной моего греха.

В моей безответственности вместо серого покоя я дал Тамаре черное беспокойство, вина на мне. Вина за всё на мне, и culpa и causa. И в моей безответственности бесконечная ответственность за Т. Вина на мне, моя вина, mea culpa, mea magna culpa.

5 июля. Искупление вины в том, чтобы перестать быть акциденцией и стать субъектом ситуации, то есть личностью. Но лицо — дар от Бога. Тогда снова: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня и я для мира. Это распятие не общий закон, не безличный категорический императив, а личное повеление. Мне казалось, что вчера я пожертвовал самым важным для меня сейчас, чтобы получить еще более важное: самое высокое дается тому, кто отречется от всего, даже от самого высокого ради этого же самого высокого. Тогда получает его даром — gratia gratis data — и еще более высокое. Мне казалось вчера, что это я и делал, а получилось не то — я увидел это к концу. А может, и получил, но не понял? Или получу? Или не так отрекся, была не та характеристика отречения, не тот квантор, не тот оттенок оттенка отречения? Тогда только самоублажение. Но ведь я отрекся именно от самоублажения, и было это не в свободе выбора. Тогда получается какое-то антиотречение, противоположное отречению от самого высокого ради самого высокого: я отрекся от самоублажения ради самоублажения. Тогда я получил самоублажение. И снова стало плохо — я остался только акциденцией некоторой непонятной, высшей ситуации. Вина осталась на мне, не causa, только culpa, mea magna culpa.

7 июля. {Сон.} Я в школе, даю урок, вернее, должен давать урок, но не могу: ученики — молодые люди, проявляющие ко мне какой-то противоестественный интерес, почти накидываются на меня. Они педерасты. Я иду к директору сказать, что при таких условиях я не могу давать урок. Но к директору требуется особый пропуск, мне не дают его. Я не знаю, что делать. Но вот я уже убежал, меня охраняет мама, мы куда-то едем вместе. Затем какой-то переход или широкая дорога. Мама уже на другой стороне, я на этой. Широкая канава или высохшее русло реки. Я хочу перейти к маме, но пустили воду. Теперь уже мама у истока реки, а я на берегу посередине. Плывет лодка. Мама кричит мне: когда лодка будет проходить мимо, не бойся, прыгай прямо в лодку. Лодка была маленькая, как игрушечная, ее несло течением.

Многие лучшие вещи Баха не просто прекрасны, а мучительно прекрасны. Есть мучительная радость или радость мучения. Если я потеряю этот коэффициент радости, я стану просто ничем — ракá. Я не высказываю общего суждения, может, другим этого и не надо, мне надо, без жала в плоть я ракá, ничто. Пусть жало в плоть будет больнее, пусть бремя Твое будет тяжелее.

8 июля. И сейчас, в полном смятении, ожидании, неожиданности, безнадежности, страхе, надежде, неизвестности, уверенности, неуверенности, мучительной радости и просто мучительности Бог, и оставляя, не оставляет меня. Я живу всё время в молитве: и когда не молюсь, и когда радуюсь, и когда мучаюсь, и когда мучительно радуюсь.

9 июля. Шесть лет я никуда не выезжал из своей комнаты больше чем на день, два. Сейчас я бросаюсь в неизвестное. Во-первых, я хочу броситься в неизвестное, во-вторых, мне не осталось ничего другого, как броситься в неизвестное, в-третьих, я боюсь броситься в неизвестное, в-четвертых, я делаю это ради Т., вдвойне ради Т. Я никогда не умел рассчитывать. Как я ни глуп, но не настолько, чтобы верить в человеческие расчеты и планы. Но если бы я был настолько глуп, что верил бы в человеческие расчеты и планы, я бы всё равно не мог ничего рассчитать. Перебирая в уме предстоящие мне возможности, я нахожу не одну, не две, не три, а множество, потому что каждая имеет несколько вариантов. Ни одна из них не представляется мне более вероятной или благоприятной, и я стою между ними, как буриданов осел.

Не так еще давно я записал: я надеюсь предопределенный мне остаток жизни дожить в моей, сейчас пустой, опустошенной, комнате. Сейчас и на это не надеюсь. Потому что какие-то неопределенные и фантастические планы и намерения, которые меня притягивают и страшат, и бесплодные неопределенные мечтания, ни на чем реально не основанные, нельзя назвать не только планами, но даже ожиданием или надеждой. Я ни на что не надеюсь, только бросаюсь в неизвестное, со страхом и желанием, с leidenschaftlichem Leiden бросаюсь в неизвестность.

10 июля. Вчера — о двух путях к полноте времен — В. и X.

В. Есть только сейчас. Это сейчас и есть полнота времен. Поэтому он и терял свои вещи: написанные, они для него уже не сейчас, значит ничто. Это можно назвать интенсивной полнотой времени.

X. Сейчас — экстенсивное тожество прошлого, настоящего, будущего. Тогда всё, что он писал, даже ничего не говорящая запись о том, какая у него была температура, в определенный день и час, — свидетели его жизни. Так как у него всегда был примат жизни над искусством, то X. сохранял всё записанное. Некоторые вещи сохранились с его надписью: плохо. Он всё же не уничтожал их. Накануне последнего ареста, ожидая фининспектора, Марина сказала: вынесем из комнаты круглый обеденный стол. Хармсу не хотелось, он сказал: вынесем стол — случится несчастье. Но всё же стол вынесли. На следующий день его арестовали. Я не говорю, что между вынесением стола и арестом была причинная связь. Но я верю, что существует высшая, неизвестная нам связь — провиденциальная. Стол был тоже свидетелем жизни Д. И., тоже входил в сейчас его жизни.

Еще Николай Кузанский говорил, что абсолютная полнота и абсолютная пустота совпадают: coincidentia oppositorum. В. жил в абсолютной пустоте: негде приклонить голову, быть не при деле, «настоящее время — час до смерти» (Введенский). И то, что Т. сказала: после победы женщины бросали его. И в то же время его слова Т.: если мы и разойдемся (я и уйду от тебя), ты останешься у меня первой и единственной. И так оно и было. У X. было немного женщин, а по существу, ни одной. Потом — его комплекс Эдипа. Но его женские связи, включая и Марину, входили конкретно в его жизнь, тоже были свидетелями его жизни, так же как и стол, который он не хотел вынести, как его мундштуки и трубки, как его любые, иногда безразличные и как будто неинтересные записи. Всё это экстенсивная полнота жизни. У В. по-настоящему была только одна женщина, причем невозможность реально в жизни установить прочную конкретную связь — абсолютная пустота. И оба пути — один путь: тожество различного, то есть то же самое в различном, coincidentia oppositorum: эсхатологическое сейчас в интенсивной и в экстенсивной форме, в опустошении от всего и в сохранении всего.

20 июля. Мне послана некоторая передышка или отсрочка.

7 августа. Передышка от чего или кого? Если от Бога, от печали о Боге, то это ад.

Еще неделю или две тому назад, возвращаясь из Мги, думал: Бог везде: и в уроках. А сейчас: снова лезу куда меня не зовут, где мне нет места.

Когда-то я записал: я нашел в себе зверя, пожирающего меня настойчиво, упорно и без всякого удовольствия. Этот зверь — я сам. — Я снова ем себя: настойчиво, упорно и без всякого удовольствия.

Теория глупых положений. В глупом положении тоже просвечивает звезда бессмыслицы. Начало его противоречит всякому человеческому смыслу, само глупое положение — некоторый иероглиф, так как в силу своей бессмыслицы вырвано из причинной связи событий, обрезана связь с прошлым и будущим: светит звезда бессмыслицы.

Глупое положение, как и мгновение, имеет начало, конец его утерян.

Глупое положение, иероглиф, чудо, все три — в другом ряду событий, ноуменальном, начало всех трех ясно, точная граница определяет его, конец теряется, и я снова на земле: в радости или печали, в растерянности и недоумении.

В глупом положении я дурак здесь. Но всегда ли дурак здесь — умный там? Если погрешность превысила некоторую допустимую границу, то дурак здесь — дурак и там.

Я дурак и там. Не надо ли отречься и от самого высокого ради него же, чтобы получить самое высокое и то, что выше самого высокого? Тогда дурак и здесь и там — мудр там. Это верно, но сказанное сейчас — самооправдывание, то есть искренняя ложь. Сейчас я глуп и здесь и там.

Это записано по определенному случаю.

Вся моя жизнь — глупое положение: ряд глупых положений, объединенных в одно ноуменальное глупое положение. Сама жизнь и есть одно ноуменальное глупое положение: не здесь и не там, какое-то двустороннее недоумение, непонятная акциденция непонятной, высшей ситуации, невозможность стать ее субъектом при невозможности и не стать ее субъектом, то есть грех, вина греха, mea culpa, mea magna culpa.

12 августа. Я не понимаю непонятного как непонятного. Docta ignorantia? Нет, я пытался еще понять, судить, оправдывать. Даже оправдывая, я не прав, так как человеческое оправдывание — неявное осуждение; оправдывая, я тоже сужу, но суд — привилегия одного только Бога. Я не прав, так как подсудимый — я, только я. Это было 10–11-го.

11–12 августа. Я не понимаю непонятного как непонятного. Docta ignorantia? Да, так как не понимаю, не сужу, только радуюсь. Docta ignorantia, так как, отказавшись от понимания, суждения, суда, я перестал быть акциденцией, стал субъектом непонятной мне высшей ситуации. Взяв на себя полностью вину в смысле culpa — потому что это и есть не судите, да не судимы будете, — я получил даром вину causa — ответственность: mea causa, mea magna causa.

13 августа. Оправдывание кого-либо тоже суд. Оправдывают того, кто нуждается в оправдании. Но я не судья, судья один — Бог. Я был чист сердцем в отношении к моей лестнице Иакова. Я чист сердцем в отношении к моей двери в жизнь. Но это не исключает моей вины.

Попав в непонятную мне ситуацию, я не принял ее просто, без рассуждения, как посланную мне Богом, но стал судить. И хотя оправдал, но через суд, то есть суждение. Не было того, о чем я писал еще 40 лет назад: воздержание от суждения, то есть от суда: не судите, да не судимы будете. 11–12-го мне дано было понять это, то есть не-суждение, не-суд. И вернулись вестники, вернулся Бог.

16 августа. 46 лет тому назад подземный ручей вырвался наружу. С тех пор несколько раз снова скрывался под землей и снова выходил наружу, пока окончательно не вырвался, затопил всё вокруг меня, и я тону в нем. В этом мое спасение.

24 августа. А. отдал свою волю Б. Тогда получил власть над Б.

27–28 августа. Н. Ф.

29 августа. Я живу сейчас безмысленно. Я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, осмысленно или бессмысленно. Меня ничего не мучает, не мучает даже то, что меня ничего не мучает. Я живу хорошо, то есть мне хорошо, но не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо, и меня не мучает, что мне хорошо, и не мучает, что я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо, и не мучает, что меня не мучает, что я не знаю, хорошо ли это или не хорошо, что мне хорошо.

Я встретился с трансцендентной для меня ситуацией, я испытал радость, перестал быть ее акциденцией, стал ее субъектом, я радуюсь, что не только не осуждаю, но и не оправдываю, так как не сужу, я понял, что значит не судить, то есть понял не-суд: да будет воля Твоя.

Я не могу еще сказать: мгновение остановилось, но только: мгновение стоит. Меня радует это. Я мог бы иметь еще сверхрадость, но меня не мучает, что я не имею ее и не знаю, смогу ли иметь. Я радуюсь.

30 августа. Я думал о:

1. Трансцендентных и имманентных ситуациях и отношениях. И те и другие могут быть ноуменальными или не ноуменальными. Имманентность связана с привычкой и с установившимся порядком жизни, поэтому потеря их изменяет весь строй и порядок жизни, даже если они не ноуменальные. Потеря трансцендентных ноуменальных изменяет суть жизни, но не внешний строй и порядок ее, во всяком случае не так сильно, как потеря имманентных.

