8 января. И снова тот же вопрос. Во-первых, когда я беру на себя грех другого, то ведь это реально ноуменальный акт, и я, грешник, беру свободно и добровольно грех моего ближнего на себя, как Христос, безгрешный, взял на Себя грех мира. И здесь я облекаюсь в Христа и со-распинаюсь с Ним. Тогда мой акт реализуется Его жертвой, смертью и воскресением, мой акт тогда такой же сущий, как и Его, причастен Ему, получает от Христа существование, реализуется в Нем. И в реальности моей жертвы и покаяния реализуется и я, и тот, чей грех я беру на себя в ноуменальной любви. Тогда мы оба — я и ты, грех которого я ноуменально взял на себя, — мы оба получаем существование от Сущего. Но Он вечен, и Его существование вечно, и, может, также вечно ноуменальное я — ты, если оно от Бога и в Боге. Этим не предрешается форма бессмертия, или, правильнее, вечной жизни, и я ничего не могу сказать, как сохраняется память о прежней жизни, как я общаюсь там с моими ближними, строго говоря, я не могу даже сказать «сохраняется память» или «общаюсь», потому что я не могу себе представить сохранение памяти вне времени, и общение вне разрозненности, и ограничения меня самим собою, то есть вне пространственности. К «сохранению памяти» я должен добавить: но не во времени, и к «общению» надо добавить: вне пространственности. Во всяком случае я могу с определенной уверенностью отрицать два слишком человеческих представления вечной жизни:

1. Представление той жизни во времени и последовательности, подобной нашей. Это уже натурализирование представления вечной жизни. Поэтому у евреев поздно явилась мысль о личном бессмертии — воскресении, потому что они не могли принять натуралистических и, значит, мифологических представлений вавилонян, египтян и других окружавших их народов. Вначале у евреев бессмертие относилось к Израилю как избранному мессианскому народу — и в этом тоже есть особый смысл, потому что Израиль — свидетель веры и будет существовать, пока не вернется к Христу, то есть до наступления зона Святого Духа. Затем или в то же время бессмертие относилось к Христу и тогда, через Него, уже и ко всем нам.

2. Представление той жизни, как ограниченное мною, то есть моей самостью, — индивидуально эгоистическое замкнутое созерцание Бога. Исаак Сирианин думал, что там забывается вся прошлая жизнь и нет общения святых, чтобы не было ни зависти — если другой созерцает Бога лучше, чем я, ни гордыни, если я созерцаю Его лучше других. Но неужели и в ту жизнь переносится способность к зависти и гордыне? Не есть ли это снова натурализирование вечной жизни? Это слишком человеческое представление вечной жизни, к тому же противоречит не только официальному православию, но и Старому и Новому Завету. В Царствии Небесном не только не женятся и не выходят замуж, но и не завидуют и не гордятся.

Во-вторых, может ли вообще что-либо вызванное Богом к жизни умереть? Не вечно ли оно в Боге?

В-третьих, в конце концов человек верит или в дух, или в материю. Если верит в дух, то и в Дух, верит в Сущее; если верит в материю, то в несущее. Но всякое сущее вечно, как и Сам Сущий, дух, как и Дух, бессмертен и вечен. Это неточно: сущее и дух сотворены, но как только получили бытие от Сущего, приобщились к вечности и к Сущему. Приобщились ноуменально через веру и в вере, а до этого не имели бытия. То, что получило бытие от Вечного, вечно через Него же и в Нем.

9 января. Когда меня оставляют люди, меня принимает Бог, когда я совсем один, приходит Бог.

Мне никто не нужен, кроме Тебя. Через нее я пришел к Тебе. В тебе нашел и ее.

Мне никто не нужен, кроме Тебя.

Мне никто не нужен, кроме Тебя. Но могу ли я отделить от Тебя Твое Провидение, Твое руководство? Но тогда я не могу отбросить от себя те отношения, в которые Ты меня поставил, это было бы самоволием. В этих отношениях и проявлялось, и проявляется Твое руководство. Если же я повторяю: мне никто не нужен, кроме Тебя, то я хочу сказать, что, когда я сейчас к чему-либо в жизни или к кому-либо привязываюсь, вернее только начинаю немного привязываться, я сразу же обнаруживаю в себе мелочность и грех. Я замарываю своим грехом всё, к чему прикасаюсь. Я имею в виду себя, свое отношение к другим и к себе. Замарываю ли и других — не знаю. И еще я знаю: мне надо по-настоящему, актуально вспомнить маму и вспомнить жало в плоть, которое Ты мне дал, и я освобождаюсь от своей грязи, и тогда говорю: мне никто не нужен, кроме Тебя, мне нужен Ты. Не оставь, Господи.

11 января. Есть отношения нужные и ненужные. Во-первых, может, никаких отношений не нужно, кроме как к Тебе. И снова: что же тогда значит общение святых? И не будет ли самоволием порвать те отношения, в которые Ты меня поставил и ставишь и сейчас? Не в этих ли отношениях я нахожу Твое руководство, Твое Провидение? И не моя ли лестница Иакова, а теперь жало в плоть, направляет меня к Тебе? И не вечна ли ноуменальная любовь? Во-вторых, ненужные отношения могут стать нужными. Не переходят ли в ноуменальные? Этого я не знаю, но здесь есть соблазн двойной: 1. Нарушение молчания, желание говорить, тщеславие. И хотя стоит мне серьезно подумать о маме, о жизни, о Твоем руководстве, как эти соблазны теряют свою соблазнительность, всё же иногда, может нечасто, но всё же иногда появляется утерянный вкус к жизни, очень ненадолго, и так же быстро проходит, и потом еще большее отвращение к жизни, и всё же иногда, редко, но появляется. А это отвлекает от Тебя. 2. Сентиментально-чувствительный бес, он тоже иногда соблазняет меня. Полного иммунитета от этих двух соблазнов у меня еще нет. Помоги, Господи, не введи меня в искушение, избави от лукавого.

17 января. Всё же, мне кажется, за прилог человек отвечает, и прилог тоже грех. С 16.Х.63 еда и не только еда, вся жизнь потеряла для меня вкус. Это не моя заслуга, потеряв свой стержень жизни, я рухнул, всё рухнуло, и остался Ты один. Сегодня вечером за ужином я посмотрел на колбасу с неожиданным для меня вожделением и подумал: должно быть, это вкусно. Это было прилогом, и хотя я отверг его сразу, но всё же в свободе выбора: я выбрал невыбор — это тоже выбор, то есть грех, и лучше бы я просто взял колбасу и съел бы ее, в этом не было бы греха. Через несколько секунд я уже забыл о колбасе, но всё равно грех был совершен: выбор невыбора. И хотя прилог беса чревоугодия был отвергнут, но в форме выбора невыбора. Этим воспользовались и другие бесы и опутали меня вконец. Прости меня, Господи.

Не колбаса грех, не еда грех, а выбор всё равно чего, и выбора, и невыбора, и, может быть, прилог и есть соблазн введения в форму выбора.

23 января. На одно мгновение я закрыл глаза, даже не успел еще по-настоящему вздремнуть, и точно так же, как год и три месяца тому назад, передо мною встало страшное и необратимое, что случилось, стало точь-в-точь, как и тогда. Это жало в плоть свято, так как ведет к Тебе, чтобы я ни на мгновение не забывал Тебя.

Потом я немного дремал и, проснувшись, вспомнил, как папа после обеда, ложась на диван, говорил: разбуди меня через 15 минут, как я засну. Это связь с прошлым, с теми, кого нет сейчас на земле, — связь с вечностью, с Тобою.

30 января. Душевность — это сентиментальная чувствительность, соединенная с себялюбием, то есть эгоизм; ложь, духовная сонливость и самооправдывание — у всякого человека, но в том, что люди называют душевностью, особая ложь: сентиментальной чувствительностью скрывается себялюбие, потому что трудное — любовь и отречение от своих прихотей — заменяется легким: душевно-сентиментальным отношением. Душевность и автономная этика долга — нижнее и верхнее абсолютное, то есть нетожественная сторона апории. По терминологии «Трактат Формула Бытия»: душевное — это, долг — другое это, то есть то как это, оба — естественные состояния, теономная этика — то, то есть тожество этого и того.

