28 апреля. Античное бессмертие души неубедительно, так как не личное. Бессмертие у египтян и вавилонян понималось очень материалистично, просто продолжение той же самой земной жизни и потому неубедительно. У евреев бессмертие относилось к избранности народа ради славы Божьей, затем к Мессии. И когда исполнились времена, Он пришел. В Нем и я получаю личность и вечную жизнь. Может быть, истинная личность аналитически включает в себя и вечную жизнь. До Его прихода Он давал личность и вечную жизнь по вере в Него Грядущего, так как Он вечен. Долгое время евреи как бы молчали о бессмертии, вернее о воскресении к вечной жизни. И всё же, ожидая Мессию, они тем самым жили молчаливой уверенностью в вечной жизни. Христос сказал же: Я есмь вечная жизнь.

Сп[еранский] говорил, что Обр[азцов] очень боится смерти. Ст[ерлигов] презрительно отозвался о боязни потерять свое мясо. Это уже эллинская мудрость, свойственная часто православию. Мне кажется, Ст[ерлигов] не прав. Я не знаю, как боится Обр[азцов], вряд ли правильно и хорошо боится, но сам факт страха смерти еще ничего не говорит: страх Божий связан со страхом смерти, и, может, во всяком случае часто, без второго нет и первого. И Христос в Гефсимании тосковал, страшился и скорбел.

11 мая. В [19]30 или 31 г. Введ. раз сказал мне: я рассказывал о тебе Кузмину, и он просил привести тебя; я сказал, что это невозможно, так как ты никуда не ходишь (кроме Л., В., X., О.). Я молчал, хотя Кузмин и его вечера интересовали меня и я хотел пойти. Но я думал, что могу брать только то, что лежит на моем пути, сам же менять его не должен и что лежит в стороне от моего пути — не брать. Это, конечно, игра, правильная игра, и имеет точные правила: если бы я стал ходить к Кузмину, мой образ жизни — строй жизни — сильно изменился бы. Но если бы Введ[енский] просто сказал: Кузмин хочет тебя видеть, в субботу в 9 ч. я зайду за тобою, и мы пойдем к Кузмину, — я пошел бы, правила не нарушились бы, я сам не проявлял инициативы.

До банкротства в сокрушении духа и до саморазоблачения — игра, не внешнее актерство, а соблюдение своего пути в намеренном сокровении откровения и откровении сокровения. Потом намеренность пропадает, тогда бесстыдство, экзистенциальное, ноуменальное бесстыдство. В игре может быть различно: творчество важнее жизни или жизнь важнее творчества. Но когда игра кончается, главное не творчество, а жизнь, главное — Ты, не только как causa finalis — это и в творчестве, но и как causa efficiens, и formalis, и materialis. Главное тогда — строй души, в котором Ты. Что мне на небе и что на земле, если Ты со мною.

26 мая. Сегодня я проснулся от спазма голосовых связок. Причем это связано было со сном: каждый спазм — мысль Ницше. Как всегда, это было настолько ясным, что не записал, а потом, конечно, забыл.

Л. говорил, что мои сны напоминают сны Ивана Фёдоровича Шпоньки; а сейчас — ад Свидригайлова. Днем я Дориан Грей, а ночью — его портрет.

Может, так стало оттого, что много пишу? Исаак Сирианин говорит, что и чтение псалмов и Евангелия тоже молитва. Это неверно: очищает, но всё же, кажется, не молитва. Писание вещей очищает — опустошает, а сейчас, может, заграждает меня. Скорее эта тетрадь — жало в плоть — молитва: перед Тобою.

Я — что как ничто. В встречах как что — ничто, а сейчас и в писании рассуждений, особенно когда исправляю и переписываю. Иногда после исправления и переписывания, также после встреч я говорю, как Веспасиан: в такие годы и такой позор.

Может, это самое нехорошее сейчас — исправление и переписывание. К чему это? Проходит образ мира сего и уже почти прошел.