Конец гл. 2 Книги Бытия — о переходе некоторых особых трансцендентных в имманентные: «и станут два одной плотью».

2. Раскаянии и покаянии: первое, может, не смиренномудро, второе — необходимо всегда и во всём. Потому что и волос не упадет с головы моей без воли Бога, но я всегда виноват.

3. Недетерминированности Бога — ответ Т.: один кибернетик сказал: даже если душа кибернетический робот, то кто же программирует его? — Я верю, что Бог, но это абсолютно недоказуемо, доказуемо в крайнем случае только одно: программирует не мозг и не материальный кибернетик и вполне достаточно конечного сознания. Но доказанный Бог — уже не Бог, так как не свободен, а детерминирован самим доказательством — формой доказательства. Доказанное уже в пределах мысли, то есть предельной мысли, конечного.

4. Непорочном зачатии — ответ Т.: я верю, твердо верю, что Слово стало плотью. Это абсолютно достоверно и абсолютно непонятно, соблазн для воли, безумие для разума. Двое из четырех Евангелистов не вполне однозначно и применительно к человеческому разумению рассказывают, как это произошло, то есть как вочеловечения Слова. Их рассказ, точнее, два не вполне однозначных рассказа вероятны и правдоподобны. Но и самая большая вероятность еще не истина. Вочеловечение Слова — истина, а рассказы Евангелистов — вероятные толкования или комментарий к истине. Даже сама идея непорочного зачатия — человеческий комментарий к истине. Необходимо ли включать его в Символ веры? Не знаю, апостол Павел, мне кажется, не включал (Рим.). Мне кажется, что категорическое отрицание непорочного зачатия ложно, но признание его только контингентно, то есть не необходимо. Это соответствует и интуиционистской логике: в этом случае ā v а не истинно. Здесь ā — непорочное зачатие, а — естественное зачатие. Может, так: даже из отрицания непорочного зачатия не следует естественное, то есть а не имплицирует а.

Церковные же толкования родственных отношений Иакова, Иоанна и Иуды к Христу маловероятны и не очень правдоподобны. Всё, что относится к жизни Христа до явления Его народу, покрыто как бы густым слоем тумана, иначе и не может быть: три года от явления Христа народу и до того, как разорвалась завеса в храме, — неисторический факт в истории. Его окаймляют два таких же неисторических, неисторически-исторических факта — искушение в пустыне и воскресение.

Густой туман покрывал мир. Христос прорвал его. После Его вознесения на небо снова спустился туман на землю и покрыл мир, но мир уже стал другим, совсем другим.

1 сентября. Мысль — фиксация, то есть фиксирование некоторого реального состояния. Это реальная экзистенциальная мысль, в отличие от абстрактной, то есть то В, которому тожественно А в одностороннем синтетическом тожестве. Но абстрактная мысль — само В, нетожественное А, то есть предельная мысль. Прообраз экзистенциальной мысли, то есть экзистенциального человеческого слова, — Слово, Которым сотворен мир и Которое стало плотью, то есть тем, что Им же сотворено. Это основное реальное, экзистенциальное противоречие.

Мое табу: соединить разделенное, я боюсь этого, es schaudert mich. Моя односторонность перешла в противоположную односторонность. Я потерял некоторую погрешность, равновесие же без погрешности пусто. Тогда я снова стал мучить себя: мучить оттого, что меня ничего не мучает.

Кончилась безмысленность. Я почувствовал снова время, приближающийся конец передышки, тяжесть и боль бытия.

6 сентября. Колебание трансцендентной ситуации. Это напоминает смену искушений-утешений. Но только напоминает — некоторой периодичностью, а не тожественно. Потому что там — во мне, хотя и извне, а здесь — трансцендентно-имманентное: меня втягивает в нее, потом выбрасывает; какая-то пульсация трансцендентной ситуации. Значит, я еще не вполне стал ее субъектом.

7 сентября. Если, как говорил апостол Павел, образ, по которому сотворен человек, — Христос, то христология определяет антропологию, может, ее основа. Особенно ясно мне это сейчас: уже давно я записал, что монофизитизм и несторианство не ошибки, а ереси, то есть грех, так как проявляются в каждом человеке и во мне как мой грех, например в эротике и сексуальности. В намеке на дикий смысл порока моя эротика абстрагирована: свелась на взгляд, жест. Это монофизитизм: нераздельность без неслиянности абстрагировала чувственность от самой телесности — какой-то эротический докетизм.

Фрейдизм — практическое антропологическое истолкование христологии в физиологических и сексуальных терминах, приложение христологии к сексологии. Комплекс Эдипа — неслиянность без нераздельности, то есть несторианство. Две формы этой разделенности: εε — тенденция к подавлению духовного плотским — это несторианство; ει — тенденция к подавлению плотского духовным — это монофизитизм. Первое — у Д. И., второе — у меня. Комплекс Эдипа — сексуальная ересь. Ортодоксия в сексуальности: ε — кто может вместить, да вместит; ι — и оставит человек отца и мать, и прилепится к жене, и будут два одной плотью {Мф. 19, 5} или наоборот? Но εε — брезгливость — грех: анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но из брезгливости; то есть гнушается.

И в «Дворянском гнезде»: тебе просто противен запах человеческий; это тоже грех ει.

8 сентября. Могут ли быть сведены к одному принципу соседние миры, то есть температурный, звуковой, осязательный, мир запахов и другие (Л.)? В каком-то смысле они все во мне, хотя представление твердых предметов (Л.) и невозможность выйти из этого представления подавляет все остальные миры. Если исходить из рассуждения Л., то не создает ли первая разность различность миров, причем не только психологически, хотя бы трансцендентально-психологически, вообще антропологически, но и онтологически?

Два соблазна.

Имманентизм: различие миров (их можно назвать Л-мирами) определяется только душевным, хотя бы и трансцендентально-душевным. Это ε-соблазн, монофизитизм.

Плюрализм: Л-миры абсолютно экстенсивны, то есть вполне независимы — неслиянны, вполне разделены. Это ι-соблазн, несторианство.

Найти характеристику каждого мира в моем отношении к нему, то есть его духовный, духовно-душевный и душевно-плотский коррелят или знак, характеристики отдельных душевных состояний в их отношении к Л-мирам. Субъективный смысл Л-миров, например: смрад греха… оленя бег пахучий, мировоззрение в носу, антиэротическая эротика. Необходима ли здесь связь с запахом? Смысл запаха, запах греха, человеческий запах («Дворянское гнездо»). Это только один из возможных Л-миров.

Каждое личное состояние определяется характеристиками из разных Л-миров. Имеется ли для каждого состояния преобладающая характеристика, то есть характеристика одного только Л-мира?

Моцарт перед смертью: у меня вкус смерти на языке. Осязание, вкушение.

Система Л-миров. Выведение системы из одного принципа? Из самой идеи разности? Имманентного или трансцендентного? Антропологического или онтологического? Первое может повести к ι-соблазну, второе — к ε-соблазну.

14 сентября. Понятия ι, ε соотносительны и переменны, как некоторые рисунки, которые в зависимости от направленности или настроенности глаза кажутся то выпуклыми, то вогнутыми. Монофизитизм я назвал ι-соблазном. Если же монофизитизм — подавление посюстороннего потусторонним, то скорее ε-соблазн; тогда несторианство ε-соблазн. И всё же есть некоторый, может, небольшой перевес убедительности прежней терминологии, некоторый неясный, слабый, но убедительный намек. Сама эта противоречивость намека — слабость и одновременно сила убедительности, сила в слабости вполне убедительна.

Вот в чем она.

Это не абстрактные рассуждения, а конкретное применение христологии к теоцентрической антропологии, в особенности сейчас для меня, когда Бог ввел меня в трансцендентную ситуацию.

Вчера был М[ейлах]. Полное неумение передать то, что видел или ощущал. Но ведь передать — это и значит сказать, зафиксировать, подтвердить. Кьеркегор назвал это Wiederholung, но мне кажется, психологизировал, это повторение — трансцендентальное, а не психологическое во времени. Это повторение или подтверждение и есть самосознание.

Я ищу повторения, то есть слова, чтобы зафиксировать новую ситуацию, в которую меня ввел Бог, понять свое место в новой трансцендентной ситуации. Трансцендентное повторение, фиксация, подтверждение, слово и есть самосознание. Я сознавал себя в лестнице Иакова. Потеряв ее, я сознавал себя в жале в плоть. Теперь я ищу себя, свое место в жизни, в открывшейся двери в жизнь. Прошло уже почти два месяца блаженной жизни, передышка скоро кончается, я потеряю всё, если не смогу зафиксировать новую, подаренную мне Богом трансцендентную ситуацию.

Античная онтология основана на понятии бытия, Евангельская — на понятии Слова. Зафиксировать некоторую ситуацию — это значит сказать ее. В этом отличие человека, созданного по образу Слова, от животного. Поэтому животных и называют бессловесными существами. М[ейлах] в своем неумении высказать себя — бессловесное существо. Тень опустошенного взгляда лишила меня слова. Я замолчал. В моем молчании Бог открыл мне трансцендентную ситуацию, открыл дверь в жизнь. Теперь я ищу слова, чтобы зафиксировать свое участие в трансцендентной ситуации.

М[ейлах] сказал: иногда мне казалось странным: зачем я вообще попал сюда. Я ответил: иногда кажется странным, зачем я вообще попал в этот мир. Мне кажется странным, что я попал в новую трансцендентную ситуацию. Я удивляюсь, пугаюсь, ужасаюсь, радуюсь и благодарю Бога, что попал в новую трансцендентную ситуацию. Но я еще не нашел слова, чтобы зафиксировать ее. Я потеряю всё, если не найду слова, чтобы зафиксировать ее.

20 сентября. Радиус жизни расширяется помимо воли и желания человека, часто его расширяют смерти близких, вообще смерть, мысль о смерти расширяет радиус жизни. Принятие или непринятие расширения радиуса жизни тоже не зависит от воли и желания человека. Что оставил ему Бог? Вину за принятие или непринятие расширения радиуса жизни и две формы вины: ε- и ι-вина: оттенок и оттенок оттенка вины.

Принятие через принятие — святость или Рай.

Принятие через непринятие — например, Иов, богоборчество (Иаков).

Непринятие через принятие — фарисейство, искренняя ложь или лживая искренность.

Непринятие через непринятие — сам грех, Ставрогин, Иван Карамазов: возвращение билета. Геенна огненная.

Может быть и так, что радиус жизни, расширяясь, всё же сжимается, например при гордыне, когда гордишься расширением радиуса своей жизни, или, сжимаясь, расширяется, может быть, при смиренномудрии. Может, так и было перед взглядом: радиус жизни, расширяясь, сжимался, взгляд для того и послан мне, чтобы радиус жизни, сокращаясь (Т.), снова стал расширяться.

22 сентября. Т. о «Куприянове и Наташе»: это прощание со мною. Ш. — Т. — Л. — Кабл. — Мария — Архитектор? Может, в этом исполнение неземной воли? Авторитет, сила, власть имеющий. Во всяком случае, в 1931 г. Л. был как власть имеющий. Сон Т.