Если М. привлекает к себе людей, то не душевностью, а чем-то другим, а я отталкиваю от себя не отсутствием душевности, а чем-то другим.

2 февраля. Когда передо мною конкретно в связи с возможностью осуществления какого-либо желания возникает вопрос: а зачем тебе это, не лишнее ли? я ясно слышу, что не я ставлю вопрос, ведь я большей частью именно хочу осуществления этого желания, то есть я желаю (соnсuрisсеntiа в широком смысле: не только похоть плоти, но и похоть очей и мирская гордость). Само по себе это желание, может, и не грех, но когда я слышу этот абсолютный вопрос: а зачем тебе это? не лишнее ли? я сразу вижу: лишнее, не надо. И когда этот вопрос возникает для меня во вполне абсолютной, не зависящей от меня форме, ответ мне ясен и всякое желание пропадает. Вчера вечером этот вопрос снова явился в связи с звонком на Марсово поле, и я думаю: действительно, зачем мне эти встречи и нужны ли и им? Я не знаю, как будет дальше, но одно я знаю: раз мне приятны эти встречи, раз я жду их, значит, они мне не нужны, лишнее для меня. Помоги мне, Господи.

12 февраля. Руку на плуг я положил давно, может быть уже в мае 1911 г., когда мне было первое чудо, я еще не осознал его тогда, но ясно ощутил как чудо. Это было часов в 5 дня. Папа повел меня с Мишей гулять. Мы шли по Большому — Введенской — Кронверкскому — Александровскому пр. и снова по Большому. Еще не доходя до Введенской, я почувствовал, что что-то изменилось, вернее, всё стало другим. Я был удивлен, поражен, но что случилось — не понимал. Меня посетил Бог. Это я теперь понимаю: меня призвал Бог. Ощущение, которое было тогда, напоминало то, что бывало при Радости: я впервые вошел в Радость Господина моего. Это была не только радость, но и непонятное, и удивление перед непонятным величием. Я ни у кого не спрашивал, что это значит, мне казалось, об этом нельзя говорить. Кажется, с тех пор весной и летом в солнечный день, время с 5 часов до 7–8 кажется мне таинственным и страшным. В Свердловске в это же время мне пришел на ум «Уклончивый ответ» в «Трактат Формула Бытия». Второе чудо летом этого же года: я почувствовал страх смерти. Я думаю, с тех пор у меня появилось самосознание.

Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Положить руку на плуг мне было нетрудно, потому что и не я ее положил, а Ты взял мою руку и положил ее на Свой плуг, и это всегда было моей радостью. Но я боялся сказать: не буду оглядываться назад, потому что это значит: никогда не буду оглядываться назад, а сказать человеку никогда — страшно. Только 16.Х.63 я осмелился сказать и сейчас повторяю: не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад. Но здесь я должен внести две поправки: 1. Конечно, и сейчас, когда я говорю «никогда», меня охватывает страх, но это уже не страх, что я потеряю что-то земное, а страх перед словом «никогда», страх Божий. 2. Когда я говорю: я никогда не буду оглядываться назад, я имею в виду строй моей жизни, строй души: я не хочу никаких изменений жизни, не хочу новых интересов, новых привязанностей, не хочу ни к кому и ни к чему в этой жизни привязываться, я хочу, чтобы всегда, до последнего моего дня, сохранялось жало в плоть, которое Ты дал мне год и скоро 4 месяца тому назад, чтобы всегда оно вело меня к Тебе, чтобы всегда Ты был со мною. Когда я говорю, что не буду оглядываться назад, я имею в виду путь, на который я встал, на который Ты поставил меня 16.Х.63. Конечно, и на этом пути я буду много раз оглядываться назад, хотя и оглядываться уже некогда. Это другое оглядывание: в пустоту, в ничто, на месте которого когда-то стояло что-то, соблазнявшее меня, а сейчас ничего нет. Зимой 41/42 г. я не собирался оглядываться назад, и всё же меня пугало это никогда, пугало ничто, на месте которого что-то могло бы стать. А сейчас ничего и не может стать. Меня больше всего пугает именно возможность новой прочной жизни. Когда я только подумаю о какой-либо возможности новой прочной жизни, мне делается еще страшнее, чем в самые страшные мгновения сейчас, страшнее, чем оно. Я не хочу никакой другой жизни, кроме той, которую веду сейчас, а поэтому говорю: я не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад, и это значит: всегда помнить мой стержень жизни, который Ты убрал от меня, мою лестницу Иакова, ставшую моим жалом в плоть, ведущим к Тебе. Но я знаю: и на этом пути есть искушения, и соблазны, и пустые мысли, и ничтожные удовольствия, и не всегда они безразличны для меня, и в этом смысле я еще оглядываюсь назад — в пустоту, в ничто, в ничто, в котором ничего нет и быть не может. Помоги мне, Господи, помоги не оглядываться назад, не вводи в искушение, избави меня от лукавого.

13 февраля. Страх перед никогда. Помимо того, что я записал вчера, здесь есть еще, может быть, три момента: 1. То, что Введ. обозначал словом «окончательность» или «свершенность» (о вырванном зубе), необратимость, и это сводится ко 2 — к страху перед временностью, в которой что-то происходит, которая и сама есть происхождение, изменение, прехождение, не «то же самое в различном», но различное в различном. От этого и синтетическое тожество разделилось на пустое аналитическое тожество и различность — прехождение, тленность. И еще здесь страх перед неопределенно долгой, как бы не имеющей конца продолжаемостью времени: человеческое никогда обнаруживает эту ложную бесконечность, то есть ложь самого времени. И это переходит в 3 — страх перед непонятностью вечности: я невольно заменяю ее ложной бесконечностью времени, тогда делается страшно, и в то же время знаю и чувствую ложь этой лжи. Помоги мне, Господи, осуществить мое никогда, исполнять мое нельзя, не вводи меня в искушение, избави от лукавого. Ты знаешь, Господи, от чего прошу меня избавить, освободи меня от пустой мысли, опустоши и заполни Собою.

15 февраля. Два взгляда: вечный — всё чудо, всё, что встречается мне; и ограниченный, конечный — позитивизм. Ограниченный взгляд сомневается, спрашивает: мог ли Христос ходить по воде? Но для бесконечного взгляда непонятно: а почему же Он не мог ходить по воде? И Пётр ходил, пока была вера, а умалилась вера и стал тонуть.

Вера движет горами. Когда есть моменты или состояния такой веры, то внешние горы просто неинтересны — это исчезающие холмики. Тогда есть внутренняя гора, и вера ее движет.

16 февраля. Есть тщеславие в широком смысле, общее, убежденное и тщеславие мелкое, мгновенное. Второе и у меня иногда бывает, может быть, когда хочу говорить перед другими, но первого нет, и, если бы мои вещи были напечатаны под именем кого-либо другого, меня бы это не трогало. Но есть другое: когда я у Гуссерля, К. Барта или Кьеркегора нахожу свои мысли, меня это удивляет, и скорее неприятно, чем приятно. Это первое, непосредственное впечатление, а потом снова: не всё ли равно. Я не знаю, от хорошего ли это, или от плохого у меня, или просто усталость: пресытился жизнью.

19 февраля. Сегодня, как и всегда, снилась мама, за что-то упрекала и убеждала чего-то не делать. И снова забыл, хотя и знаю, за что упрекала, — servus indignus Dei sum, особенно позавчера, — и знаю, чего не делать, — то, что буду делать сегодня, то есть говорить, и, по всей вероятности, напрасно. Но это происходит без моего активного вмешательства в ход событий, имеющих ко мне отношение. Но сегодня хочу попробовать немного восстановить их против себя. Ты знаешь, Господи, что я не хочу их видеть, потому что хочу, а потому и прошу, если возможно, не вводи меня в это искушение, избави от соблазна говорить перед людьми, говорить перед кем-либо, кроме как перед Тобою. Помоги мне, Господи, servus indignus sum, помоги, Иисусе Христе.