1 июня. Рим. 7:25. Итак, тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха. Свобода выбора и грех, как мгновенный акт, — абсолютно свободны, то есть духовны; грех — духовно антидуховный; материально же, то есть в осуществлении и содержании, — плотское. Даже вина без вины и навязанная мне свобода выбора, как только навязана мне, вошла в мое духовное ядро: в акте; но в содержании — плотское рабство. Если я существую и есть только во взгляде Бога на меня, то, как только Он пожелал увидеть меня грешником, я и стал грешником: так как я и есть такой, каким меня видит Бог. Но, возложив на меня вину без вины, Он тем самым возложил на меня и ответственность за нее. Хотя я и сотворен Им, но Он пожелал увидеть меня ответственным за мою тварность и сотворенность, и как только Он пожелал и увидел меня ответственным, я и стал ответственным за всякий мой грех, за саму мою греховность.

Не только оправдание, но и грехопадение — actus forensis. И только через грехопадение я и стал ответственным за всякий мой поступок, за всякую мысль.

2 июня. Когда я вспоминаю свое прошлое, то есть мое поведение при встречах с людьми, разговоры, даже ближайшее прошлое, всё, кроме одного, кажется мне глупым и пошлым, и я стыжусь его даже до последнего времени. Я уже не говорю о моих грехах. Но вещи мои не кажутся мне глупыми, даже старые: есть неудачные, может, и много, но нет в них той глупости, которой я стыжусь, нет их даже в дневниковых записях. Это зафиксировано и в Лёниных «Разговорах», там есть моя глупость.

Взгляд назад на свою жизнь, даже на то, что было вчера, только что, обнажает, может, ноуменально раскрывает прошлое. Одно, которое я исключаю, это моя лестница Иакова, здесь я ничего не стыжусь, то есть моего отношения, только каюсь, здесь мой грех; может, оттого и сны такие, и сегодня также.

Время, то есть временность в встречах и общении, при греховном неумении прорвать свою загражденность — вот что опошляет, вносит какой-то дурной, грешный запах.

Мои вещи отделены от меня внешнего, встречающегося с людьми, даже сейчас, когда они стали экзистенциальны, когда почти каждая из них написана именно по случаю, по экзистенциальному случаю. Два с половиной года тому назад я записал, что стыжусь разговоров при встречах, так как говорит моя старая eigentliche Existenz, уже мертвая, ставшая uneigentlicher Existenz. Но сейчас я, кажется, и говорю о том, что пишу, и всё же при встречах существую и говорю uneigentlich, или как магнитофон.

4 июля. Я живу во взгляде Бога на меня. Каким Он желает видеть меня и видит, такой я и есть. Он пожелал увидеть меня грешником и увидел, и я стал грешником. Зачем? чтобы открылись глаза, чтобы ввести меня в Радость Твою.

Ответственность за всё творение — это Его привилегия. И Он передает ее мне. Грех — несоизмеримость бесконечной ответственности с моей конечностью — сотворенностью. Ответственность и соборность.

Между мною и всей для меня бесконечной во времени и пространстве Вселенной — бесконечность и бесконечная пропасть. Для Тебя же — один мгновенный акт сейчас, одно здесь, вечное мгновение, вечное сейчас-здесь. Моя ответственность в грехе, Твоя — в святости, так как Ты актуально бесконечен, Ты и есть актуальная бесконечность.

Не моя сотворенность грех, а знание моей сотворенности, и тогда, в знании моей сотворенности, я виноват и за мою сотворенность, то есть просто: виноват, что я существую, живу. Христос освобождает от этой вины. Освободи меня, Иисусе Христе.

6 июля. Я всегда тот же самый и всегда не тот же самый. Бог — тот же самый в не том же самом — абсолютное синтетическое тожество. У меня разделилось: я тот же самый, во времени не тот же самый, то есть как бы изменяюсь.

Феноменально: «тот же самый» представляется мне во времени, которого нет, только как формальное, а не субстанциальное единство многообразия.

Ноуменально: субстанциальна моя инвариантность — лицо, взгляд, данный от Бога. Изменение же, сама временность и прехождение — только внешняя оболочка, варианты одного инварианта. Поэтому и мутит от времени, от самого прошло и проходит.

10 июля. Я читал, что «Исповедь» Августина совсем не так непосредственна, как это считалось раньше. Прошлое изложено не всегда так, как было, что подтверждается его же письмами. И это не забывчивость, а сознательно модернизированная реконструкция прошлого — так говорит автор статьи. Но можно ли провести точную границу между ноуменальным обнаружением, то есть ноуменальным раскрытием прошлого сейчас, и модернизированием его? Проецирую ли я настоящее, то есть сейчас, назад или, наоборот, прошлое сейчас открывается? Когда я сейчас вспоминаю Д. И., я вижу и понимаю его лучше, чем тогда.