25 сентября. Однажды в трамвае я видел, как вошел какой-то оборванец, вынул из кармана хлеб, даже не завернутый в бумагу, и стал есть. Я позавидовал ему: вот человек, совершенно опустившийся, для него не существует никаких условностей, он полностью свободен от всех условностей, полностью свободен. Но могут быть разные виды освобождения: я что как ничто не только в мысли, хотя бы и экзистенциальной, но и во внешней жизни. Это те, к кому Христос обращается в Нагорной проповеди и говорит: вы соль земли. Другой вид этого освобождения — Кавалеров из «Зависти» Олеши — это уже соблазн — почти освободившийся, и как почти — ложь. Первый влечет за собой дар личности, второй — потерю ее в стихии. Но интеллигентная форма потерянности в стихии, то есть мировой уют, — искренняя ложь или лживая искренность. Энтелехия, трансцендентная ситуация — серьезное и высокое, а мировой уют — интеллигентная пошлость, то есть пошлость, сказанная в интеллигентной и красиво соблазнительной форме. Погружение Кавалерова в стихию — тот же мировой уют, только освободившийся от интеллигентной лживой красивости.

Л. говорил о нечистоте индивидуальности, то есть индивидуализации, нечистоте самой личности. Апостол Павел сказал: всякий человек есть ложь. Л. заметил эту ложь в другом плане, взглянул на нее с другой точки зрения. Освобождение, о котором я сейчас говорю, — освобождение от лжи и нечистоты личности, первое (я что как ничто) в истине, второе (Кавалеров) в соблазне.

6 октября. 35 лет тому назад и Т., и Л. независимо друг от друга говорили мне, что я деспот. Уже несколько лет, как я понял: они правы. Я убедил Ал[ександрова] отложить Хлебникова и уже сейчас заняться Хармсом. И всё же он сказал: пока не напишу всё, не буду вам показывать, я экстерриториален. Он бунтует, и это хорошо, но вчера я понял другое: во мне есть какая-то сила, не от меня, которая подавляет окружающих, может, поэтому и Генрих [Орлов] ушел от меня. А сейчас понял: она подавляет и меня. Эта сила — Бог. Эта сила всегда Бог, но пока не осознана, пока Бог не даст осознать себя — анонимная, слепая, то есть демоническая сила: kairos, fatum. Случайность — демонизм. Fatum — анонимность Провидения. Неслучайность случайности — Провидение.

Бог давал мне осознать Себя. Но сейчас Он послал мне новую трансцендентную ситуацию, и в этой ситуации я не осознаю Его, то есть не понимаю. — Он не дает мне осознать Себя в моей новой ситуации. Но вина моя, вина без вины, самая большая вина и вина перед Т.

8 октября. Я сказал Т.: главное ведь не писать, а быть. Т. — есть. Бог сказал Моисею: Я — Сущий. Мы узнаем существование в слове, но не обязательно в произнесенных вслух или записанных словах: и в походке, и в жесте, и в взгляде — слово и, может, Слово.

Слово стало плотью. Может, это главное повеление Бога человеку, чтобы в каждом человеке Слово стало плотью, чтобы человек сказал то, что он есть, что ему дано. Это высказывание не обязательно в человеческих словах, хотя бы и умных. Умные слова могут быть той человеческой мудростью, которую посрамило Божественное безумие. Сейчас мой главный грех: я побоялся Слово сделать плотью. Греха не было бы, если бы я не боялся сейчас быть один. С 16.Х.63 я стремился к монашеской келье и попал в келью с Т. Виноват ли я за неслучайную случайность, или это мое оправдание? Но всё равно вина на мне, хотя бы и без вины, и тем больше, что вина без вины, значит не только психологическая или моральная, а трансцендентальная, ноуменальная.

Вчера перед сном я думал: пусть будет два первоначальных неопределяемых термина: Н и М. Н — от слова «несторианство», М — от слова «монофизитизм», и оба — Н и М — в применении христологии к антропологии. Что было у меня до неслучайной случайности? Моя некоммуникативность, неумение слушать — М. Комплекс Эдипа — Н, но у меня в каком-то монофизитском освещении, поэтому, например, Спинозово определение ревности было мне просто непонятным. В сущности, я не понимал и Библейских слов: и станут два одной плотью. Поэтому мое Н как Н (М), даже как ƒ(M), было двойной погрешностью. Я жил в погрешности, был погрешностью. Сама погрешность — не Н, не Н (М), не М, я ощущал погрешность самой жизни, звезду бессмыслицы, я сам был небольшой погрешностью в некотором равновесии, потому и писал о небольшой погрешности. Н, или М, или Н (М) были не самой погрешностью, а ее акциденцией, экзистенциальной функцией, оттенком моей ноуменальной погрешности, моей вины без вины. Не эротика ноуменальное ядро и суть человека, а его вина без вины. Но и Н, и М, и антиэротический эрос — тоже эрос, но не основа, только некоторый оттенок основы — вины без вины. Тогда я и через эрос и через антиэротический эрос тоже проникаю в мой ноуменальный грех, в мою вину без вины. Философски и теологически мои вещи вполне независимы и понятны без характеристик Н или М, но с метаантропологической или, скорее, с метатеологической точки зрения я вижу, как из одного корня вырастают два дерева: моя жизнь и то, что я пишу; и постоянное самопоедание.

Та погрешность кончилась, и из Н (М) я перескочил в чистое М. Поэтому повторяю: я изгнан из Эдема за то, что не пал. Но мое непадение и было падением. Высокое у людей — мерзость перед Богом.

Теперь второе. Всю жизнь я ел себя. Я жил в погрешности, был погрешностью и писал о погрешности в некотором равновесии. Т. освободила меня от самопоедания, и я перестал писать. Я знаю, самое главное — не писать, а быть. Я был в Эдеме. То ли это бытие, которое повелено? Я радовался, я рад был продолжать жить так и дальше in infinitum. Было ли это действительно infinitum или только indefinitum? Есть определенные ситуации, и то, что в одной ситуации грех, в другой — праведность. Раз, когда я уже лег спать, Т. спросила: спишь сном праведника? И я понял, я и раньше понимал это: я не праведный грешник, а лицемерный грешник, лицемерие было не сознательным, не намеренным и тем хуже — самой моей ноуменальной сущностью, монофизитизм — моя искренняя ложь или лживая искренность.

Гоголь не раз говорил о своей душевной черствости, то есть о маловерии. У меня душевная черствость, от этого монофизитизм. Душевная черствость — это слабость духа. Но если Гоголь умер от отвращения к этой слабости духа, от тоски по силе духа, то не есть ли это уже сила духа? Я опять оправдываюсь, но я действительно не нахожу себе места, не нахожу своего места в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог. Я бесконечно благодарен Ему за мою энтелехию, за подземный ручей, разлившийся и затопивший всё вокруг меня, за то, что я тону в нем, я верю, что в этом мое спасение, и всё же не могу установиться в нем, найти и понять свое новое место в жизни.

Мне казалось: вот я дошел до какой-то высокой ступени. И Бог послал мне опустошенный, невидящий взгляд. Я продолжал идти выше — так мне казалось. По человеческим понятиям, это и было выше. Может, и по Божеским, но, по-видимому, еще абстрактно, а не экзистенциально. В самом вопросе я нашел ответ на вопрос: что делать? и формулировал: быть не при деле — это и значит: не иметь где приклонить голову. И, по-видимому, испугался. Тогда Бог и послал мне неслучайную случайность. Я спустился вниз. Но, может, этот спуск был подъемом? Вергилий вел Данте по аду и чистилищу, а в Раю путеводительницей стала Беатриче.

12 октября. Когда в субботу я окончательно вернулся в город и после утомительного дня лег в свою старую кровать, я подумал: всё-таки удобная кровать, укромный угол в моей комнате. Но уже через день или два понял: да, удобная кровать, укромный угол, но в Пухолово в неудобной кровати я был защищен, ощущал Verborgenheit, за стеной была Т., она сама была моей стеной, за которой я укрывался от агрессии жизни, радиус жизни сократился, именно там была Verborgenheit, а здесь — Unverborgenheit, радиус жизни снова стремится к бесконечности, и я ощущаю себя точкой, затерянной в бесконечном пространстве, Господи, помилуй.

Вчера была Т. Около года тому назад Т. сказала: такие отношения не стоят на месте, идут вперед. Тогда я не понимал этого, Т. оказалась права. Но верно и другое: если отношения идут назад, то они прекращаются. Если же прекратятся, что останется мне? До неслучайной случайности самым главным для меня была радость страдания, тогда Бог принимал меня. Почему эта радость прекратилась? Не знаю, неслучайная случайность прекратила ее. Может, я зашел слишком далеко, заглянул в недозволенное? Может, возгордился? Во всяком случае это связано с посланным мне опустошенным взглядом.

Грех замыкает меня: от Бога, от ближнего, от себя самого. Почему я боюсь прекращения неслучайной случайности? Я окажусь снова один. Если раньше помимо главного — радости страдания — были и утешительные суррогаты — некоторые встречи и разговоры, то сейчас всё это мне совершенно не интересно и не нужно. Если Т. выключит меня из своей жизни, я останусь уже совершенно один, один в абсолютной пустоте, сам с собою перед Богом. Я знаю, к этому надо стремиться, но я боюсь этого, не могу вместить: страшно впасть в руки Бога живого. Это не то schaudern, которое было с Т., там была радость и трепет, а здесь только один страх. Я не могу вместить.

13 октября. Сегодня воскресение и пятая годовщина 13.Х.63. Вот что я записал в воскресение 11.Х.64, то есть в первую годовщину:

…я не понимал в своем окаянстве, что надо сделать сверхчеловеческое усилие, то есть сделать невозможное, что, может, еще не поздно совершить невозможное. Я закоренел в своем окаянстве, в возможном. Возможное, das Bestehende, поглотило меня.

Сейчас в чем-то аналогичная ситуация. Я тоже не совершил невозможное, закоренел в своем окаянстве.

Раз Т. сказала мне: когда ты заснул, у меня было к тебе материнское чувство, ты лежал рядом как ребенок.

Фома Кемпийский сказал: на том свете у тебя не будут спрашивать, сколько умных книг ты прочел, сколько умных книг ты написал, но что ты сделал. Если я сделал что-либо, если у меня и было в жизни что-либо красивое, то это мое отношение к маме и к Т. Первые недели в Пухолово во сне у меня часто бывали какие-то замещения: мама — Т. И больше всего я виноват перед мамой и перед Т. Я не совершил невозможного, хотя всегда знал, что Бог требует от человека не должного, а сверхдолжного, невозможного.

Моя вторая Страстная неделя началась в воскресение 10.Х. Тогда я понял, что главный грех — думать, что я сам, по своей воле что-то делаю или не делаю. Это относится и к неслучайной случайности, и об этом я писал в январе 1968 года: делаю не я, а виноват я.

Перед началом третьей Страстной недели был пустой, невидящий взгляд — 4.Х.12.Х я записал слова Исаака Сирианина: «Чистый сердцем тот, кто видит всех чистыми сердцем». — Но кто не видел ни одного своего ближнего чистым сердцем, кто ни в одном своем ближнем не видел сокровенного сердца человека, тот еще не знает, что значит: жив Господь, жива душа твоя. Я знаю это: в моей лестнице Иакова и в моей двери в жизнь.

В четвертую Страстную неделю, в среду 11.Х, я записал: что значит вообще стыд? Перед кем я стыжусь? Перед самим собою? Мне кажется, здесь есть некоторое несознаваемое лицемерие: а если бы я был внезапно перенесен в другое место, где меня никто не знает, и со старыми традициями, знакомыми, авторитетами, репутацией было бы навсегда покончено, было бы мне стыдно перед самим собою? Не верю я в стыд перед самим собою. Это лицемерие, автономная этика Канта, в конце концов идеальное фарисейство; фарисейство в наиболее идеализированной форме: поступай так, чтобы ты сам считал себя хорошим, нравился себе самому.

Я чувствую вину и стыжусь только личного авторитета: определенного человека, памяти о нем, Бога. В связи с этим ответ Лиде: да, в Евангелии говорится и о награде, но о какой? Ребенку говорят: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить мама. Евангелие говорит: если ты будешь хорошо вести себя, тебя будет любить Бог.