22 февраля. «Мысль изреченная есть ложь» — как общее суждение это всё же неверно и немного даже смешно, но, когда человек говорит о себе перед другим человеком, это большей частью, кажется, верно. Так и вчера, говоря с М[иррой Мейлах], я всё же лгал, так же как и Г. [Орлов], когда он каялся ночью. Когда я говорю не о себе, а о том, что думаю сейчас экзистенциально перед другими, например Орл[овыми], я не красуюсь и не думаю о том, приятно ли мне, а только о том, что говорю. Мысль о приятности разговора если и появляется, то до или после разговора, но не во время разговора. До разговора — желание высказаться перед другим, как будто мне мало Тебя, мало жала в плоть, которое Ты дал мне. Может, к этому и присоединяется мысль о приятности, может, даже желание покрасоваться — не знаю, во всяком случае только до разговора. После разговора — некоторый стыд, что я нарушил молчание, — разговор с Тобою, что я на время забыл свое жало в плоть, направляющее к Тебе. В последний раз я сказал Орловым: так как мне приятно, когда вы приходите ко мне, то я не хочу, чтобы вы приходили. Здесь не было лжи, я не хочу, чтобы мне было приятно. Значит, когда я говорю перед ними, мне приятно? Да, но мысли о приятности во время разговора нет, и я говорю не для того, чтобы мне было приятно. И вообще это не та категория. Здесь совсем другое: я хотел бы вместе сорадоваться и вместе «бояться сего славного и страшного имени Господа, Бога нашего». Но получается всё же другое, и входят соблазны, и один из них: я жду человека, чтобы нарушить молчание — разговор с Тобою. Нехорошо это ожидание. Когда я месяц ожидал встречи с М. В[ойцеховским], чтобы обличать его, это ожидание и само обличение (у Ст[ерлигова]) было очень неприятно мне. Потом я думал: когда приятно сказать другому человеку неприятное, тогда не надо говорить неприятное, когда же неприятно, очень неприятно и не хочется говорить неприятное, тогда можно и, может, даже надо говорить. Может, так и со всякой встречей с людьми и со всяким разговором. Когда его не ждешь и не предвкушаешь, тогда можно говорить и соблазна нет, причем в ожидании и предвкушении соблазн и грех тем больше, чем выше ожидаемое и предвкушаемое, то есть чем оно духовнее. Здесь смешивается высокое с низким. Помоги мне, Господи, избавь меня от ожиданий и предвкушений, чтобы мне ничего не ждать от жизни, помоги, Господи.

29 февраля. Протестантские книги и статьи, включая Кьеркегора, дали мне много, и всё же это всё то, что во мне есть, они открыли мне то, что я знал, хотя и не знал, что знал. Псалмы, Иов, Екклезиаст, Пятикнижие Моисеево, которые я знал раньше плохо, а также и Евангелие, которое я и раньше хорошо знал, открыли мне и всё время открывают то, чего я не знал и сам узнать не мог, — не мое, а Божье. В этом их боговдохновенность. Но, помимо того, есть и другое: больше всего, может быть, я ищу сейчас соборности — это тоже не мое, а в протестантизме не нахожу ее. Это то, чего у меня нет и что мне надо: как Я и Отец одно, так и вы будьте едины. — А в протестантизме всё-таки не нахожу этого.

В прошлом году я прочел много православных книг и статей и, кроме Хомякова и Исаака Сирианина, ничего настоящего; всё остальное — пелагианизм, открытый синергетизм, неумение думать, а главное: не экзистенциально. Затем, когда я их читаю, особенно католические статьи, создается впечатление, что церковь заменяет православным и особенно католикам Христа. Это уже не церковь, основанная Христом на камне веры, а церковь, заменяющая собою Христа. Конечно, я говорю о самой церкви, а не об отдельных верующих.

17 марта. Когда в 1911 г. Ты взял мою руку и положил на Свой плуг, Ты дал мне лицо, то есть личность, она от Тебя. С этого начинается мое самосознание, это первая ступень самосознания — как первый рассказ о творении человека: Ты сотворил меня по Своему образу и как Свое подобие. Но с первого же дня рождения это подобие — Твой ритм, Святой Дух — было повреждено моим грехом. Поэтому первая ступень моего самосознания еще не полное самосознание. Грех повлек за собой смерть, завершение самосознания — сознание своего греха, это как второй рассказ о творении человека. Но раньше явилось сознание следствия греха — страх смерти, который Ты дал мне почувствовать через месяц или два после первого чуда (В. Гюго. Восставший раб). Моя кровать была у окна и расположена на запад. С того дня каждый вечер, ложась в постель, я смотрел в окно и каждый вечер думал: вот сейчас солнце зайдет, и сегодня уже солнца не будет. И так же неминуемо, невозвратимо и окончательно, как сейчас солнце зашло и сегодня уже не встанет, так же неминуемо наступит день, когда я невозвратимо и окончательно в последний раз вздохну: в последний раз выдохну воздух, а вдохнуть не смогу, и это смерть, неминуемая, окончательная. С тех пор 10 лет у меня был страх смерти, особенно перед сном, до тех пор пока Ты не дал мне веру. И об этом я тоже никому не говорил, я боялся сказать это, мне казалось, об этом нельзя говорить. Но до того как Ты дал мне веру, Ты подготовлял меня. Как у меня явилось сознание моей греховности и вины, я не помню, мне кажется, после Твоего первого и второго чуда у меня появилось некоторое ощущение нечистоты и своей также. Во всяком случае, вскоре появилось то, что Л. называл тоской по абсолюту, а она, хотя бы смутно, предполагает сознание неполноты и несовершенства. Л. думал, что всякая страсть к коллекционированию есть сублимированная тоска по абсолюту, ведь настоящий коллекционер, коллекционирующий со страстью, стремится собрать все предметы из тех, что он коллекционирует. Я стал собирать марки. Но вскоре я бросил это и стал коллекционировать жуков. Но годам к 13, может, к 14 я подумал: всё равно ведь даже за всю свою жизнь я не смогу собрать всех жуков, то есть жуков всех видов, какой же смысл тогда в коллекционировании жуков? И я бросил это дело. Тогда же я прочел «Происхождение видов» Дарвина. У меня явилась новая мысль, я понимал, что это дело на всю жизнь: составить родословную жизни на Земле от первых живых организмов в допотопное время до человека. И тут у меня явилась мысль о возникновении жизни вообще. Сейчас не помню этой мысли, помню только, что я рисовал какие-то треугольники, совмещал их, и получалось неполное совпадение. Мне кажется, это был уже первый намек на то, что Ты открыл мне позже, лет через 15: небольшая погрешность в некотором равновесии. Кажется, и в ТФТ у меня есть что-то о неполном совпадении.