И в прошлом, и в настоящем надо различать некоторое ноуменальное ядро и его явление. Ноуменальное ядро прошлого открывается сейчас, но в ретроспективном взгляде я вижу его явление, может, и иначе, не таким, каким оно было; но только явление, не ядро. Но что значит «каким оно было»? Самые подробные записи и свидетельские показания не могут восстановить его таким, «каким оно было». Помимо того, состояния одного рода пронизывают состояния другого рода, как множество иррациональных чисел множество рациональных. Ни один человек не может непрерывно иметь откровения. В промежутках он ест, пьет, спит, отвлекается и многое другое.

К. Holl — о Симеоне Новом Богослове: чувство, намеренно и искусно изображенное в литературном произведении, не обязательно надуманно и фальшиво, но может быть и истинным. Это относится и к Августину. И авторы псалмов, и пророки писали иногда стихами.

Снова о старых записях: рядом и глупое и умное, и плохое и хорошее, и низкое и высокое — что же такое человек? Что или кто я? «В чем достоинство человека? В ноздрях жизнь его».

5 августа. Я проходил мимо дома, где жил Д. И., и думал: каждый день я гуляю час, два и так же гулял 40 лет тому назад. Мне показалось, что тогда было так же и сразу же: нет, не так же. Что так же? Ощущение тайны. Что не так же? Всё не так же. Тогда тайна была почти нераскрытая, слепая, поэтому страхи, приметы, формулы безопасности. Теперь их нет: опасности пришли, потерь много, но тайна не слепая: открывается в сокровении и скрывается в откровении; и меч, пронзающий душу, и жало в плоть.

7 августа. Кажется, впервые понял или начал понимать, что значит умер, пресытившись жизнью. Это значит: примирился со всем и со всеми, с миром и с Богом, почил в Боге. Я ходил в Александровский парк, где 33 или 34 года тому назад возник третий разговор вестников, и снова всё было почти то же и уже совсем другое. Деревья, люди — всё это было совсем вне меня, чужое, уже не мой мир. Не в том смысле, как я писал в «Свердловских трактатах», но именно мой мир сейчас — не мой, а тот, не мой мир, — мой. Он уже не страшен. Я хожу по улицам, по дорогам, и всё, что было, и все, кто были и кого нет, — со мною, а то, что есть, что вижу глазами, — вне меня. И моя лестница Иакова уже не жало в плоть. Это хождение по улицам — молитва; молитва и тогда, когда не читаю молитв. Я один перед Тобою, с Тобою, и всё, что было, и кто были, и она, со мною перед Тобой, в Тебе.

Жало, конечно, осталось жалом и пусть жалит больнее, и бремя пусть будет тяжелее, но приходит какая-то отрешенность, я отрешаюсь от себя самого, от мира, от всего, с чем и с кем встречаюсь. Проходит образ мира сего.

И тогда была некоторая отрешенность и даже предчувствие жала в плоть: ведь погрешность была именно погрешностью, недостатком и, как недостаток, достоинством и совершенством. Было почти то же, что и сейчас. И какая-то удовлетворенность, примиренность и благоговение было и тогда. И всё же не то, совсем не то, хотя и то же. Различаются как начало и конец того же самого. И предчувствие жала в плоть, самое сильное экзистенциальное предчувствие, еще не экзистенциальное присутствие жала в плоть. 33 или 34 года тому назад было экзистенциальное предчувствие, предсуществование того, что стало и есть сейчас.