В начале моей пятой Страстной недели, в начале шестого года между жизнью и житием, я снова стою на перепутье. 30 лет тому назад я записал: я жду событий, жду решения, я не принял даже решения жить, может, так и вся жизнь пройдет в ожидании решения жить. — Я всё еще не принял решения жить. В Пухолово на 67-м году моей жизни я мог принять решение жить, дверь в жизнь открывалась, и я снова не принял, побоялся. Это не субъективный страх, я хотел жить, это страх ноуменальный, я не мог совершить невозможного, это моя вина без вины, и тем большая уже не только перед Т. — перед Богом.

Я сказал: я хотел жить. И это, не знаю, верно ли. Т. была и осталась моей стеной, за которой я чувствую себя спокойно, огражденный от жизни. У меня всегда был страх жизни, и я не преодолел его и в Пухолово. И это мой грех и моя вина, тем большая, что вина без вины.

В начале 20-х гг. Шура сказал мне — я тогда увлекался Фрейдом: ты запутался в фрейдизме, — дальше я не помню, смысл был тот, что я утону в нем. Это было какое-то пророчество. Дело не во Фрейде, а в страхе жизни, в страхе принять решение жить. И не случайно еще 30 лет тому назад я написал: Т. — дверь в жизнь.

Я изгнан из Эдема, из счастья бессмысленности; изгнан за то, что не принял решения жить.

15 октября. Т. спросила: как совместить: дверь в жизнь и стена, защищающая от жизни? — Но ведь я боюсь открыть эту дверь, эта дверь и стала для меня стеной, защищающей от жизни.

Я боюсь удовлетворения, радости без страдания, счастья. Всё это было сегодня, когда была Т.

Я снова оправдываюсь, прости меня, Господи, ведь самооправдывание — обвинение Тебя. Я думаю о стеклянном корабле, о сокращении радиуса жизни. Шура был безбытный. А Н. [Ивантер], а Г. [Викторова] и семья, игра в карты, ухаживание за женщинами — что это, как не сокращение радиуса жизни? У него всё это — суррогаты сокращения радиуса жизни, но и он боялся его бесконечного расширения? Возражение мне: у него всё это только суррогаты сокращения радиуса жизни, а у меня не суррогат: Т. и мое отношение к Т. не суррогат, тогда хуже: не променял ли я небесное блаженство радости страдания на земное блаженство радости с Т. без страдания? Возражение на возражение мне: да, подлинное сокращение радиуса жизни с высшей, а не человеческой точки зрения хуже суррогата сокращения радиуса, но ведь Т. — моя энтелехия и всех нас пяти, и это не фантазия — то, что Т. говорила мне в июне о нашей общей ноуменальной сути, вся наша переписка с 1930-го года, ее слова и непосредственное отношение к «Куприянову и Наташе». Затем: невидящий, опустошенный взгляд — для чего он был послан мне? Почему или, вернее, для чего оставлена тень его? Затем — сама Т. Я не говорю о долге, о моей обязанности — всё это этика заслуг. Не долг, а повеленное мне Богом, бесконечная ответственность за Т. как моя вина без вины. Но также и с виной, и с большой виной: я понял это, читая записки Т. Но самая большая вина — вина без вины, это и есть повеленное Богом и бесконечная возложенная Им на меня ответственность.

16 октября. В прошлом году в этот день я записал: я выпадаю, всё время выпадаю в пустоту, в беспредельную пустоту.

Сейчас я не могу сказать этого. Я боюсь другого: я боюсь, что то, что я нашел, я не зафиксирую, то есть не назову, тогда потеряю.

Эти антиномии подобны, но не тожественны. Некоммуникативность я поместил слева, а коммуникативность справа, потому что коммуникативность — profanum и именно «как все», а настоящая соборность — sacrum, и самая настоящая, может, отшельника в пустыне, который прав именно потому, что он один, и в этом одиночестве достигает истинной соборности. — Всё это о том же. Сегодня полвторого ночи начал писать что-то вроде «Исповеди». У меня есть А₁, А₂, А₃, но нет А₄. С 16.Х.63 у меня особенно сильная тоска по соборности, но ничего не получалось. Соборность в том, чтобы мой ближний не был для меня он или она, но ты. А для этого: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Моя новая трансцендентная ситуация.

21 октября. Я хотел вместе радоваться и вместе бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но ничего не получилось: я говорил, как магнитофон, я не чувствовал, да и не интересовался своим ближним, он оставался для меня он. Мог ли я сказать тогда: я прав, потому что я один? Не знаю, если же прав, то что значит посланный мне пустой, невидящий взгляд? Но если и прав, то вина всё же на мне.

Сейчас я научился слушать, правда только одного человека. Я читаю записки Т., и хотя я не во всём согласен, некоторые записал бы иначе или исправил, но не исправляю, мне интересны они так, как записаны. Т. — ты, то есть Т. для меня ты.

22 октября. А. В церковности и традиционности есть ε-соблазн несторианства, в антицерковности и нетрадиционности есть ι-соблазн монофизитизма. Потому что церковность и традиция слишком материализуют дух, сама церковь, особенно у католиков, замещает Христа; антицерковность и нетрадиционность абстрагирует дух, лишая его тела: церковь — тело Христово.

В. В церковности и традиционализме есть ι-соблазн монофизитизма, потому что церковь, традиция и авторитет дают принципы единства, подавляя свободное различие. Антицерковность и нетрадиционализм — ε-соблазн, потому что ничем не ограниченная внутренняя свобода создает произвол и лишает опоры в единстве.

Разделение А — изнутри, значит, принципы его ι, разделение В — извне, значит, принципы его ε. Монофизитизм в обоих случаях совпадает с основанием деления, потому что само основание интенсивно.

Бог — всегда внешний авторитет, Testimonium S. Spiriti — внутренний. Но у церковников внешний авторитет часто не Бог, а церковная организация и ее авторитет, а у нецерковников Test. S. Spiriti подменяется иногда самочувствием.

Эта религиозная типология изложена здесь схематично. В жизни отношение ι- и ε-соблазнов у каждого человека сложно: в одном отношении он может быть склонен к ι-соблазну, в другом — к ε-соблазну. Когда я у Стерлигова (и также у М. М[ейлаха]) спросил, как не Мария Египетская, а он подымается в церкви, ответ был настолько неопределенный, что, кроме самочувствия и Suggestion, я ничего не видел. Это ι-соблазн, хотя они церковники, значит, склонны к ε-соблазну.

У меня склонность к ι-соблазну, то есть к монофизитизму. В эросе чистый монофизитизм встречается, я думаю, редко. Например: «…анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но потому что гнушается». Вообще всякая брезгливость, должно быть, монофизитский соблазн. Может, и педерастия.

Мой религиозный соблазн монофизитизма проявляется в слабости моей соборности, в некоммуникативности, в неумении слушать.

Чисто религиозно: так как я знаю и чувствую величайшее отвращение и омерзение к имманентизму, к которому может повести монофизитизм (например, Юнг), то, во-первых, во мне есть то, что я ненавижу, потому так и ненавижу, и, во-вторых, так как ненавижу и боюсь, то не меньше боюсь и ненавижу абсолютный экстенсивный нигилизм. Экстенсивный нигилизм — доведенное до предела несторианство, являющееся в результате банкротства монофизитизма, раскрывшегося как только душевный имманентизм. Это отчаяние и безнадежность от отвращения к имманентизму, заложенному в моем ветхом Адаме. Я живу между Сциллой и Харибдой, Сциллой душевного, монофизитского имманентизма и Харибдой абсолютного экстенсивного несторианского нигилизма. Мне одинаково ненавистны и страшны оба эти предельные состояния, но тенденция к обоим есть: первая — от природы, вторая от отвращения к моей природе, к ветхому Адаму во мне, от отвращения, даже брезгливости к себе самому. И здесь пересекаются несторианство с монофизитизмом, вернее, и в этом отвращении к несторианскому нигилизму я остаюсь монофизитом, потому что отвращение и брезгливость к себе — монофизитский соблазн. Отсутствие же ненависти (а не брезгливости) к себе — несторианский соблазн: отчасти он есть в православном благодушии.

То, что я назвал:

α, радикальностью, — может повлечь за собой уменьшение погрешности, чрезмерное преобладание порядка и единства за счет погрешности — тогда соблазн монофизитизма;

α, β, смелостью, — может повлечь за собою чрезмерное увеличение погрешности, разделение — тогда ε-соблазн несторианства.

Оба соблазна во всех формах — определенное противоположение, то есть два вида предельности; неопределенное отрицание каждого из них будет их противоречивым синтетическим тожеством — отсутствием соблазна.

Монофизитизм — пренебрежение второй заповедью — любви к ближнему, абстрактное преобладание первой. В моих вещах, я надеюсь, нет ни несторианства, ни монофизитизма, но всё же недостаточный интерес, иногда же абсолютное отсутствие интереса к телесному, к соборности, а также спинозистский акосмизм, тенденция к которому проявилась в практическом основоположении (Кр[итерий] IF) от склонности к монофизитизму.

Может, всякий грех — разделение небесного и земного, тогда несторианство в двух видах: чистое разделение — собственно несторианство: εε и абстрактное исключение земного — монофизитизм: ει.

23 октября. Сегодняшний день с самого начала, как пришла Т., — как сон. И сейчас, когда проводил Т., и всё, что было, было и вспоминается, как сон — хороший, пока была Т., плохой — сейчас, ощущение какого-то тупика, в который я зашел. Тупик сама жизнь.

24 октября. Вчера Т. показала мне свою запись: страшно одиночество, но еще страшнее быть в одиночестве вдвоем (со мною). Записано в марте 1967 г., значит еще до неслучайной случайности. Это уже моя вина с виною перед Т. Началась эта вина с середины 1950-х годов, может, даже с начала, вполне же оформилась, кажется, с 1956 или 1958 года.

Я нахожу здесь некоторые не зависящие от меня причины, как будто бы извиняющие меня. Но только «как будто бы». На самом деле mea culpa, mea magna culpa. Т. оставлена и поручена мне, а я увлекался алефами и пр.

И еще: когда после 16.Х.63 я почувствовал, что «нехорошо человеку быть одному без соответственного ему помощника», я искал соответственных помощников не там, где надо, поэтому и не находил. А мне дано было указание, кто может быть мне соответственным помощником, — когда я был у Т. после кладбища. Я же пренебрег этим указанием. Глупо говорить или думать, что было бы, если бы… Это не смиренномудрие. Случайность неслучайна, а виноват я.

5 ноября. Уже не раз я повторял себе слова апостола Павла: «праведный жив верой» — или хотя бы своей слабостью: «когда я немощен, я силен». Я слаб, потому и бросился к Т. Если бы я бросился к кому-либо другому, моя слабость была бы отречением и предательством всего, что я писал почти 50 лет. Но я бросился к Т., потому что она реальность нас пяти, энтелехия нас всех, особенно же Ш., Л. и моя. Тогда моя слабость — моя сила?

Не принять решения жить — может, это и значит: жить не на земле, но еще и не на небе? Не иметь где приклонить голову? Но ведь в Пухолово я имел где приклонить голову?

После опустошенного взгляда я действительно дошел до такого состояния, что уже не мог писать вещь. Это не значит, что я вообще не думал и не писал, полгода после взгляда, даже больше — месяцев 7, 8, — я писал, я записывал в этих тетрадях, но я действительно не понимал, зачем делать вещь; то, что я думал, я записывал, мне это нужно, если кому-нибудь будет интересно — когда-нибудь прочтет, но зачем делать вещь, отделывать? Стеклянного корабля уже нет.

