11 января. Сейчас я убедился, что вина на мне, я виноват, виноват в своей замкнутости, в своей ограниченности, ограниченности собою, греховной закрытости, прости меня, Господи, дай силу прорвать мою греховную замкнутость, дай знак Фомы.

Сейчас, в 2 ч. 30 мин. ночи 11.1, ушел Г. [Орлов], и я понял свою ноуменальную вину, свою отверженность, свой грех. Он не в словах, не в намерениях, не в мыслях, а глубже, во мне, в глубине меня. Я неправедный грешник, эта неправедность сидит глубоко во мне, так глубоко, что я бессилен, не знаю, как добраться до нее. Грех замыкает меня.

Так же непонятно, не занимая никакого места, стоит передо мною, когда я один, ничто, парализующее всякую возможность действия, превращающее меня в раба, ленивого, неверного; и так же непонятно во мне самом другое ничто, так же невыразимо не занимая места, и так же реально во мне, как и ничто внешнее, вне меня, передо мною. Когда я ищу его, оно ускользает от меня и снова прочно стоит во мне. Я не могу назвать его, указать на него, оно замыкает мне рот, реально замыкает меня.

Может, один грех в двух видах, невыразимая, непередаваемая никакими словами глубина греха в двух формах, два реальных ничто:

ничто вне меня, лишающее меня всех сил, делающее меня рабом, ленивым и неверным; и ничто во мне, замыкающее меня. Оба ничто — один грех, мой грех, прости меня, Господи, Иисусе Христе, помоги.

Утром. Когда я знаю свой грех, я знаю, чему противодействовать, не говорю: могу противодействовать — когда могу, не могу — но знаю, то есть имею мысль, в мысли могу не мыслить от себя — это могу уже другое: из ничто создать что. Самое страшное, что я не знаю, чему противодействовать; что вчера противодействовало мне: не было никаких плохих ни мыслей, ни намерений, было ноуменальное отсутствие — μὴὄν [греч.], был сам грех, сам дьявол в форме ничто, и он замкнул мне рот. Была внесенная им дьявольская путаница жизни под предлогом обсуждения М. — их и нашего.

Два ничто — сам дьявол, которому я не могу противиться в своем грехе, и даже не это: всё равно я сам ничего не могу, — но я даже не могу завопить от страха, чтобы Ты освободил меня от него. Когда я один, он является мне как внешнее ничто, парализующее не только мою абсолютную свободу, но и свободу выбора. Хоть бы она оставалась, я знал бы, что вредит мне, и завопил бы громким голосом. А здесь и вопить нет сил. Когда я не один, а с моим ближним, дьявол является мне как внутреннее ничто, замыкающее мне рот, изгоняющее меня из общения святых, из соборности, из открытости. Я говорю: дьявол, но здесь какой-то омерзительный союз дьявола с моим грехом, их заговор против меня, а я один, бессилен. Это бессилие тоже грех, но что делать — я не знаю. Так бывает в страшных снах: страшное приближается ко мне, а я парализован — знаю, что надо закричать, чтобы проснуться, и не могу закричать. Господи, разбуди меня, дай вопль, Эли, Эли, лама савахфани.

Может, мой грех был в том, что я увильнул от разговора о нашем М.? Но ведь и в этом я виноват, вина на мне, что мне делать, Господи, либер Готт, Готтеньки, Обрах Монес, афтун.

Кьеркегор говорит: дух увидел себя, осознал, устремился вверх, но сам, своими силами ничего не может. Тогда видит перед собой пропасть, в которую он неминуемо свалится, от страха — страха ничто — у него кружится голова, его мутит, он падает в пропасть: ты полетишь, как камень зыбкий, в сияющую пустоту. Только никакой божественной улыбки при этом нет, одно невыносимое отвращение к себе самому, к ничто во мне, как бы сегодня ночью, невыносимое отвращение к дьяволу в форме ничто, заполнившего меня, заключившего союз с моим тайным, неизвестным мне грехом; дьявол и мой грех, восставшие на меня. Помоги, Господи, Эли, Эли, лама савахфани.

Дьявол — это безличная вата, о которой говорил Стерлигов, вата, замыкающая мне рот, отделяющая меня от других.

Ты дал мне понять, что грех моего ближнего — мой грех, как ребе Суссия, я воплю: Боже, до чего я мерзок, не мой ближний, а я, я мерзок, даже тогда, когда он согрешил, вина на мне. Его грех бесконечно меньше моего, моей вины его греха. Но его бесконечно малый грех причиняет ему бесконечно большое страдание, и вина на мне. Освободи, Господи, его от его бесконечно малого греха, тогда и я буду освобожден от моей бесконечно большой вины за его малый грех. Помоги нам, Господи, яви Себя нам, дай знак Фомы.