Вскоре я понял, что и это дело неосуществимо для человека, человек не может составить полной родословной жизни. Потом началась революция, и я почти сразу же увлекся марксизмом. Это был, может быть, самый мрачный период в моей жизни и продолжался года 3 или 4. Сейчас я нахожу и в этом Твою руку, я вижу, что Ты вел меня. Что привлекало меня в марксизме? Во-первых, Рай на земле, во-вторых, принцип систематичности, и первое, и второе — это снова мечта о абсолютной полноте и совершенстве, во-первых, практически и, во-вторых, теоретически, причем совершенстве, осуществляемом человеком своими силами, независимо от Тебя: «своею собственной рукой». Но, кажется, уже весной 1917 г., когда я прочел «Женщину и социализм» Бебеля и книжку о фаланстерах Фурье, мне показался этот земной рай, это совершенство, осуществляемое «своею собственной рукой», настолько тоскливым, нудным и беспросветным, что мне стало страшно. Этот страх оставался, пока я не покончил с марксизмом, кажется в 1920 г., в крайнем случае не позже 1921-го, когда я готовил и читал доклад о марксизме в семинаре у Лосского. Уже когда я писал доклад, я чувствовал, что концы у меня не сходятся, чувствовал, что нет полноты и непротиворечивости системы, и даже думал: честно ли будет, если я всё же прочту этот доклад, не правильнее ли будет просто сказать, что я не могу построить полной и непротиворечивой системы марксизма. Это снова первый намек на невозможность полной и непротиворечивой системы (Критерий II). Всё же доклад я читал, он занял 2 часа. Следующие 2 часа было обсуждение. Что там говорилось, я не помню, помню только, что Лосский сказал мне: это не марксизм, ваша система близка к философии Марбургской школы. Тогда я еще не знал Когена. Сейчас я понимаю, моя система была той же сублимацией тоски по абсолюту: вывести из одного принципа систему всей жизни, всей культуры. Это была последняя попытка построить идеальный мир «своею собственной рукой», и она тоже рухнула, как и прежние. Теперь, когда Ты довел меня до последней попытки построить своим умом идеальную систему и идеальный мир и разрушил все мои построения, сломил мою гордыню, я был почти готов, чтобы принять Тебя. Но и все эти попытки, и мои построения, которые Ты разрушал, были — я вижу сейчас — путем к Тебе. В 1911 году Ты явил Себя мне, призвал меня, и я пошел к Тебе. Ты вложил в меня тоску по Абсолюту — по Тебе, но ветхий Адам во мне, соблазняемый дьяволом, вел меня к Тебе по неправильному пути, по пути, который уводит от Тебя. Ты не вмешался сразу, не направил меня сразу, не избавил меня от ошибок и страданий, чтобы я абсолютно свободно пришел к Тебе: многими страданиями надлежит нам войти в Царствие Божие. Но и тогда, когда Ты разрушил последние построения моих рук, Ты еще не сразу открылся мне. Я уже почувствовал Тебя, поверил Тебе и всё же блуждал еще около 10 лет, пока Ты, наконец, не открыл мне Своего пути. Свою Благую весть. — Это было в то время, когда я писал «Щель и грань» и «Соприсутствие». Но еще долго, уже на пути к Тебе, я оглядывался назад, пока, наконец, 16.Х.63 Ты не дал мне жало в плоть, и мне уже некуда оглядываться назад. Помоги мне, Господи, Иисусе Христе, поддержи меня, освободи меня от всех моих пустых мыслей, чтобы я ничего не ожидал от этой жизни, ничего не ждал, дай мне силу всегда быть с Тобою, дай мне Твой знак, знак Фомы, не оставь меня, Господи.

Вот дальнейшие периоды или вехи моей жизни под Твоим руководством и с моей жестоковыйностью:

1928–29: «Щель и грань». «О Критерии».

1932:Сон о Георге. Вестники.

1934.17.VIII.

1941.VI.

1960.V–VI.

1962.12.1.

1963.16.Х.

Еще я забыл написать: в мрачный период 1917–1920, помимо марксизма, у меня было еще другое увлечение, которое я считал незаконным, — символизм, декадентство. Мне нравились стихи символистов и декадентов, русских и французских; я чувствовал какую-то раздвоенность в себе: как марксист я должен был отрицать символизм и декадентство, считать это идеологией разлагающегося класса буржуазии, и в то же время эти стихи мне нравились. Мне неприятна была эта моя раздвоенность, перед собою я не скрывал ее, но другим не говорил и как преодолеть — не знал. Сейчас я знаю: только когда Ты даешь мне Твою живую веру, только тогда нет раздвоенности.

Еще характерно, что я увлекался не только марксизмом, но и марксистами. Они были для меня идолами. Мне бывало неприятно, когда я узнавал что-либо нехорошее или некрасивое о Марксе, например его хамское отношение к Вейтлингу, и также когда я прочел, что у Бебеля была мастерская и наемные рабочие, а он был хозяином, то есть капиталистом, а проповедовал коммунизм. Я верил не только в учение, но в человека, я нуждался в человеке, и Ты привел меня осторожно, не насилуя меня, к совершенному Человеку, к Богочеловеку. Помоги мне, Господи, Иисусе Христе.

2 апреля. Все ереси, кажется, воплощены во мне телесно. Как Несторий, я слишком сильно разделяю в себе телесное и духовное и не могу их объединить. Как гностик-либертинец, я часто недостаточно глубоко чувствую плотский грех. Как монофизит-докет, я часто брезгливо отношусь к телу своему и, что хуже, своего ближнего. Хотя брезгливость я преодолел уже в молодости, но брезгливость к телу сидит где-то глубоко во мне и иногда проявляется, причем как-то амбивалентно: по-несториански разделяю тело и дух, и по-монофизитски временами бывает отвращение к телу и к телесному. От этого же, я думаю, у меня какая-то скрытая склонность к сентиментальности — это, скорее, несторианство, но еще больший страх перед сентиментальностью и душевностью — это, скорее, монофизитизм. Но ведь духовность не отрицает хорошего, даже душевного, отношения к людям, пример — апостол Павел. А я этого не умею, бездарен в этом отношении. Мой страх перед душевностью доходит до того, что в своих вещах и в письмах к близким я никогда не ставлю восклицательного знака.

Из этого следует, что ереси — действительно грех, а не только теоретическая ошибка.

10 апреля. Langeweile — длинное время. То есть само время и есть скука; развлекательность — его заполнение, мгновение — его устранение, то есть несущность времени.

4 июня. У Исаака Сирианина есть просто ошибки и иногда грубые, например о будущей жизни, и всё же в нем нет соблазна, как в Лютере. Хотя именно Лютер в XVI в. освободил христианство от мертвой буквы и от морализирования, у него есть соблазн имманентизма, и сейчас меня мутит от этого невыносимо, не от Лютера, а от имманентизма, соблазн которого вошел через Лютера.

Я не могу еще точно сказать, в чем этот соблазн: между Богом и много — пропасть, и эта пропасть заполняется только Богом, а всё остальное — от лукавого. Лютер понял это и всё же не всегда заполняет ее Богом, иногда и своими человеческими мыслями и делами. Между Божьей волей и моей — пропасть, и выход один: Божья воля — чтобы Божья воля стала моей.

Когда я читаю у Лютера о слове Божьем и о проповеди, иногда я вспоминаю керигму Бультмана, затем Зиммеля, затем Фейербаха, и становится очень нехорошо. Но, может, это и не Лютер, а я виноват, потому что всё еще нехорошо, очень нехорошо.

Лютер всё время говорит о Христе, и хорошо говорит. И всё же: Христос не делал скидки на человеческую слабость, но и не осуждал грешника. А Лютер делает скидку на человеческую слабость и всё же осуждает многих. Когда я читаю Евангелие, открывается небо, и я вижу Ангелов, сходящих на землю, слышу Бога, вижу бесконечную пропасть между Ним и мною, и Христос Сам заполняет ее, Ты заполняешь Собою мою пустоту. Тогда невозможное для человеков возможно для Тебя и Ты Сам делаешь во мне то, что для меня невозможно. Помоги, Господи, очисти меня от мути, заполняющей меня.

5 июня. Соблазн во всём, мутит от всего, кроме Евангелия и Библии, очищают: Евангелие, Пятикнижие, Пророки, Книги Руфь, Ионы, Иова и особенно Псалмы. Но в исторических Книгах Библии тоже есть соблазны, например Книга Иисуса Навина, Книга Судей. Даже в Пятикнижии есть места соблазнительные. Но в Псалмах даже соблазнительные места уже не соблазняют меня. Как представлять себе Бога? Так, как сказано в Псалмах, — практически: Ты, Который всегда передо мною, Ты, иногда гневающийся на меня, иногда оставляющий меня, но никогда не оставляющий меня совсем; я бегу от Тебя, борюсь с Тобой и возвращаюсь к Тебе; отталкивая меня, Ты притягиваешь меня к Себе, оставляя, приходишь ко мне. И наконец самое страшное — Ты совсем оставил меня, чтобы я возопил громким голосом, и Ты сразу же вернулся. Господи, помоги, мутит меня невыносимо.