Так было вначале и после 16.Х.63. Но затем несколько вещей сделал: «Взгляд», «Noli me tangere», «Три искушения», наконец, «Видение». И, сделав самую большую вещь — «Видение», потерял всякий интерес к деланию вещей, а через некоторое время стал иссякать и поток мыслей. Я понимал: что-то у меня неправильно, погрешность превысила допустимую норму. Тогда и случилась неслучайная случайность. Она именно случилась, помимо моей воли, тем более помимо Тамариной воли. Я даже не могу сказать точно, когда это было: первая запись в «Принадлежностях» — в начале декабря. Значит, случилось не позже ноября. Но в конце сентября я был у Т., а потом пошел к В. П.[Траугот]. Пока не выпил, мне было скучно. Когда же выпил и говорил, как магнитофон, подумал о Т. и уже не так, как до неслучайной случайности.

8 ноября. Глупо говорить и даже думать: что было бы, если бы не было то-то и то-то. Глупо говорить: то, что было, могло бы и не быть. Глупо говорить: то, что было, не могло не быть. Глупо утверждать и отрицать суждение: то, что было, могло бы и не быть. Утверждая это суждение, я в сущности отрицаю Провидение и Бога. Отрицая это суждение, я утверждаю фатализм, то есть делаю себя роботом, отрицаю, что я сотворен по образу и подобию Божьему. Не утверждая и не отрицая и тезиса и антитезиса, я признаю контингентность и Провидение.

Я снова думаю и пишу, началось это еще в конце пухоловской жизни. Глупо спрашивать: если бы не было неслучайной случайности, стал бы я снова думать и писать? 1. Ведь я потому и бросился к Т., что почувствовал бесконечное опустошение, космическое одиночество. 2. До 5.VI. я всё же еще что-то думал и писал, хотя всё меньше и меньше. К 1: я не бросился к Т., меня бросило к Т. К 2: я переставал писать, но вместо теряющейся мысли стала одна живая мысль — моя энтелехия.

10 ноября. Несторианство и монофизитизм в применении к человеку, также четыре стихии — всё это типология, то есть антропология. Но философская антропология имеет как бы два слоя: внешний и внутренний. Пример: пусть человек верит в Бога. Затем он говорит: я верю в Бога, вот моя вера, и он излагает свою веру. Вера — практическое состояние духа, излагая же свою веру, человек поневоле теоретизирует и систематизирует, то есть создает свою теологию. Когда я читаю его теологию, я отношусь к ней sachlich. Меня не интересует автор, хороший ли он человек или плохой, искренний или не вполне искренний, меня интересуют его мысли — то, что он утверждает. Но изложение догматов веры еще не вера, теология не вера, а только изложение некоторой системы — догматов веры. Эти догматы веры я сравниваю со своей верой. Но и моя вера не тожественна догматам веры, даже если эти догматы веры я признаю истинными. Даже само это признание истинности догматов веры еще не вера. Вера — не признание чего-либо, не Fürwahrhaltung, а практическое экзистенциальное состояние духа. В самой вере, в самом акте живой веры уже нет и догматов, никаких догматов, никаких Fürwahrhaltung, никаких признаний чего-либо истинным, но Сам Бог. Потому что вера не от меня, не от мой воли или ума, скорее против моей воли и ума, неопределима. Глупо сказать, что я признаю, что сейчас утро и светит солнце. Я просто вижу: утро и светит солнце. Так же в акте живой веры: есть Бог; и всё.

Он есть — и это независимо и без моего признания. Но я маловер, в лучшем случае justus peccator: временем утешение, временем искушение. Если бы всё время было утешение, я бы и рта не открывал, всё время молчал — когда есть всё и больше, чем всё, — что еще надо? Но вот утешение проходит. Может, еще и не наступило искушение, но нет того, что было, нет уже полного утешения, и я начинаю думать. Я пытаюсь удержать то, что было. По существу, его уже нет, если бы оно было, я не пытался бы и удержать его: когда есть, полностью, абсолютно есть, незачем и удерживать. Так вот, я пытаюсь удержать его. Как?

Прежде всего в молитве. Но ведь и в живой молитве не я молюсь, Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за меня. Тогда и есть утешение, полное утешение. Но я сам не знаю, о чем и как должно молиться. Утешение проходит, и уже я сам молюсь, тогда думаю. Я думаю: как удержать утешение? В чем утешение? Кто послал его? Почему я не удержал? Я уже не вижу, я помню, что видел, имел Бога, был в Боге, я чувствую, что мне необходимо, повелено зафиксировать то, что я имел. Как зафиксировать? Словом, моим словом зафиксировать Слово. Само Слово фиксирует Себя моим словом. Но всё же моим словом.

Утешение проходит, а я всё продолжаю фиксировать Слово моим словом, Само Слово продолжает фиксировать Себя моим словом. Но вот я замечаю вдруг: я фиксировал Слово моим словом. Но я чувствовал какую-то силу вне меня, она давит на меня. Часто мне даже не хотелось фиксировать — записывать, и всё же я писал, я не мог не писать. И часто, может, очень часто то, что я писал, было неожиданным для меня, я писал совсем не то, что хотел писать. Внешняя сила, Само Слово принуждало меня. И вдруг я замечаю: я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, я могу писать обо всём. Как только появляется такое состояние, всё делается как-то плоско, скучно и тоскливо. Ничего нет, действительно ничего нет, я знаю ответы на все вопросы, я могу писать обо всём, но это всё — ничто, ничего нет, я сам — точка, затерянная в бесконечной пустоте, в ничто. Начинается искушение. И когда оно достигает своего максимума, высшей точки полного отчаяния, безнадежности, опустошенности, полного сокрушения духа, когда мне уже ничего не остается, ничего, кроме как завопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани, — Он возвращается ко мне.

Теперь перехожу к теме. Пусть не я фиксировал — писал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Но всё же моим. Мои слова, сказанные, записанные, фиксированные, двойственны. Не я фиксировал, Само Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — истина. Но Слово фиксировало Себя моим словом. Тогда зафиксированное — ложь; я сам — ложь, и все мои слова — ложь, искренняя ложь или лживая искренность. Всё зафиксированное моим словом — истина, абсолютная истина, так как не я зафиксировал, Само Слово зафиксировало моим словом, я же сам — ничего не знал, ничего не знаю. Но зафиксировано моим словом — тогда я всё знаю, у меня готовы ответы на все вопросы, но эти ответы — ложь, пустота, ничто, моя искренняя ложь, моя лживая искренность. Это противоречие не временное — вневременное, ноуменальное. Сразу же мое слово — истина, так как Само Слово зафиксировало Себя моим словом, и сразу же — ложь, так как зафиксировано моим словом. Небольшая погрешность: мое слово сразу же и истина, и ложь; и сразу же: не сразу истина и ложь, а во времени — временем утешение, временем искушение. Когда готовы ответы на все вопросы, когда могу писать обо всём и всё знаю — само это всё — ничто, и я теряю и себя, я сам теряюсь в абсолютной пустоте, в космическом одиночестве.

Так вот, вследствие противоречивой экзистенциальной двузначности моего фиксирующего слова разделяется вера и признание, то есть исповедание веры. Это приложимо не только к вере, но к любому моему признанию: я люблю Веберна; я говорю, что люблю Веберна. Или: я люблю человека Х, я говорю, что люблю человека Х. Вообще:

А. Я верю в…; я верю, что…; я люблю…; я ожидаю… и т. д.

Б. Я говорю: я верю в…; я говорю: я верю, что…; я говорю: я люблю…

А. Непосредственный факт, имманентный и в то же время трансцендентальный, во всяком случае транссубъективный: то, в кого или во что верю, или люблю, или ожидаю, входит в меня помимо моей воли с какой-то трансцендентной или транссубъективной необходимостью, так что я уже не могу не верить, не любить, не ожидать. Это не исключает того, что я могу и желать, и больше всего желать этой любви, веры, ожидания. И всё же я чувствую непреодолимость моей веры, любви, ожидания, иногда даже противодействую ей, противлюсь самой необходимости.

Б. — субъективное признание моей веры, любви, ожидания, желания и т. д. И вот здесь наступает ложь — искренняя ложь или лживая искренность. Я имею здесь в виду преимущественно признание перед самим собою. Признание перед другими может быть и обыкновенной сознательной и намеренной ложью, я имею в виду именно субъективное признание перед собою, и здесь уже ложь бывает искренней и искренность лживой. Здесь тоже есть какое-то намерение, но ненамеренное, несознаваемое, во всяком случае почти несознаваемое. Человек лжет себе, чтобы успокоить себя самого, доставить удовольствие себе самому.

Теперь перехожу уже прямо к двум слоям антропологии и к метатеологии. Даже не зная человека, по одним его писаниям, я могу составить себе некоторое представление о нем самом, о чем бы он ни писал. Это будет уже антропологией, но ее внешним слоем. По книгам даже теолога я могу получить некоторое представление о его характере, желаниях, чувствах, стремлениях. Но это еще внешний слой его души. Я могу найти даже противоречия в его стремлениях, чувствах, желаниях, и всё это еще внешний слой его души. Но я могу пойти дальше или, скорее, глубже: заметив некоторый характер или оттенок его высказываний — например, что он подчеркивает и выделяет или чего не договаривает, иногда умалчивает, — иногда его стиль, примеры, которые приводит, аналогии, я могу вдруг почувствовать, почему одно он выделяет, а другого не договаривает и скрывает; еще яснее это бывает, когда он говорит, а я слушаю его. Тогда открывается более глубокий слой антропологии, его внутренний сердца человек. Если его высказывание имеет какое-либо, хотя бы самое отдаленное отношение к его вере, всё равно во что бы он ни верил, а во что-нибудь всякий человек верит, и если он сам или другой почувствует почти незаметный субъективный характер, оттенок или направленность его мысли, то этот субъективный характер, оттенок или направленность и есть его метатеология: абсолютная субъективность.

Абсолютная субъективность не просто исповедь или покаяние, хотя бы самое искреннее; потому что всякий человек есть ложь, а именно некоторый характер, стиль, оттенок. И очень часто не то, что человек говорит, а то, чего он не договаривает, то, что он одновременно и хочет сказать, и еще больше хочет скрыть.

То, что я писал о четырех стихиях нашего мира, это наша метатеология, попытка высказать наши абсолютные субъективности.

11 ноября. Примеры метатеологических суждений. Может быть, Бультман и лучше всех понял апостола Павла и признает его учение, но, читая его большую статью об апостоле Павле в RGG, я находил только субъективное признание веры, но не веру, находил веру в Бога, но не живую веру в Бога. Исаак Сирианин иногда ошибается, у него есть места даже несовместимые с Евангелием, но в его книге я чувствую живую веру.

Гуссерль, может быть, самый большой из современных философов, но у него не хватает великого дерзновения во Христе, поэтому он остановился на анонимности жизни. Может, поэтому же у него нет и поэтичности, так же как и у Шестова

Л. сказал: если бы Чехов сам считал себя гениальным, он был бы гений. У него не хватило великого дерзновения, также и в религиозных вопросах. И всё же он понял христианство лучше, чем очень многие, может, большинство христианских теологов, может, потому, что ни у кого не было такого смиренномудрия, и оно заменило ему недостаток великого дерзновения. «Архиерей», «Дуэль» — дьякон: если вера без дел мертва, то дела без веры — пустое времяпровождение, — и многое другое.

Рационалистическая ограниченность Толстого, доходящая до глупости, его одноплановость, психологизм, имманентизм.

Соблазны метатеологии. Не судите, да не судимы будете. В метатеологии я сужу высказывания человека — в этом нет греха. Но я сужу их не объективно, а именно субъективно, меня интересует не только содержание высказываний человека, но от них я хочу перейти к сокровенному сердца человеку, то есть к самому высказывающему; за его субъективным признанием своей веры ищу его личную веру, тогда невольно сужу его: оправдываю или обвиняю, люблю или не люблю — уже не написанное им, а его самого. Но ведь я сужу его слова; но очень трудно удержаться на этом, то есть судить его слова, расхождение его слов о вере с его верой, не судя его самого, ведь здесь я проникаю в самого сокровенного сердца человека.