31 августа. Кьеркегор мне сейчас так интересен, потому что я нахожу много общего между им и моей философией еще до 1954 г., когда я впервые познакомился с ним. Даже не общее, а иногда то же самое, только на разных языках. Исходный пункт один — Благая весть, но он отталкивается от Сократа, я — от Пиррона (апория — «Вестники»). У него Schwermut, у меня игнавия, игнавия лишена эмоционально-психологического оттенка, свойственного Schwermut. Он лиричен, я боюсь лиричности и в жизни, и в своих вещах. Он полемичен, я не выношу полемики. У него демонизм эротически окрашен, у меня скорее человек из подполья Достоевского. От этого же, должно быть, он обращал особенное внимание на Aneignung, Existenzmitteilung, я — на Existenzlehre, которую он отрицал, мне кажется, неправильно, тем более что у него есть и Lehre, а не только Mitteilung. У него сохранился романтический и гегелевский жаргон, я полностью освободился от них. У него сохранились еще гегелевские пережитки — синтез, триады, у меня — скорее кантовские. У него триадичность, у меня — дихотомичность. Он идет от теологии к философии, я — от философии к теологии, хотя общая основа — Благая весть — та же. Но если сделать некоторый перевод терминов, суждений, высказываний с его языка на мой, иногда (очень часто) получаются удивительные совпадения. Но всё это мне сейчас не нужно, это старое, уже умерло. Не моя философия, она мне и сейчас помогает для теологии, и не философия вообще, а мой интерес к ней. Поэтому, говоря словами Кьеркегора, у меня и получилось сейчас не Wiederholung, a Erinnerung, и от этого — Verzweifelung и потеря непрерывной молитвы, к которой я всё же приближался и прикасался.

2 октября. Кьеркегор искал читателя, который бы его понял и тогда отверг, потому что человек — повод, учитель один — Бог.

Понять — это значит: целиком принять и целиком отвергнуть. Поэтому Хайдеггер, Сартр, Ясперс, Бультман, вообще философы, философствующие ни о чем, не понимают Кьеркегора. Они частично принимают, частично отвергают, дополняют другими: немного тут, немного там, как говорит пророк Исаия.

Сейчас, в четвертый раз читая Кьеркегора, я понял его; раньше я только находил удивительные религиозные совпадения. Сейчас могу сказать: я целиком принимаю его и целиком отвергаю.

«Целиком принять», может, потому и равносильно «целиком отвергнуть», что оттенок оттенка моего высказывания моего существования — моя первородная ложь. Целиком принять — целиком сделать своим — целиком отвергнуть себя.

Лет 6–7 тому назад я рассказывал маме о кибернетике и ее чудесах. Неожиданно мама сказала: скоро люди дойдут до того, что будут есть друг друга. Здесь действительно есть какая-то связь: кибернетика, неопозитивизм венской школы, историзм и герменевтика, понимание без того, что понимается, философы, философствующие ни о чем, духовное одичание, людоедство.

15 октября. Бог ничего не забывает, и 16.Х.[1963 г.] Он поставил меня в такое положение, что и я уже ничего не могу забыть. Он всегда в этой вечной и всегда живой памяти, а моя память в неустойчивом равновесии, и я всё время падаю, и восстанавливаюсь, и восстанавливаясь падаю. Его вечная память — реальность, моя — только заповедь мне, чтобы не усохла душа моя, живое, неустойчивое равновесие. И когда я утверждаюсь в нем, я падаю, когда же падаю, Ты подымаешь меня и держишь: разоблачаешь мое самоутверждение в любом равновесии, чтобы оно не было моим, а Твоим, чтобы не было никакой устойчивости, повседневности. Поэтому становится так стыдно, когда что-либо забываю. Да не усохнет душа моя.

12 октября. Моя лестница Иакова, а сейчас мое жало в плоть — как моего личного отношения к Тебе, чтобы оно не стало автоматизмом мысли и повседневности. Поэтому каждый день прошу: помоги и мне, окаянному, моим жалом в плоть, чтобы было больнее, бременем Твоим, чтобы было тяжелее, дай знак Фомы, чтобы бодрствовать мне днем и ночью.

17 октября. Жало в плоть — личный коэффициент веры, чтобы вера была живой. Если без страдания нет веры, то нет и без жала в плоть. Иначе устойчивое равновесие, автоматизм повседневности. Но если печаль только о земном, то и жало в плоть не поможет. Может ли быть печаль только о Боге, без всякой земной печали? Не знаю.

Было ли жало в плоть до 16.Х.63? Было: и игнавия, и истина нулевой степени, и оно. Но была еще и привязанность к земному через мою лестницу Иакова, которой я был нужен и которая мне нужна. Всегда должно быть жало в плоть, чтобы равновесие было неустойчивым и поддерживал меня не я сам, а Бог.

15 ноября. Мое первое дело: быть одному. Тогда я не один: с Тобою. Мое второе дело: быть одному и писать. Мое третье дело: вместе радоваться и бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но оно не удается мне, а если бы удавалось, было бы первым: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Поэтому бессмысленны все встречи сейчас, и виню я в этом себя: только теоретическая вертикальная соборность без горизонтальной.