6 июня. Мутит, а я всё это время не брал ни Евангелия, ни Псалмов. Почему? Не хватает силы духа. Но что это значит? Паралич сердца или страх? Чего? Но не чего, а от чего: от лукавого. Господи, не введи во искушение, избави от лукавого.

25 июня. Я прочел: Кальвин не просто сжег Сервета, а два часа медленно поджаривал его. Сервет кричал, просил поскорее убить его, а Кальвин любовался его мучением. Что это?

Боль бытия, духовная и физическая. Фрейд говорит: два основных подсознательных стремления: причинить боль себе, убить себя и причинить боль другому, убить другого. Это естественный человек без благодати: удовольствие от причинения боли себе и другому, второе — чувственная форма чувственного греха, то есть чувственной сублимации или чувственной видимости греха. А первое? Во всяком случае, в некоторых формах аскетизма при страхе перед телом, даже своим, это сублимация того же чувственного греха. Я не против аскетизма вообще, а против аскетизма в свободе выбора. Если остается страх перед телом, моим или другого человека, и брезгливость, то это античувственная чувственность, то есть снова чувственная форма греха — античувственно-чувственная. Раз есть еще страх, есть и грех. Христос освобождает от страха.

У Игн. Брянчанинова я прочел об одном монахе, который перед смертью сказал: 30 лет я боролся с соблазнами и вот только сейчас победил их. А если бы этот монах не боролся 30 лет с соблазнами, то искушали бы они сейчас его, слабого старика, перед смертью? Не напрасно ли он боролся? Не была ли сама борьба его с соблазнами — соблазном, наиболее искушенным и утонченным? Не поддался ли он дьяволу именно своей борьбой с дьяволом? Он весь был проникнут соблазнами, дьявол захватил все его мысли, всего человека, играл с ним как хотел, а он думал, что борется с ним. Он сам боролся с дьяволом, потому дьявол и овладел им.

Может, покорив его, дьявол оставил ему небольшое утешение, забаву — думать, что он борется с дьяволом. Ведь он жил в одной мысли, в соблазне наиболее утонченном: соблазн в форме борьбы с соблазном. Я не знаю, может, Игн. Брянчанинов не понял и плохо изложил борьбу этого монаха, но мне кажется, он сам боролся, без Христа, не сердцем, а только своим умом призывал Его, поэтому оставался в себе самом, в своем грехе. Если во мне не живет Христос, то всё, что я делаю, всё грех. Всё, что не Бог делает во мне и через меня, — всё грех.

Один опакостится, продолжает пакоститься, привыкает к пакости. Другой не может привыкнуть к ней, тогда пакость исковеркает его и его жизнь, тогда всё равно опакостится, и еще хуже, чем первый, как тот монах, 30 лет боровшийся с пакостью и в этой борьбе погрязший в ней. Но, может, есть и третье, когда в этих падениях и подъемах всё же что-то открывается, какая-то тайна? И Христос не оставляет совсем? Может, это то же, что и «опыты» Розанова (в «Уединенном», кажется)? Затем, сохранившие от рождения цельную мудрость. Был ли таким Спиноза? Но почему он не только не знал, но и не понимал ни греха, ни грехопадения? Не понимал детей? Тогда был ли цельным человеком, была ли у него полная, цельная мудрость? Затем, достигшие полной, цельной мудрости. Тогда и в браке, может быть, сохраняется святость, ведь апостолы (кроме Павла) были женаты? Но если у меня античувственная чувственность, antilibido, я не увижу и не пойму ее.

Мировоззрение в носу впервые явилось мне летом 1917 г.; оно сразу же соединилось с миром людей лунного света, то есть с антисексуальностью, не с асексуальностью, то есть невинностью, а именно с антисексуальностью. Обнаружил я это в поезде-«кукушке», когда увидал двух молодых людей (ему и ей было лет 30), связанных, как я почувствовал, грехом. Они напомнили мне Вронского и Анну Каренину. Они сидели молча, мне казалось, грех замкнул им рты. Они очень заинтересовали меня, этот интерес был антисексуально-сексуальный. Они были неприятны мне и жалкие. Но антисексуальность — тот же грех: выбор невыбора, это как два отраженных абсолютных, и иногда одна форма чувственной видимости внезапно переходит в другую, иногда же и не отличить античувственную чувственность от чувственной, так как корень один. Грех поработил человека, своими силами я могу в крайнем случае перейти из одной формы греха в другую, а освобождает только Путь, Истина и Жизнь.

То, что я видел в автобусе в 6 утра в 1928 г., когда закончился мой душевный праздник, другое: они тоже, по-видимому, были связаны грехом, но было, кажется, и покаяние, и прощение, а тогда, в 1917 г., — только грех.

4 июля. Я увидел радугу. Это было несколько минут, может, одна минута: она появилась справа налево и ушла. Но ведь радуга — это свидетельство Твоего завета с Ноем и его потомками: Ты не хочешь смерти грешника, но чтобы он обратился и жил. Не мне ли было это свидетельство?

6 июля. Я не люблю себя. Мне часто даже доставляет удовольствие делать себе неприятное, иногда даже физически — неудобства. Но я люблю свою боль, свою нелюбовь к себе. Прости меня, Господи, помоги мне, Иисусе Христе, дай мне Твой покой. Покой — это значит: сильнее жало в плоть, чтобы всегда помнить Тебя, давшего мне это жало, чтобы всегда Ты был со мною.

29 июля. Вл. В. [Стерлигов] говорил о вате, которая окружает человека, то есть о вате, которая закрывает его от себя самого, от ближнего и от Бога, — это уже мое толкование, то есть о непонимании. И рассказал, как эта вата была преодолена или убрана в встрече с Вл. Андр. [Каменским]: открылся Рай. Я же сказал: для меня сейчас каждая встреча — соблазн. Весь наш разговор или диалог был некоторой диалектической системой целого. Во время разговора я хотя и не высказал этого, но готов был признать некоторую погрешность в моем тезисе, а В. В. хотя этого и не высказал, но готов был признать — так мне казалось — некоторую погрешность в своем тезисе. Но затем между нами встала та же вата, и я остался при своем, хотя разговор и внес некоторое сомнение, и так же В. В. Мне показалось, что диалог был некоторой диалектической системой, независимой от участников диалога, мы были только его случайными признаками, и, во-вторых, не В. В. убедил меня и не я убедил его, а сам диалог убедил нас обоих, автор его не В. В. и не я, а Бог. Помоги нам, Господи.

Антропология антропоцентрическая и теоцентрическая, Фейербах и Кьеркегор. Парадоксальная связь между ними: Кьеркегор почти игнорирует вторую из двух заповедей, на которых стоят закон и пророки, — любовь к ближнему. Фейербах всё свел к этой заповеди, в результате опустошил свою антропологию. А Кьеркегор через Гёффдинга, Шремпфа, Хайдеггера, Бультмана сблизился с Фейербахом. В некоторой недолжной аппроксимации и обострении односторонностей каждого их последователи пришли к противоположному тому, из чего исходили. И снова здесь не Кьеркегор и не Фейербах, а Бог — автор некоторой системы, включающей и Кьеркегора, и Фейербаха. — То есть то, что я писал в «Квадрате миров»: я опустошаюсь, Он наполняется. И Он наполняет. Опустоши меня, Господи, опустоши и наполни Собою.

30 июля. Без Бога любовь к ближнему становится ненавистью: Фейербах — Маркс — Сталин. Без любви к ближнему теизм становится атеизмом: Кьеркегор — Гёффдинг — Шремпф — Хайдеггер — Сартр.