14 ноября. Я писал, что ощущаю в себе какую-то силу, не от меня, извне, которая подавляет не только окружающих меня, но и меня самого. Эта сила — Бог. Но только, когда Он дает осознать Себя. Тогда эта сила заставляет меня молиться, сама молится за меня, заставляет писать, даже если не хочу писать. Но часто я чувствую другую силу, которая тоже подавляет меня, но совсем в другом смысле: та сила, подавляя, освобождает меня, освобождает от меня самого, от самого во мне, эта же парализует: я не могу молиться, не могу писать, даже если знаю, что и как писать, даже если чувствую, что и как писать. Это бесовская абулия, бесовское безволие, мечтание и парение мыслей. Что же, эта сила сильнее первой, сильнее Бога? Когда Бог не дает осознать Себя, когда я не осознаю Его, тогда Его сила — kairos, fatum, то есть демонизм. Осознание Бога — в принятии на себя бесконечной ответственности и абсолютной свободы. Так как она бесконечна, то не по силам мне — я не могу ее принять. Так как она уже возложена на меня, я не могу ее не принять. Как я уже много раз писал, это противоречивое состояние и есть мое состояние в грехе, в рабской свободе выбора, моя вина без вины. Освобождение от этого невыносимого, мучительного состояния не в увеличении свободы выбора, а именно в ее уменьшении до полного уничтожения. От свободы выбора к абсолютной свободе нет непрерывного перехода, но только скачок через полное уничтожение свободы выбора. Поэтому и в бесовской абулии та же сила: Бог, который не дает осознать себя, тогда в Его гневе, обратная сторона которого моя злая воля, — бессмысленный, лишенный Логоса, непонятный мне демонический kairos, fatum, убивающий во мне всякую возможность свободного выбора, чтобы Бог, как человек, то есть Богочеловек, взяв на себя мою вину — culpa, дал мне вину — causa, то есть абсолютную свободу.

Бесовское безволие — это совсем не отречение от себя, не невыбор, а именно выбор невыбора, тогда наиболее сильное формальное утверждение себя. Я сам не могу отречься от себя самого, если бы мог, переход к абсолютной свободе был бы беспрерывным. Не давая осознать Себя, Бог отвергает меня, оставляет меня себе самому. Тогда материально, то есть по содержанию, я ничего не могу, формально, оставленный себе самому, могу выбрать только возможность, возможность и есть выбор. Отвержение меня Богом субъективно есть демонизм. Отвержение меня Богом объединяется, даже отожествляется с моей виной без вины — виной culpa, с моей злой волей, это и есть демонизм: анонимность Провидения. Поэтому я и говорю: о дьяволе много сказать: есть, но мало сказать: нет.

В бесовском безволии, мечтании и парении мыслей, когда есть еще желание противодействовать ему и абсолютная невозможность всякого противодействия, материально свобода выбора сокращается до нуля, формально же, то есть по идее, утверждается в одновременном и желании и невозможности противодействовать безволию. Само это отвращение к невозможности противодействовать безволию есть формальное утверждение моей воли. Противодействие безволию — материальное утверждение воли; простая невозможность противодействовать безволию будет тем же безволием. Но отвращение к реальной невозможности противодействия при полной, идеальной возможности противодействия и мучительное состояние невозможности противодействия безволию — тоска по воле, то есть своеволию, тогда утверждение воли, но только идеи, эйдоса воли — свободы выбора. Если я ничего не могу делать и мучаюсь, что ничего не могу делать, то здесь уже есть дилемма: я могу/не могу делать, значит, я нахожусь в сфере свободы выбора. Формально и идеально я выбираю тезис, ведь я мучительно хочу что-то сделать, сделать повеленное мне, материально же и реально выбираю антитезис. Я не просто следую повеленному мне, я нахожусь в состоянии выбора — выбора выбора или невыбора. Как сказал апостол Павел: хочу одного, делаю другое. Мучение оттого, что я не могу выбрать то, что хочу, есть формальное утверждение этой дилеммы — дилеммы свободного выбора. Ведь я сам мучительно хочу того, что я сам же не могу реализовать. В материальной невозможности реализации моего свободного выбора при полной, идеальной возможности его реализации, может быть, сильнее всего он реализуется формально, как выбор невыбора. Может быть, выбор невыбора — eidos свободы выбора.

Но всё, что я сейчас записал, это именно от отвращения ко всякому свободному выбору — и выбора и невыбора, отвращение к демонизму, которого не могу преодолеть, так как выбираю невыбор.

20 ноября. Теоретически я, может, и понял это состояние бесовского безволия, как еще никогда не понимал, практически же я всё-таки слишком часто пребываю в нем. Может, для того и пребываю, чтобы лучше понять его. Тогда ощущаю себя экспериментальным кроликом в руках Бога. Это нехорошо, то есть нехорошо, что я ощущаю себя экспериментальным кроликом, значит, еще остаюсь акциденцией неизвестной мне ситуации.

22 ноября. Я прочел: «Имя, не обладающее признаком, который оно обозначает». Это то, о чем я писал в «Симфонии» — о мысли и ее тени, в «Свердловских трактатах» и других вещах. Слово, не обозначающее то, что оно обозначает, — вот, может, главное, формально, эйдетически главное, что объединяет мои и Шурины вещи. Ведь и Слово, то есть Бог, стало тем, что оно не есть, — человеком. Но и в том, что оно не есть, оно есть то, что оно есть, — Бог. Тогда: слово, не обозначая того, что оно обозначает, или обозначая то, что оно не обозначает, обозначает то, что оно обозначает; обозначая именно не то, что оно обозначает, оно обозначает то, что оно обозначает. Это обозначение того, что обозначает, через обозначение того, что не обозначает, — предмет лингвистики, логики, гносеологии, теологии и поэзии.

25 ноября. В «Разговорах» В. сказал: «Гортензией» я жил дольше, чем другими своими вещами. — Это и есть то, что я назвал стеклянным кораблем. Когда пишешь и еще некоторое время после того, как написал, живешь этой вещью, не просто в мыслях, записанных в ней, тем более что в моих вещах трудно, а иногда невозможно отделить мысль от того, как она записана, но живешь именно самой вещью. Это не тщеславие: с 1941 года до 1964 никто не читал моих вещей, об опубликовании их я и думать не мог. Это то, что сказал Пушкин: ты царь, живи один. Я жил один своей вещью — пока писал ее и некоторое время после написания. Это был какой-то устой моей жизни — я назвал это стеклянным кораблем. Я был в стеклянном корабле — что-то вроде шапки-невидимки; самая большая сила: я всё знаю, всё вижу, всё могу, меня никто не видит, не знает. Это — сила творения: никто не знал, что я как бы сотворил новый мир, может, никто никогда и не узнает, мне это было безразлично, я всё видел, знал, я сотворил новый мир. Гордыня ли это? Может, самая идеальная — тогда самая большая. Блаженны нищие духом. Был ли я нищ духом в моем стеклянном корабле? Не знаю, ведь я всегда чувствовал: я не написал, а только записал, что мне дано было. Заканчивая вещь, я чувствовал: через меня прошло, опустошило, опустошило от всей заполнявшей меня грязи, теперь я пуст, пуст и чист, почти чист — так записал я, закончив «Квадрат миров».

Вторым моим устоем была лестница Иакова, и, когда не было первого, когда я не писал, оставался второй и за ним был Бог. Но и за первым был Бог, ведь я не писал, только записывал. Первый устой я потерял 12.1.62. Но еще до этого, с 1959 или 1960 года, творчество стало иссякать. 16.Х.63 я потерял и второй устой. Тогда устоем стал Сам Бог — в радости страдания. С ноября или декабря 1963 года я снова стал писать. Но стеклянного корабля уже не было, даже «Видение» не было стеклянным кораблем. Я знал, что написано правильно и хорошо, может, лучшее из всего, что было написано в этом роде и на эту тему со времен Августина, я знал, что сотворил новый мир, но радости от этого не было, не было даже удовлетворения. Еще за год или два до того я записал: иногда, когда напишу хорошо, на мгновение появится радость или удовлетворение, но нет радости от радости, удовлетворения от удовлетворения, поэтому нет и радости и удовлетворения, нет стеклянного корабля.

Кажется, в июне я написал: радость творчества — пошлая выдумка романтиков, есть только муки творчества. Вообще это, кажется, неверно, стеклянный корабль всё же некоторая радость, вернее, некоторое полное удовлетворение. Но с 16.Х.63 у меня его не было: не потому, что написанное было несовершенным — «Взгляд», «Noli me tangere», «Три искушения», «Видение» совершенны, — но не было удовлетворения от удовлетворения, не было стеклянного корабля. И еще: само писание было не радостью, а страданием — радостью страдания. И всё же это не радость творчества, и могло быть и бывало и без творчества. В радости страдания был Бог, я ощущал Бога.

Может быть, отсутствие стеклянного корабля и есть то, что сказал апостол Павел: Господом моим, Иисусом Христом, мир распят для меня и я для мира?

Теперь, что сейчас? Первый устой по-прежнему отсутствует. Я начал писать — но только в этой тетради, «Исповедь» приостановилась, а может, и прекратилась. Но если и закончу, стеклянного корабля всё равно уже нет и не будет. Жало в плоть. Оно есть, хотя и в другой форме. Но, может, и в той же, хотя и в другой. Мир для меня распят по-прежнему. В субботу была Г., потом мы пошли к Л. И.[Черных]. Возвращаясь домой, в автобусе, вспомнил слова Т.: мне не хорошо и не плохо — мне никак. Мне хорошо, когда Т. со мною. Хорошо ли это?

То есть хорошо ли, что мне хорошо, когда я с Т., и только когда я с Т.? Я всё время чувствую свою вину, поэтому и спрашиваю — хорошо ли, — не только свою вину перед Т. или перед кем-либо, свою вину без вины, вину перед Богом. Раз я сказал Т.: свою жизнь я не прожил, а продумал. Хорошо прожить и продумать, но я преимущественно думал, а не жил. Но радость страдания, молитва — это не жизнь ли? Да, но я больше думал, чем молился. Всегда ли? Но большой мир меня всё же пугал, я не выходил в большой мир, только с неслучайной случайности я стал пытаться войти в большой мир.

В Пухолово я жил, а не думал. Конечно, были и мысли, но всё же я жил, может, впервые в жизни. Впервые в жизни я прикоснулся к счастью, то есть к счастливой жизни. Я имею в виду счастье в большом мире, а не в малом — мире детской жизни, в котором я продолжал жить и став взрослым. Там было и счастье. Я имею в виду мою лестницу Иакова. И в этом мире я выходил иногда за пределы не только малого, но и большого мира в сверхбольшой, но минуя большой мир, большой мир был для меня закрыт. В Пухолово он открылся. Но дверь в жизнь стала для меня стеной, защищавшей меня от жизни. Не субъективно, психологически или намеренно, а ноуменально. Значит, и это еще не жизнь, а только преддверие жизни. И всё же и это преддверие было прикасанием к счастью. Страх большого мира — то, что я писал еще 30 лет тому назад; я не принял решения жить, может, так и всю жизнь проживу, не приняв решения жить. Это решение — неосознанное, рациональное, даже не решение, а некоторый интуитивный акт. Что мне надо? Не знаю. Чего хочу? Продолжения пухоловской жизни. Хорошо ли, что реально, конкретно хочу только этого? Не знаю. Но всё равно не могу сделать и этого, я ощущаю свою полную беспомощность. Хорошо ли это? Не знаю, хорошо было бы, если бы я жил только одним: да будет воля Твоя. Плохо ли, что я слишком много думаю о Т.? Но откуда я знаю, что это слишком много? Не прорываю ли я этим границы, поставленные моим грехом, свою Selbstheit? Не впервые ли в жизни другой человек, не моя лестница Иакова, а человек из большого мира стал для меня ты? Не есть ли это атом соборности? Не исполняется ли то, что я безуспешно пытался исполнить с 1964 г.: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я.