Правда, суетного предвкушения встреч уже нет, скорее тягостное ожидание.

У меня сегодня некрасивое, мелкое чувство беспредметной озлобленности: мне надо продолжать «Видение»; и я не могу продолжать, потому что надо идти на выставку М. Ш[емякина]. И это мне не надо. Там будут встречи и мне надо будет говорить. И это мне не надо. Мне придется задержаться часов до 6, так надо. И это мне не надо. А то, что надо, — быть одному, до 6 ч. не удастся. А когда приду домой, будет или рассеяние, или слабость духа, или физическая слабость, которая тоже есть слабость духа.

6 декабря. Когда я был молод, еще в 20-е гг., мне казалось, что всё, что было, и приятное и неприятное, и хорошее и нехорошее, — всё не случайно и к лучшему: какая-то естественная теодицея. Но эта телеология, как естественная, была детерминирована, поэтому — страхи, приметы, предосторожности. В «Вестниках» я понял случайность и контингентность — частный случай и небольшую погрешность в некотором равновесии, поэтому же и нетелеологичность некоторых событий в моей жизни — второй и третий разговор из «Вестников». 17.VIII.34 г. было для меня абсолютно непонятным, через год я написал: выпал год жизни; зачем? не знаю. Это уже отрицание всякой теодицеи, не только детерминированной. С войны у меня начинается ощущение новой теодицеи, недетерминированной и недетерминируемой, но определяемой Провидением. Сильнее всего это ощущение было в отношении к моей лестнице Иакова. И за последние три года это ощущение стало еще сильнее. Индетерминированная теодицея не исключает моих ошибок и возможности лучшего: да, было много плохого, много моих грехов, за которые и сейчас мучаюсь, и первый — мое легкомыслие и слабость духа в отношении к моей лестнице Иакова. Многое могло быть лучше, и сейчас было бы легче. И всё же во всём этом, в моем грехе, в моей глупости, в моей пошлости — во всём, вернее, сквозь всё это я вижу Провидение, руководившее мною всю мою жизнь. Это уже индетерминированная теодицея: могло быть лучше, многое могло быть лучше, и всё же Провидение руководило мною, и к лучшему. Небольшая погрешность вошла в телеологию, и теодицея стала индетерминированной и определяемой Богом.

23 декабря. Даже самый лучший из всех людей если он считает себя лучше своего соседа, то он слеп. Вот что значит: чтобы видящие стали слепы. Потому что самый лучший — видящий. Это ноуменальный сдвиг всего строя души, Божественное mysterium tremendum.

Недостатки, пороки и грехи другого человека я пойму, если найду их в себе. Если я их не реализовал, а другой реализовал, то есть осуществил, то не потому, что я лучше него, а потому что у меня были какие-то задерживающие стимулы, большей частью не нравственного и не религиозного порядка, и очень часто просто трусость: боязнь нарушить свой покой, боязнь мнения своих знакомых и другие. Но и достоинства другого человека я найду через сознание своих недостатков, иначе я не сумею отличить подлинное достоинство от ложного, или показного, или считаемого другими за достоинство. Потому что всякое понимание — симпатическое понимание. Это тоже имеет какое-то отношение к изречению Христа: чтобы видящие стали слепы.

Один православный сказал мне: я не хочу осуждать, но всё же не понимаю романы и связи Введ. Но разве это непонимание не есть уже осуждение? Если я не почувствую и не пойму, что я хуже своего ближнего, то я уже осудил его. Я не понимаю того, чего у меня нет. Если я говорю, что не понимаю какой-либо грех моего ближнего, не просто проступок, а именно грех не понимаю, то тем самым говорю, что у меня этого греха нет, и возвышаю себя.

Есть тайные мысли, которых я стыжусь и скрываю даже от себя самого. Если я удачно скрываю их, то в глазах людей я хороший и нравственный, а если удачно скрываю их и от себя самого, то и в своих глазах я не плох и не безнравственный. Но с религиозной точки зрения это грех и фарисейство. Введ. ни перед другими, ни перед собой не скрывал дурных мыслей, которые есть, может, у всякого или почти всякого человека. Что касается до реализации дурной мысли, например блудной, то в глазах людей и с нравственной точки зрения осуществление хуже мысленного греха, с религиозной же точки зрения иногда может быть и наоборот.