Иногда мне даже кажется: не человеку пришла на ум мысль, а мысли пришло на ум выбрать себе определенного человека, иногда, по нашим взглядам, даже неподходящего, а почему — не знаешь, хотя потом большей частью оказывается, что выбран подходящий, несмотря на все его недостатки; может, они и оказались наилучшими для реализации идеи, выбравшей человека. Идея эта необязательно рациональная, большей частью даже арациональная. Эта несвобода человека в отношении к идее, выбравшей его, и есть его абсолютная свобода, тожественная предопределению, — Провидение и воля Божья. Фейербах за антихриста, Кьеркегор — за Христа, но оба исполняют волю Божью, один — отрицая ее, другой — утверждая.

И всё же ответственность не снимается: Фейербах ответственен и за современную пошлость, и за зверства Сталина; Кьеркегор — за глупость и нигилизм Сартра, за имманентизм Бультмана и за Sein zum Tode Хайдеггера. Имманентизм Фейербаха перешел в абстрактный трансцендентизм революции — коммунизм стал трансцендентной идеей, абстрагированной до полной потери всякого содержания, до полной пустоты, — трансцендентное ничто. Трансцендентизм Кьеркегора перешел в эмоционально-психологический имманентизм и феноменализм Шремпфа, Хайдеггера, Сартра. И снова: любовь без Бога — злоба и ничто, Бог без любви — эмоционализм, сентиментализм, психологизм. Вернее, так:

В центре же — Богочеловек, всё, что не осуществляет этого совершенного тожества Бога и человека, всякое отклонение от него — ошибка, ложь и грех. Руководство Твое в том, что сразу же с отклонением в одну сторону появляется и отклонение в другую, уравновешивающее первое. Иногда же отклонение в одну сторону со временем переходит в свою противоположность — отклонение в другую сторону.

История мысли — история человеческих ошибок, история односторонних отклонений от истины, история человеческих предубеждений. Истина открылась людям: Слово стало плотью. Но не только свои не приняли Его. И чужие, сказав, что принимают, приняв на словах, упорствовали в своих предубеждениях: сразу же уже при апостолах наступило «последнее время», когда «из наших вышли не наши» (1 Ин. 2). Кроме апостолов, может, нет ни одного, не отклонявшегося ни вправо, ни влево. Более чистого сердцем после апостолов, чем Исаак Сирианин, я не знаю. И всё же и он бывал не прав и сильно отклонялся. Я уже не говорю об Августине, Лютере, Кьеркегоре. Редко кто так хорошо понимал апостола Павла, как Лютер, и всё же он ответственен за имманентизм XIX в., за Кьеркегора и за Фейербаха: так как он не смог полностью отожествить обе заповеди — трансцендентизм и имманентизм, то из него вышли оба отклонения — я могу это прямо указать на цитатах из Лютера. И всё же вся эта история человеческих ошибок не случайна, вся она под Твоим руководством совершает Твое домостроительство. Не оставь меня, Господи, помоги мне.

15 августа. Из письма.

Переход к теме: медицина в древности — при храмах. И это правильно: болезнь не только физическое состояние, но духовное: ноуменальное, религиозное.

Тема: вот что бывает страшно у пьяного: когда о нем уже нельзя сказать: пьяный, но только: пьяное. У него уже нет лица — Persönlichkeit [нем.], место его я занял зеленый змий, как и все бесы, он безличен.

Вот что меня испугало в пятницу вечером и в ночь с пятницы на субботу. И этот грех тоже на мне, тоже мой, прости меня, Господи, прости нас, Господи.

19 августа. Ищущий имеет, именно в искании получает и имеет, но в жизни только имеющий не имеет: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии; блаженны алчущие и жаждущие правды. Но это имение в искании, кажется, не то, что думал Лессинг, сказав, что искание истины предпочитает самой истине. Скорее, это Innerlichkeit и абсолютная субъективность Кьеркегора. Поэтому хотя я раньше хотел встретиться с Вл. Андр. [Каменским], то теперь боюсь: если он преимущественно имеющий, а не ищущий и имеющий, то из встречи ничего не получится. Тогда моя теология покажется ему грязной эстетикой (по Ст[ерлигову]).

Закон духовной жизни: всегда жить сейчас, то есть быть сейчас, ибо не знаете, когда придет Хозяин дома. Но так как человек сотворен, то есть телесно-духовное существо, то реализация сейчас отделяется от сейчас:

во-первых, реализация сейчас в его фиксировании,

во-вторых, материальное фиксирование, тогда одновременно с реализацией — материализация, окостенение, умерщвление: сейчас становится прошлым — сейчас не сейчас.

Тогда надо зафиксировать сейчас так, чтобы оно осталось незафиксированным, поэтому единство, даже тожество, искания и имения.

Преобладание искания — феноменализм, имманентизм, релятивизм, психологизм.

Преобладание имения — классицизм, умерщвление или закостенение духа, фарисейство и законничество.

Тожество искания и имения — экзистенциализм, в музыке — Шёнберг: неустойчивое равновесие, как на острие ножа, поэтому всегда сейчас; но у Веберна преобладает уже имение, поэтому элементы классицизма. Экзистенциальная математика — Брауэр; концептуализм.

22 августа. Микрочастица находится нигде и всюду (Эддингтон). Так и человек должен быть нигде и всюду. Один всюду нигде, другой нигде всюду, то есть через всюду — нигде или через нигде — всюду, оба нигде и всюду. Аналогия с теологией креста и теологией славы.

27 августа. Вчера был на кладбище, и было так же плохо и то же уныние, и даже шум в ушах не прошел: когда я заметил это, шум перешел в свист, и я отчаялся и думал: совсем Ты оставил меня. Не шума или свиста в ушах и голове боюсь я, а что Ты оставишь меня, оставление же шума на кладбище было для меня знаком, что Ты со мною. И сегодня с утра еще был свист — свистит мой грех, а когда стал читать Евангелие, прошел. Благодарю Тебя, Господи, Иисусе Христе, помоги мне сохранить Тебя, не оставь меня.

Дерзай, чадо; прощаются тебе грехи твои (Мф. 9:2).

Дерзай, дщерь: вера твоя спасла тебя (Мф. 9:22).

По вере вашей да будет вам. И открылись глаза их (Мф. 9:29–30).

28 августа. Когда я вспоминаю прошлое, мое призвание Тобою в 1911 г. и дальнейшее, мне могут сказать: это ретроспективное воспоминание есть только проекция настоящего на прошлое. На это я отвечаю: а вы знаете, что значит настоящее, что значит прошлое, что значит сейчас, которого сейчас нет, что значит время, которое прошло, событие, которого уже нет? Я верю и вижу, что то, что было, есть и сейчас, что Ты меня призвал, и если бы даже и нашлись внешние свидетели, которые самыми точными свидетельскими показаниями опровергли то, что я помню, как Ты призвал меня, Твое постоянное руководство, — я бы сказал: всякое эмпирическое свидетельство, всякое эмпирическое знание относительно, а то, что я знаю — верю, вижу и знаю, верю, вижу и знаю в Тебе, в Сыне Твоем Единородном, абсолютно, и никакая мирская мудрость не может поколебать его. Помоги мне, Иисусе Христе, моим жалом в плоть, чтобы оно было сильнее, чтобы бремя Твое было тяжелее, тогда оно легко. Не оставь меня, дай знак Фомы. Прости нас, грешных, и меня, окаянного, помоги.

4 сентября. Вчера был М. Ш[емякин]. Жалко его. Потом я подумал, что все жалкие, должно быть, и я со стороны. Но себя не жалко, это же самое противное, когда себя жалко.

Распинают Христа не неверующие, а именно верующие. Распял Христа самый благочестивый народ в мире, избранный Им народ. А с Пилата что требовать? Иудеи знали истину, но не узнали ее, когда Она явилась им. А его вопрос — что есть истина? — стал формулой, шаблоном или знаменем для всех пустых людей — для всех рака́. Чтобы распинать Христа, надо самому уже чем-то быть и, может, даже верить в Него и любить Его.

9 сентября. Я не могу ничего делать. Уже несколько дней даже не читаю. Сейчас просматривал свои старые вещи. Пока читаю, интересно, а кончаю читать, опять ничего не знаю, ничего не могу сказать.