Что понял я за этот год? Что есть и другие люди, кроме меня. Что не только я знаю то, чего они не знают, но и они знают то, чего я не знаю. Что не только мне говорит Бог, руководит мною, но и им говорит Бог, руководит ими. Я всегда знал: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Но знал абстрактно; конкретно знал только для меня и моей лестницы Иакова. Теперь знаю и для большого мира. Но только для моей двери в жизнь. Что же мне делать? Не знаю, я беспомощен; да будет воля Твоя.

26 ноября. Говорить надо не тогда, когда можешь говорить, а когда не можешь не говорить. Может, так вообще в практической жизни: делай то, чего не можешь не делать, а не то, что только можешь делать. В первом случае нет никакой дилеммы, значит и свободы выбора, это определяется словами: предопределение, Провидение, «да будет воля Твоя», «не я живу, Христос живет во мне», абсолютная свобода. Во втором случае всегда, хотя бы в подавляемой, почти неосознаваемой форме, появится свобода выбора, у фарисея в Sеlbstgefalligkeit, у изувера — в детерминистском фаталистическом понимании Провидения, у убежденного приверженца к злу — в своеволии и его предубежденности против добра. В первом случае не возникает и мысли о личной заслуге, во втором — возникает. Если возникает, значит уже был выбор, поэтому и заслуга выбора. Если нет выбора, нет и заслуги, только Alleinwirksamkeit Gottes, предопределение. В неслучайной случайности не было ни выбора, ни заслуги, наоборот, я долго не мог даже понять, что происходит. Когда же понял — увидел: дар Бога мне, выбора у меня не было: я не мог не принять его. Когда же принял, то увидел, что желал его еще до того, как понял, что желаю. И вспомнил, что пожелал еще в 1922 г., и многое другое. Всё это было как бы предопределено. Не как бы, а просто предопределено.

28 ноября. Система или псевдосистема складывается из мыслей или псевдомыслей. И те и другие разлагаются на атомы мыслей, они очень кратки — всего 2, 3 слова; есть Бог; нет Бога; человек виноват; человек не виноват и др. Таких атомов мысли, очевидно, конечное число, и, я думаю, не так много, может, множество их измеряется всего трехзначным числом. Атом мысли сам по себе — не умный и не глупый, не истинный и не ложный, он становится умным или глупым, истинным или ложным только, во-первых, в соединении нескольких атомов мысли в мысль и, во-вторых, в присоединении к реальному экзистенциальному состоянию. Сказать просто: есть Бог — само по себе еще ничего не обозначает. Но если я знаю, что за признание: да, есть Бог — меня выгонят с работы и посадят в тюрьму, и всё же утверждаю: да, есть Бог, — этот атом мысли уже стал истинной мыслью. Но то же самое суждение: есть Бог — может быть ложным, если его высказывает лицемер или фарисей, потому что и под словом «Бог» и под словом «есть» он понимает не то, что эти слова обозначают. Так же и в соединении двух атомов мысли, например: так как в жизни всё благополучно, то есть Бог. Здесь ложен первый атом и ложен сам вывод: «так как… то», поэтому в самом умозаключении ложен и второй атом: есть Бог. Сами по себе очень часто правильные высказывания друзей Иова ложны в данной экзистенциальной ситуации, а многие высказывания Иова, ложные сами по себе, истинны в его ситуации. Истина, сама по себе безусловно абсолютная, в определенной системе атомов мысли, в определенной ситуации занимает не постоянное, а переменное место: истина, как нумерация, прогуливалась между нами (Введенский); мысль и тень мысли; слово, не обозначающее то, что оно обозначает.

Атомы мыслей порядка: «так как», «так как… то», «потому что», «для того, чтобы», «следует», «или-или», нормы, оценки, кванторы, «сейчас», «здесь», «это», «то», «вот»…

Словарь атомов мыслей.

1 декабря. Вчера были О[рловы]. И снова, когда они ушли, я подумал: мне не было ни хорошо, ни плохо, было — никак. Только встречи с Т. — события, в этих встречах и после них я ощущаю прикосновение к реальной жизни, остальное на ее поверхности, в остальном Господом моим Иисусом Христом мир для меня распят, и я для мира.

Это прикосновение к жизни — ноуменальное наполнение, каким бы оттенком ни было окрашено, радостью или страданием.

3 декабря. После 6 часов звонил Игорь [Блажков], случилось несчастье. Письмо к Тамаре.

6 декабря. Когда Галя [Мокреева] пришла ко мне после обращения, я почувствовал, что то, что она получила, через нее переходит на меня. Это — Бог. И так было еще некоторое время — встречи с ней. Но потом появились бесы. Почему они победили? Почему то не удержалось? Было ли то — Бог? И это тоже мучает меня сейчас: что было — Бог или самовнушение? И что было у меня, когда я чувствовал Бога? Но могу ли я с уверенностью сказать, что бесы победили? Во всяком случае вина на мне, тогда вина и за то, что не удержалось.

Провидение в жизни подтверждается только абсолютно субъективно. Если я увидел — для меня абсолютно достоверно; если рассказал другому — для него только вероятно, если вероятность приближается к единице, то почти достоверно, и всё же только почти. Обращение Гали было для меня почти достоверным, но то, что мне в разговорах с ней легко было упоминать имя Божие, хотя обычно я стесняюсь этого, — абсолютно достоверно. Ночью перед сном мелькнула подлая мысль: что же, и это самовнушение — ведь она повесилась, бесы запутали ее? Екклезиаст сказал: Бог делает так, чтобы ничего нельзя было понять за Ним — то есть Его намерений. Я записал по памяти, неточно, понимаю так: только когда Он Сам непосредственно открывается мне в том, что имеет ко мне отношение, это откровение и понимание абсолютно достоверно. У каждого человека своя мировая линия. Некоторые мировые линии пересекаются. Когда в этом пересечении другой он или она становится для меня ты, наступает ноуменальная встреча. Когда ноуменальная интенсивность этих встреч, хотя бы одной встречи, достигает некоторого максимума, ноуменальная встреча переходит в ноуменальные отношения: две мировые линии переплетаются — так у меня с Т. Но с Галей этого не было: в случайных встречах она становилась для меня ты, потом я забывал о ней — и чем дальше, тем чаще забывал. В этом моя вина. Не Т. мне мешала, я сам себе мешал. Не потому, что я думал о Т., я забывал о Гале, а потому, что я думал о себе, берег свой покой.

Телеология моей мировой линии может стать абсолютно достоверной. И также в случае ноуменального отношения с другим ты, с его мировой линией. — Это то, что сказала мне Т.: ты создаешь миф из моей жизни. Миф и есть ноуменальное понимание. В случае же только ноуменальных встреч, не достигших некоторого максимума, телеология мировой линии другого человека только в некоторых отрезках почти достоверна, в других — непонятна — это значит: я виноват, что побоялся относиться к Гале как к ты, это моя вина, не вина без вины, а с виною, она осталась для меня только она, хотя в некоторых встречах была и хотела быть ты. И здесь мне нет оправдания: Т. осталась бы моим первым ты, как бы часто я ни встречался с Галей. Я не могу сослаться даже на недостаток времени: пустого времени, когда мне никак, столько, что не знаю, куда девать его. Но именно поэтому я не хочу встречаться ни с кем, кроме Т., — тогда оно не пустое. И это моя вина: если бы у меня не было пустого времени, я находил бы время встречаться с Г.

10 декабря. Осирис и Исида. Как Осириса, Тифон меня пожирает. Исида — матерь земли, скорбная богиня, собирает части тела Осириса, соединяет, оживляет и возрождает Осириса.

11 декабря. Сейчас прочел у себя:

†5. 1966.13.XII — значит, вскоре после опустошенного взгляда:

«По-видимому должен быть какой-то фактический, контингентный стержень, соединяющий эту жизнь с той, удерживающий меня еще в этой жизни, раз Бог желает, чтобы я был еще здесь. Если нет такого контингентного стержня, лестницы Иакова, то не абстрагируется ли и будущая вечная жизнь? Кажется, это и открыл мне страшный, невидящий, пустой взгляд…»

20 декабря. «Может ли быть так, чтобы вообще не было никакой связи с этой жизнью? Но если искушение остается и до самой смерти и самый большой соблазн думать, что уже нет никаких соблазнов, то не может быть».

1967.10.II. «В чем сейчас моя ложь? Я не могу открыть ее. Может, слабость фактичности?

Чем больше сознание вины греха, тем больше праведности. А у меня сейчас наоборот: чем больше праведности, тем больше греха. Я нарочно записал в такой фарисейской форме; я „не почитаю себя достигшим, а только стремлюсь…“, но, чем больше стремлюсь, тем больше у меня греха. Может, потому, что нет лестницы Иакова — фактического стержня и основания моей жизни.

Определенный факт при определенном фактическом основании — не грех, при отсутствии этого фактического основания — грех.

Фактическое основание — ноуменальная нужда во мне».

Последняя запись — за месяц до приезда Гали, незадолго до записи Т. — о том, что страшно одиночество вдвоем (со мною). Не об этом ли думал и я, когда писал о слабости фактичности, об отсутствии фактического контингентного стержня жизни? Во всяком случае искал его. Неслучайность случайности.

†.1967.25.V. «…Я стою как перед чудом. Но сколько времени можно стоять перед чудом?» Это записано не по поводу Т. Но через несколько месяцев действительно случилось чудо — неслучайная случайность. А через год Бог ввел меня в трансцендентную ситуацию.

7. VI. «Система не должна быть повсюду плотной, то есть вполне рационализированной и последовательной. Это относится и к жизни: должны быть промежутки и щели. Тогда приходит Бог и заполняет их». Уже полтора года — непоследовательности, промежутки и щели и Бог приходит и заполняет их.

16 декабря. 3 декабря снова выбило меня из некоторого равновесия, в котором, мне казалось, я устанавливаюсь, погрешность снова превысила допустимую норму, Тифон пожирает меня, а Исида больна.

17 декабря. Во-первых, Т. — энтелехия всех нас пяти, преимущественно же Ш., Л. и моя, то, что сказала Т. в июне, — общая суть, ноуменальная суть. Я почувствовал это в декабре 1963 г., когда бывал у Т. после кладбища, но не зафиксировал, то есть не осмелился подумать, поэтому забыл. В апреле 1967, когда была Г. [Викторова], почувствовал тогда же и то же, что сказала Т. в июне: Т. и я — мы вместе члены одного и того же ордена, понимающие друг друга с полуслова, даже взгляда. Но может ли быть ноуменальное отношение без исключительно личного, не станет ли равное отношение ко всем, даже равная любовь ко всем — безразличием ко всем? Тогда во-вторых, Т. стала для меня, как дьякониса Фива для апостола Павла, как Екатерина для Сузо. Не стала, а всегда была, и я понял это снова. Но кем была дьякониса Фива для апостола Павла, мы знаем только из человеческого предания, о Екатерине же я писал в «Взгляде»: не была ли она наиболее хитрым соблазном для Сузо? Но ведь я не апостол Павел и даже не Сузо — я не мог вместить, и был один соблазн, а стал другой — так я думал в начале неслучайной случайности. А затем уже не знал, что думать, ничего не думал. Я знал, что Т. снова, окончательно и прочно вошла в меня. Когда, потеряв лестницу Иакова, с 1964 г. я стремился к соборности, я искал ее не там, где мне завещано и повелено искать, и не нашел. Невидящий взгляд научил меня ничего не ожидать и ничего не желать. Но с неслучайной случайности я снова стал и желать, и ожидать.