У индусов есть, кажется, формула святости: я есть ты. Я всё время чувствую: я не ты. Твой грех — мой, на мне вина греха моего ближнего, но я только мучаюсь, не могу освободить моего ближнего от страдания его греха — от моей вины его греха — от моего греха. Я есть ты в грехе, это я чувствую, но в прощении греха я один перед Тобою, я не могу передать ему то, что Ты даешь мне, тогда снова я не ты, снова в грехе и, идя к Тебе, не могу захватить своего ближнего. Тогда Ты снова отталкиваешь меня от Себя и снова, отталкивая, притягиваешь, и снова иду к Тебе, и снова я есть ты в грехе, и Ты прощаешь меня, а я не могу передать ему Твое прощение, и Ты отталкиваешь меня и, отталкивая, приближаешь. Господи, рассеки этот круг, останови это бесконечное движение, этот безумный бег, дай знак Фомы.

29 января. Ин. 11:33. Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, Сам ВОСКОРБЕЛ ДУХОМ И ВОЗМУТИЛСЯ.

Кажется, никогда я не писал о моем богоборчестве в настоящем времени, всегда в прошлом, то есть как то, что было: я обнаруживал его в прошлом, например в самооправдывании, и каялся. Не потому, что я боялся написать, так мне кажется, а потому, что настоящее богоборчество — это не тупое внешнее фрондирование, не сознательное, а бессознательное восстание на Бога, какая-то полускрытая глубина моего греха, какое-то ядро моей глубокой мысли, ее основной тон. Этот основной тон скрыт от меня, я обнаруживаю его в каком-то верхнем обертоне, поэтому записываю позже и в покаянии, а не потому, что боюсь записать; хотя это и страшно. Вот почему я привел эту цитату: Сам Сын Божий воскорбел духом, и возмутился, и нам завещал возмущаться. Без этого возмущения нет живой веры. Но Бог обращает это возмущение против Него обратно на меня же, этим возмущением Он ведет меня к Себе; тогда я «отрицаюсь и раскаиваюсь на пепле и прахе». — Иов.

Я не могу не восставать на Бога, даже мелочно спорить и пререкаться с Ним; не могу, потому что он требует этого от меня. Неверующий не понимает, фарисей лицемерит, уверяя других и себя, что он не восстает на Бога, как это уверяли друзья Иова. Но Бог оправдал не их, а Иова. Но это богоборчество тайное, Иов высказал самые тайные мысли человека, и именно верующего. Поэтому Бог и простил Иова и примирился с ним.

14 февраля. Я боюсь ощущения или сознания моей нужности для кого-то, то есть что я нужен кому-то, что я какой-то оракул, что-то из себя представляю. Я всегда знал и знаю, что то, что я писал, нужно всем, но никто этим с 1941 г. не интересовался, и мои вещи были сами по себе, а я, каким я являлся другим, был другим. Вернее, я и был тем, чем были мои вещи, никто ими не интересовался, и это было хорошо. И была у меня моя лестница Иакова, стержень жизни, а глупые, пошлые прихоти были в стороне, это был не я. Я был в моей лестнице Иакова, которая вела меня к Тебе, и в моих вещах, в которых Ты открывался мне, которые Ты открывал мне. Я ничего не представлял из себя, Ты был всё. И вот всё изменилось. Ты убрал от меня мою лестницу Иакова и дал мне взамен жало в плоть. И всё, кроме Тебя, мне стало неинтересным. Я снова пишу, но вещей не делаю, мне стало это безразличным — всё равно. Может, единственная вещь, которую я делаю сейчас, — эта тетрадь. И вот, когда мне стало безразличным, хорошо ли я напишу или плохо, что скажут о вещах моих другие, представляю ли я из себя что-то или кого-то, мои вещи стали читать, я стал чем-то. И это так фальшиво и глупо, что я что-то, а не ничто, как был до 16.Х.63. И еще хуже приятность, которая иногда появляется при встречах. После этого невыносимое отвращение и к фальши быть чем-либо, и к приятности. Я был что как ничто, теперь же в встречах — как что — ничто. Господи, освободи меня от фальши быть чем-либо, от значительности в глазах людей, от приятности встреч, опустоши меня и наполни Собою.

Шестов спрашивает: почему Аполлон не любит людей, считающихся нравственными, а предпочитает беспутных? Потому что самое безнравственное беспутство лучше уверенности, что я что-то представляю из себя. Я должен знать и быть уверенным, что, делая что-либо, исполняю Твою волю и Твое дело, а в жизни я сам — последнее ничто. Я что только как ничто.

Если я уверен в деле, которое Ты делаешь через меня и мною, я не могу и не должен быть уверен в мирских делах. Если я уверен в Тебе, то не уверен в себе. Прочность Твоего дела в непрочности всех моих дел, в непрочности меня самого, в ничтожности меня самого. Горе мне, если обо мне говорят хорошо.