Господи, Иисусе Христе, очень плохо и очень страшно, помоги мне, Иисусе Христе, я не знаю, что со мной происходит, плохо и страшно, помоги.

10 сентября. Вчера перед сном думал: что страшно? Скоро два года, как я потерял свой стержень жизни, как Ты убрал основание моей лестницы Иакова. Это страшно. Всё же я жил, и Ты помогал мне, поддерживал меня. Отсутствующим постулатом регулирования моей жизни, моим жалом в плоть Ты продолжал регулировать мою жизнь, всё время руководил мною. Но вот уже месяц или больше, как что-то снова произошло, снова страшное. Признаки его:

1. Уже сколько времени я забываю или плохо запоминаю сны, и главное — сны с мамой.

2. Уже сколько времени, как прекратились мои записи на отдельных листках. Я не могу заставить себя записывать, даже когда есть что записать. Я написал, что несколько дней не читаю. Это не совсем верно: иногда и читал, но то, что мне не нужно, — Лондона, — просто потому что случайно оказался под рукой. Большей же частью лежу на кровати в каком-то парении мысли и мечтаниях. Действительно, бес вышел, помещение выметено и прибрано, и он вернулся и привел с собой 7 злейших бесов. И последнее хуже первого. Эти новые бесы хуже всякого беса, даже блудного. Иногда, особенно к вечеру, я боюсь даже подходить к открытому окну: так оно тянет.

В чем же дело? Что стало?

Если бы была мама, я не боялся бы и открытого окна, был бы стержень жизни. Моим жалом в плоть Ты продолжал поддерживать меня полтора года, как раньше поддерживал моей лестницей Иакова. А сейчас Ты послал мне новое испытание, и я не знаю, как выдержать его. Ты послал меня в ад. Я писал: моя любовь к Тебе сожжет и адский огонь. Но пока не сжигает. Что делать мне? Научи меня, Господи.

Я не могу сказать, что совсем потерял Тебя, как было год назад, когда мне пришла не моя мысль. Я чувствую Тебя всё время. Но большей частью Твой гнев. Смилуйся, Господи, либер Готт, Готтеньки, Обрах Монес, афтун.

Вчера перед сном я думал: Ты знаешь, я потерял вкус к жизни, жизнь стала мне настолько неинтересной, что смерть была бы блаженством. Но так же, как ветхий Адам во мне не удовлетворяется удовольствием — отсутствием неудовольствия, но стремится к сверхудовольствию, так и я сейчас хочу не блаженства, а сверхблаженства. Я не боюсь смерти — полного неощущения, нечувствования, полного отсутствия сознания — по сравнению с тем, что сейчас, это блаженство. А я хочу сверхблаженства — быть с Тобой, в Тебе. Но у меня ослабело ощущение моей абсолютной инвариантности, то есть вечной жизни. А без ощущения вечной жизни невозможно жить и во временной. Может, Ты послал мне это новое испытание, чтобы я понял не только умом, а всем существом своим, ноуменально, что без вечной жизни нет и временной? Но ведь сам я всё равно не пойму это, откройся мне, помоги.

Но разве Ты уже не открываешься мне в этой мысли, не Ты ли внушил мне такой страх, что я боялся к окну подойти, чтобы не выпасть, не Ты ли сказал мне: без вечной жизни нет и временной?

Теперь дальше. Более полутора лет Ты поддерживал меня жалом в плоть, которое послал мне 16.Х.63. Ты возложил на меня Твое бремя, и часто оно было мне легко и иго Твое — благом. Но в последнее время Ты возложил на меня новое бремя, и я растерялся, мне казалось — нет сил вынести его. Я запутался в бесплодных мечтаниях, в бесовском парении мысли. Помещение выметено и прибрано, и вернулся бес, приведя 7 злейших бесов.

В чем бесплодность и бесовство этих мечтаний и парений? В том, что в них нет ничего плохого. То есть в каждом отдельном мечтании, в каждой мысли нет ничего плохого, иногда даже умные мысли. А в целом — бесплодность и бесовство: я теряю лицо, которое Ты дал мне, то есть Твой образ и подобие, эти мечтания и мысли отделяют меня от Тебя.

Если бы среди этих мыслей были плохие, пусть хоть самые плохие, пусть блудные, я бы знал, с чем бороться, но этого нет: мне противостоит, а чтó — не знаю, меня отделяет от Тебя, но я не знаю, чтó отделяет. Я не знаю, чтó преодолевать, с чем бороться, что делать. Я лежу на кровати, и не я, а какое-то оно мечтает, парит в мыслях. Я ничего не могу делать, помоги мне, Господи.

Но, кажется, Ты уже помог мне, прорвалось что-то во мне, Ты прорвал мою греховную ограниченность, помог мне выйти из себя самого, выйти из границы, поставленной моим грехом, помоги мне, Иисусе Христе.

10–11 сентября. На днях был Ал[ександров]. Я говорил об экзистенциализме и классицизме (Шёнберг — Веберн). Может, я говорил неплохо, но снова отвлекло от Тебя. Я почувствовал какую-то надобность здесь, во временно-подобной жизни, по содержанию, может, это и хорошо, а формально, то есть актуально, снова нехорошо, так как отвлекло от нового испытания, которое Ты посылаешь мне, — нового крушения. Сегодня были Орловы. Я не говорил об экзистенциализме и классицизме, как думал до их прихода, и вообще серьезные разговоры не ладились. Я почувствовал свою эмпирическую ненадобность, и тоже нехорошо. Нехорошо, потому что вместе не сорадовались и не боялись сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Нехорошо, потому что я не смог прорвать свою греховную ограниченность; нехорошо, потому что я почувствовал или мне показалось, что потерялось что-то в наших отношениях, некоторое ноуменальное ядро, которое, может, и было.

Но страха перед открытым окном у меня уже нет. Не оставь меня, Господи.

11 сентября. Вечная жизнь нужна не после смерти, а именно сейчас, до смерти, чтобы иметь силу вынести тяжесть и боль бытия временной жизни. А то, что она будет и после смерти, — это уже gratia gratis data. Вечная жизнь — абсолютная инвариантность моего я во временном изменении. Но так как это абсолютная инвариантность, то она не ограничена моим временным существованием, то есть временем. Поэтому не только субъективная уверенность в инвариантности моего я абсолютно субъективная — абсолютная субъективность, которая необходима мне сейчас, во временной жизни, но сразу же, как есть, выходит за ее пределы. Но о формах вечной жизни после смерти мы ничего не можем сказать, кроме того, что это не античное бессмертие души — оно безлично (Аверроэс), но личное воскресение из мертвых, к которому мы причастны уже сейчас, до смерти. Вечная жизнь — уже здесь связь с Богом, Который не есть Бог мертвых, но живых.

Вечная жизнь нужна не столько для будущей жизни, сколько для этой. Прикасание к вечной жизни дает силу жить сейчас. Но дальше — по моей прежней терминологии — без особого усилия следует вечность вечной жизни. Это не тавтология. Если сейчас появились имманентные теологии без Бога, утверждающие только имманентность Бога, то есть существование Его только в вере (Зиммель), то и вечную жизнь можно толковать имманентно: как бы вечную (als ob). Поэтому я говорю: если вечная жизнь не иллюзия и не суррогат, то действительно вечная, то есть продолжается для меня и после моей смерти. Слово «продолжается» здесь неправильное. Она есть сейчас, всегда сейчас, до моей смерти я касаюсь ее и вижу как через тусклое стекло‚ после же смерти надеюсь вкусить ее полностью: чаю воскресения из мертвых.

13 сентября. Не только животные, каждые две капли воды различаются, то есть индивидуальны. Но у человека — у меня — есть еще что-то другое, сверх естественного, то есть индивидуального, отличия. Это именно сверхъестественное, сверхприродное, чего нет ни у какого другого существа в природе. Поэтому три постулата Канта если и недоказуемы строго логически, то всё же допускают некоторое логическое обоснование с помощью разума. Правда, этот естественный свет разума будет действительно светом, если освещен верой. А без этого освещения — тьма разума, а не свет.