В-третьих. И здесь я виноват перед Т., нарушив серый покой и дав черное беспокойство. Мой монофизитизм не оправдание, потому что и вина без вины — моя вина, наибольшая. Вина двойная: зачем снова пожелал и ожидал? Ведь ноуменальные отношения… Я неверно сказал: …не я их начал, не я снова бросился к Т. — меня бросило к Т., Бог бросил меня к Т., а виноват я… И еще: за то, что ко всем, кроме Т., омертвел, и прежде всего моя вина за 3 декабря.

Я повторял за апостолом Павлом: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня, и я для мира. И всё же желал и ожидал. Чего — только ли соборности? Но я искал не там, где надо, и были соблазны. Тогда мне был послан невидящий, пустой взгляд. Я перестал ожидать и желать. Но потом снова пожелал и стал ожидать. Я имею в виду ожидание, о котором уже писал: оно противополагается надежде (апостол Павел). Вероятность ожидаемого больше нуля и меньше единицы, вероятность надежды имеет только два значения: 0 и 1. Ожидаемое — человеческая суета, надежда — Божественное безумие. Опустошенный, невидящий взгляд освободил от первого. Но тень его осталась — моя вина перед Т. Я стал искупать ее. Но снова в грехе. И снова ожидание и желание. Я ушел от одного греха и попал в другой грех. И даже не знаю, что мой грех: пртр или монофизитизм.

18 декабря. Т. несколько раз повторяла: но ведь то, что я сказала о «Наташе и Куприянове», все мои записи — чисто личное, что там может быть интересного для других, не только для тебя, но для других? Не только в искусстве или философии, может, и в науке если что и интересно, то потому, что в основе лежит личное. Кант был педантом и писал педантически школьным языком, но все три «Критики» поэтичны, даже в «Критике чистого разума» чувствуется, что все мысли, сказанные там, не продуманы, а именно пережиты, мучительно пережиты. Его философия именно субъективна, абсолютно субъективна, а потому и абсолютна. Объективность же — абстракция, пустые слова. Книга К. Барта именно объективна, поэтому не абсолютна, просто ничто.

В личных записках Т. — абсолютная субъективность, личное, которое не только личное, а абсолютное — свидетельские показания? И как сказал Ш. по другому поводу: если она этого не знает — тем лучше.

Вчера я был у Т. Две недели фактически я не видел Т. — в прошлый раз почти не был с ней один. И дошел до какого-то полного опустошения. Как Антей, прикасаясь, получаю вновь силу.

19 декабря. Жизнь я продумал, а мысли пережил. Весной 1911 г. появилась мысль, сознание себя, а за ним еще очень смутно сознание Бога. Затем 1920 г. — после доклада у Лосского, затем конец 20-х — «Щель и грань» и Евангелие — разделение мысли и жизни, дивергенция. С 17.VIII.34 — смерть, банкротство, лестница Иакова — начинается конвергенция мысли и жизни. И всё же до 12.I.62 преобладала Existenzlehre. Затем промежуток до 16.Х.63, после чего — жало в плоть, поиски соборности, то есть ноуменального ты, поэтому то, что писал, уже не Existenzlehre, а Existenzmitteiling. И снова банкротство, зафиксированное в «Видении». Банкротство — главная религиозная категория — «Так говорит Всевышний, Святый: Я наверху в святилище, близ сокрушенного сердцем, смиренного духом, чтобы поднять дух смиренного». Затем неслучайная случайность, предвестники ее — встречи в марте — апреле 1967 г. Так я нашел свое ноуменальное ты. Не я нашел — нашлось, Бог дал мне его увидеть, просто Бог дал мне его — ее.

Конвергенция мысли и жизни и усиление Existenzmitteiling проявились в жизни — бесконечным интересом к Т., в мысли — интересом к антропологии и метатеологии, причем не абстрактно и не только теоретически, а экзистенциально: мое место в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог, место и смысл нас пяти, энтелехия которых — Т. И это снова ответ Т.: ее записи метатеологичны, для нее они — ее жизнь, для другого станут пониманием его жизни.

Раз я сказал Л.: свидетельские показания, я имел в виду свидетельские показания общественной жизни. Сейчас меня интересуют свидетельские показания личной жизни — экзистенциальная практическая антропология и метатеология.

22 декабря. В «Взгляде» всё же, кажется, есть и ошибка. Труднее всего познать себя самого. Может, я хочу только оправдать себя самого? Ведь я мог бы найти в Т. свое ты и без пртр. Но что значит «мог бы»? Если не смог, значит и не мог. Ведь вместить и до этого я всё же не мог. В «Взгляде» я правильно указал на соблазны в двух экстремальных случаях, на само противоречие любви в отношениях учитель — ученик, мужчина — женщина, но всё же я там осудил Сузо в его отношениях к Екатерине, но главная ошибка не эта: я всё же не понимал или не до конца понимал отношения любви, которая не может быть без некоторого соблазна — в «Видении» я понял это. В «Взгляде» я заметил соблазн, но не видел ноуменальности отношения, в котором соблазн по необходимости неизбежен. Вместе с грязной водой я вылил и ребенка.

Что это — то, что я сейчас записал, — моя слабость? Да, но моя слабость — моя сила: «когда я немощен, я силен».

23 декабря. С 16.Х.63 я всё время спорю с Богом: как совместить мою любовь к Нему с любовью к сотворенному Им: раньше — к моей лестнице Иакова, когда она стала моим жалом в плоть, теперь — к моей двери в жизнь. Но ведь пока лестница Иакова не стала жалом в плоть, споров не было, наоборот, было полное единство, даже тожество, например ночью у Екатерины Ивановны на даче. Почему же сейчас я оправдываюсь и спорю? Потому что то, что я писал с 16.Х.63, на первый взгляд трудно совместить с тем, что началось с неслучайной случайности. Я почти ушел из жизни, а сейчас вернулся. Но действительно ли ушел, не было ли соблазнов? И действительно ли вернулся? Не ушел, и соблазны были. И вернулся только к Т., остальная же жизнь еще больше Господом моим Иисусом Христом распята для меня, и я для нее.

25 декабря. Вчера я звонил к И. [Блажкову], его не было, подошла О. К.[Блажкова], говорила целый час, после чего вторую ночь плохо сплю. Я сказал Т.: как Антей, прикасаясь к земле, получал силу, так я прикасаюсь к тебе. Сегодня ночью думал: я не только Антей, я Атлант, поддерживающий плечами землю. На моих плечах сейчас и Ш., и Л., и Д. И., и Н. М., и Т., на моих и на плечах Т. Это не значит, что я или Т. только историографы или издатели их вещей. Когда я писал «Видение», я не думал о них, но, и не думая, — думал и совершил общее положенное нам дело. И также Т. в своих записках. Когда в августе 1958 г. я закончил первую часть ТФТ, я подумал: исполнил долг, завещанный от Бога мне, грешному. Прошло 10 лет, но он еще не исполнен. И как бы ни было записано то, что я пишу в этой тетради, всё это — продолжение того же самого долга, и неслучайная случайность — тоже. Я подхожу к каким-то истокам, где человек соприкасается с Богом, соприкасается в самом сокровенном. Самое главное — Бог. Но если Он не станет для меня, лично для меня, самым главным во всём и в самом личном и интимном вплоть до моей вины без вины, до моего греха и греха монофизитизма, то это еще не Бог, а абстрактная идея. До неслучайной случайности еще оставалось что-то, хотя бы соблазны, где не было Бога. Сейчас Он и в соблазнах, тогда они уже не соблазны, и во всём — всё во всём. Он давал мне осознать Себя в каких-то редких состояниях. Сейчас их нет, но есть другие. Но и в Его отсутствие Он есть, и Он всё время дает мне осознать Себя, хотя бы в моих спорах с Ним, уже не абстрактно, а экзистенциально в моем грехе, в моей вине без вины, в неслучайной случайности, в том, что мне открыла и открывает Т., в преддверии к жизни. И сейчас я уже действительно стою перед принадлежностями чего-либо, не абстрактно, не мысленно, а экзистенциально. Жизнь и мысль о жизни сомкнулись, почти отожествились.

28 декабря. Вчера был Ал[ександров], я показал ему Тамарину «Бухту Барахту», ему очень понравилось, он сказал: здесь виден отсвет, отражение Введенского. Кто на ком отражался? Надо различать: личное отношение Ш. к Т. и его вещи. В его вещах 1926–1928 гг. отношение к теплу и нежности, вообще к чувству совсем другое — ироническое отражение и отстранение. Только после 1930 или 1931 года появляются первые намеки на чувство, на тяготение к чувству: «Очевидец и крыса», «Четыре описания», «Ковер Гортензия». В «Куприянове и Наташе», написанном до 1933 г., прощание не только с Т., но и с бытом и с чувством; может, и в жизни. И только в «Разговорах», «Ёлке», «Элегии», «Потец» местами уже ясное тяготение или, скорее, тоска по чувству: «в пустом смущеньи чувства прячем».

К метатеологии Введенского: его отношение к Т. и его стихи. Это могла бы разъяснить только Т. В 1920 г.: «я верю в одну звезду», после 1931: «я верил в одну звезду». Может быть, до 1931 у Введенского тоже было расхождение между жизнью и мыслью о жизни, после 1931 начинается конвергенция, в чем она выражалась, тоже могла бы сказать только Т., Галя [Викторова] — вряд ли.

29 декабря. Когда я занимался структурным анализом — Бах, Веберн, Введенский — он никогда не был для меня самоцелью. Когда я показывал Браудо анализ первой инвенции [Баха], он прервал меня именно там, где надо было (Conf[utatio] — a-moll), и сказал: здесь у Баха Бог. Именно это и было целью моего формального структурного анализа: найти основную интуицию музыки Баха, объясняющую и формальное строение вещи. Порядок анализа: основная идея или интуиция Баха → структурный анализ → новое, ясное понимание музыки. Основная идея у Баха — религиозная: S. D. G. Но тот, кто ее не знает, может смутно чувствовать ее, но поймет и ясно почувствует только через структурный анализ. Поэтому практически начало анализа — структурный анализ. И так же с Введенским: структурный анализ необходим для того, чтобы понять, как основная интуиция — время, смерть, Бог (с его же собственных слов) реализовалась в его вещах, тогда и вещи его станут не только понятнее, но их лучше и глубже почувствуют. Структурный анализ — формальный и дает только формальное понимание, но необходим для ноуменального понимания. Только личные встречи с автором, общие цели могут иногда заменить формальный анализ. Но сейчас меня интересует другое — то, что я назвал метатеологией, это уже самая глубина личности — сокровенный сердца человек. Здесь и происходит встреча человека с Богом. Это абсолютная субъективность — то, что я записал вчера: дивергенция чувства (жизни) и творчества до 1931 г. и конвергенция — после 1931. Так я предполагаю и у Шуры, доказать это может только Т.

29 декабря. Искренняя ложь или лживая искренность: человек говорит или думает одно, а за этой сознаваемой мыслью скрывается другое — несознаваемая мысль, просто желание оправдать себя перед собою, тогда просто забывается то, что было раньше, что думал, говорил или делал. Можно ли увидеть искреннюю ложь на себе самом? Мне кажется, нет. Но можно сократить в себе искреннюю лживость до некоторого минимума, если поймешь до конца, что во мне самом заключены все грехи и пороки, хотя бы потенциально, поэтому не можешь судить другого: не судите, да не судимы будете. Шура никого не судил, поэтому его искренняя лживость была доведена до минимума.

И. [Блажков] после моего разговора с О. К. [Блажковой] не звонит мне уже неделю. Ситуация: Г. [Мокреева], И., О. К. [Блажкова]. Может, из них троих меньше всего искренней лжи и лживой искренности было у Г., тем больше моя вина, уже не без вины, а с виной.