9 марта. Те же вопросы и тот же бунт против Бога, что и у Иова, возникает у каждого человека. Может, даже неверующий часто более чист перед Богом, чем верующий. Потому что оба борются с Богом, только верующий лицемерит и фарисействует. Под неверующим я имел здесь в виду скорее неопределенное отрицание, то есть: не неверующий, а неневерующий. Убежденный в своем уме атеист так же убежден в себе, как и фарисей в своей праведности. Оба верят не в Бога, а в себя: в свой ум или в свою праведность. Но сейчас я хотел записать другое. Недавно у меня мелькнула мысль: где же Твое Провидение? — мелькнула как-то очень конкретно и нехорошо: не есть ли вся жизнь только естественно детерминированная последовательность событий, которая, поскольку мы не знаем ее, как лапласовский идеальный ум, представляется нам случайной, поэтому допускающей руководство Божие? Это не то, что было когда-то, когда мне представилась убедительность естественной необходимости — не сама необходимость, а только убедительность или убежденность; как моя убежденность она не лучше и не хуже всякой другой моей убежденности. Но сейчас было не то: мне представилась сама случайность и бесцельность жизни. И сразу же Ты произвел во мне какой-то совсем незначительный, ничтожный сдвиг, как будто две сетки — сетка моей жизни и сетка понимания моей жизни — разошлись, не вполне совпадали, а Ты чуть-чуть сдвинул вторую сетку, и они совпали: я увидел Твое Провидение в самых ужасных, страшных и непонятных событиях жизни. Это было какое-то мгновенное полное понимание целесообразности всей жизни, всего Твоего домостроительства. Такое полное понимание не могло длиться больше одного мгновения. Это было не вхождение в радость Господина моего и не просто конкретное ощущение Провидения в моей жизни, а именно полное понимание всей и всякой жизни. Я жалею, что не записал сразу. Но может, потому и не записал, что было мгновенное понимание, просто что- то блеснуло, всё осветило и сразу же погасло, как молния ночью.

Скорее, как я писал в «Симфонии»: тень мысли на мгновение осветилась и стала действительностью.

30 марта. Соборность в сознании вины, и особенно вины за грех, в котором я не виноват. Эта вина объединяет меня с Христом, взявшим на Себя грех всего мира, виноватым за всех, виноватым без вины; и через Него — со всеми. Непосредственно объединяет крест, а не слава, только через крест слава. Теология славы — путь восточной и неоплатонической мудрости, в этом ее язычество и отличие не только от Нового, но и от Старого Завета. Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня и я для мира.

1 апреля. Есть какие-то обертоны или тени мысли, и часто, очень часто они важнее самой мысли. Сейчас я хочу быть один, один с Тобою. Во вторник позвонил М. [Мейлах], он должен был прийти ко мне и сказал, что не придет, так как заболел — что-то вроде свинки; придет через несколько дней. Какой обертон мысли я услышал от себя еще даже до самой мысли? Удовлетворение: значит, не придет, я буду один. Конечно, если бы я знал, что, придя ко мне, он выздоровеет, я сразу же сказал бы: пусть придет сейчас же. Но ведь обертон-то я всё-таки уже услышал.

Здесь есть еще особая моя подлость, ведь я всегда могу сказать: нет, сегодня не приходите. Но я не люблю говорить нет, мне это как-то неловко, неудобно сказать. Значит, я обрадовался болезни моего ближнего только ради того, чтобы избежать некоторого своего неудобства или неловкости.

У Островского один купец говорит: до чего хочется блинков поесть, хоть бы умер кто из знакомых. Прости нас, Господи.

8 апреля. Интересно одно — Бог. Верно, что все бегут от Бога, но также верно, что во всех людей Бог вложил интерес к Себе, бесконечный интерес к Себе. Это память о том, что мы забыли. Интересно одно — Бог. Интересно всё — поскольку во всём есть искра Шехины — славы Божьей. Интересна и самая глупая статья в газете, в ней отрицательно или отрицательно-положительно есть искра Шехины Божьей. Но когда ко мне пришла не моя мысль, когда Ты допустил войти в меня не моей мысли, чтобы я возопил громким голосом, чтобы я понял, что значит возопить громким голосом, чтобы я понял счастье возопить от страха громким голосом и услышать ответ, то за те несколько минут, что прошли между моим воплем и Твоим ответом, я понял ужас Твоего отсутствия, я понял, что когда Ты отворачиваешься от меня — всё неинтересно, я понял адскую скуку, я понял ад. И я понял, что моя любовь к Тебе, моя бесконечная заинтересованность Тобою сожжет адский огонь. Он мне не страшен, я не боюсь его. Что мне на небе и что на земле, если Ты со мною. Ты со мной всюду и на земле, и на небе, и в Раю, и в аду. Тогда нет и ада. Только Ты, всё во всём Ты.