Так вот, разум, освещенный верой, говорит мне:

1. Во мне есть что-то, чего я не нахожу в других природных вещах и существах, что-то, что нередко заставляет меня поступать против моих естественных желаний, даже когда исполнение их ничем не угрожает мне. Угрожающее мне: неприятности, последующие за нарушением законов, правил приличия и дрессировки. Под дрессировкой я понимаю воспитание. Я нахожу в себе какое-то нельзя, которое не порабощает меня, как все другие естественные или привитые воспитанием нельзя, а, наоборот, освобождает, и не только от чувственных пожеланий и от человеческих ограничений и правил, внушенных дрессировкой, но и от моего ума и моей воли, от свободы выбора, от того, что Кант гипостазировал под видом категорического императива и чистой воли. Это именно та Истина, которая делает меня свободным, я же, освобожденный Ею, то есть Христом, уже не свобода воли, а именно абсолютная свобода, которая выражается парадоксально: пусть будет не моя, а Твоя воля. Я свободен, когда во мне Христос.

Это сверхприродное я воспринимаю отрицательно как нельзя, положительно — как то, что определяет мою личность, мое я, как трансцендентальный принцип моей личности, без которого ее и нет, как то, что создает и сохраняет мою абсолютную инвариантность и свободу. Подтверждается же и отрицательно во вполне реальном ощущении потери личности, в мечтаниях и парении мыслей или в не моей мысли, в ощущении греха, угрызениях совести, раскаянии и покаянии, даже в тех случаях, когда не нарушен ни один закон, ни одно правило дрессировки и ни один человек не знает и не может узнать о моем прегрешении, которое могло быть и только мысленным прегрешением. Это и создает мое ноуменальное я, как бы его ни назвать: душа, самосознание, абсолютная свобода, абсолютная инвариантность. Я нахожу это в себе не как природное, но именно в расхождении с природой, в каких-то отступлениях от естественного, в моих конфликтах с природой, в недовольстве ею, возмущении ею. Я ощущаю себя каким-то изгоем в природе, ее незаконным сыном, я отчужден от нее, выкинут из природы. Я не только в природе, но и вне природы.

2. Дальше мой разум, освещенный верой, говорит мне: это нельзя не сводимо ни на законы природы, ни на правила дрессировки, так как абсолютно. Оно не может быть ни от природы, ни от воспитания, так как именно противоречит природе, а часто и внушенным мне с детства правилам поведения. Естественный разум, освещенный верой, говорит мне: есть что-то, что действует на меня сильнее, чем природа и то, что называют культурой, что противоречит и природе, и культуре, чья сила и мощь превосходит силу природы, человеческого общества и культуры. И еще я нахожу другую силу, о которой сказано: грех стоит у дверей; он стремится к тебе, но ты должен господствовать над ним. Но так же точно я знаю, что если должен, то сам, своими силами я только могу господствовать над ним, всегда только могу, поэтому уже не могу:

во-первых, грех — это тоже не природное, животные не знают греха, безгрешны; грех — это нарушение того, что я нахожу в себе как сверхприродное. Во-вторых, то, что превосходит и природу, и культуру, то уже не я, но то, что создает мое я, и оно же преодолевает мой грех. Это — Бог.

Ошибка всех доказательств бытия Бога в рационализме. Еще Гаман, кажется, сказал: бессмысленно само выражение — доказательство бытия Бога, как отделить Бога от Его бытия? В доказательствах бытия Бога Его подчиняли условиям моего мышления, то есть моего разума. Схоластические постулаты: (1) в действии меньше бытия или силы, чем в причине (онтологическое доказательство). Но бытие не предикат. (2) Всякое действие имеет причину, значит, есть последняя причина (космологическое доказательство). Но само понятие причины только категория или свойство моего ограниченного ума. (3) Для всякого порядка есть основание порядка (физико-телеологическое доказательство). Но порядок природы для меня, скорее, непорядок: смерть — оскорбление человеческого достоинства (туземцы маори). Если же освободить эти постулаты от рационалистической шелухи, то есть от самой формы доказательства, то обнаружится их истинное ноуменальное ядро, очевидность которого только затемнялась формой доказательства:

(1) Во мне я нахожу то, что превосходит меня природного. — Это уже ядро онтологического доказательства.

(2) Я нахожу в себе то, что уже не мое я, чему я противодействую в грехе, чего нет нигде ни в природе, ни во мне, — это ядро космологического доказательства.

(3) То, что преодолевает мой грех, руководит мною как Провидение, — физико-телеологическое доказательство.

3. То, что я нахожу в себе и называю моей душой, ноуменальным я, как превосходящее природу, не подчинено законам природы. Значит, я не могу сказать, что с моей естественной физической смертью оно умрет. Правда, я не могу сказать и противоположного, что и после моей физической смерти оно будет продолжать существовать так же, как и существовало до смерти. Слова «после», «продолжать», «так же» — временные категории. Строго логически я могу только отрицать смерть души с моей эмпирической смертью. Поэтому для разума вечная жизнь — только неопределенное отрицание эмпирической смерти без всякого утверждения. Дальше — уже вера.

Господи, снова я увидел Твою руку, Твое Провидение. Ты дал мне страх, Ты запутал меня, чтобы распутать. Ведь всё свелось к той ночи, когда я уже потерял веру в вечную жизнь, тогда и временная потеряла для меня всякий последний смысл: я не видел вечной жизни во временной, тогда совсем не видел ее. Ты снова направлял меня месяц или два, чтобы, не насилуя меня, осветить верой мой запутавшийся жестоковыйный разум. Благодарю Тебя, Господи, помоги мне, Иисусе Христе, поддержи меня жалом в плоть, чтобы оно было сильнее, поддержи Твоим бременем, чтобы оно было тяжелее, тогда оно легко и иго Твое благо, дай мне знак Фомы.

21 сентября. У одного человека была собака, которую он очень любил. Последние годы она болела, он водил ее по врачам, делал уколы, но ничего не помогало. Последние дни она часто будила его по утрам, должно быть, ей было нехорошо. Раз утром она разбудила его, а он сказал ей: отстань, дай поспать. Она ушла на двор, потом в поле и умерла там. А может, она просила помощи у своего божества или перед смертью хотела с ним попрощаться. Как страшно, Господи, и еще страшнее, что это бывает и с людьми, и с самыми близкими: глаза тяжелеют.

Вы всё еще спите и почиваете, вот приблизился час…

22 сентября. Нравственный смысл страдания понимали и языческие мудрецы: воспитание воли, атараксия — невозмутимость духа, но не религиозный. Некоторое предчувствие его было в мистериях, но только предчувствие, причем сильно натурализованное — связь со временами года, с физическим рождением, периодические повторения и т. д.

Сократ, умирая, был невозмутим, вел философские разговоры, шутил, а Христос тосковал, пот на Его лбу был как капли крови, а на кресте возопил громким голосом: Эли, Эли, лама савахфани.

«Дикари» маори говорят: смерть — оскорбление человеческого достоинства. Религиозный смысл страдания и смерти они поняли лучше Сократа.

Страдают и животные, но они не ропщут. Смерти они не знают, пока не приходит время умирать, когда же приходит, они не считают смерть оскорблением своего достоинства. Потому что они вообще не знают достоинства, достоинство — образ и подобие Божие, по которому Бог сотворил человека, только человека. Не зная достоинства, животные не знают и греха, безгрешны. Грех — нарушение достоинства, искажение мною и осквернение образа и подобия Божьего, нарушение первоначального, Божественного ритма во мне, повлекшее за собою проклятие на всю землю и смерть.

Страдание естественное — физическая боль. Но затем я, в отличие от животного, спрашиваю: почему мне больно и нехорошо, а не скорее хорошо? Греческий мудрец, со своей невозмутимостью, пытается уподобиться животному, он не хочет выйти из естественного состояния. Невозмутимый мудрец — это какое-то уродство, атавизм.

Человеку свойственно роптать, то есть восставать на природу, оскверненную грехом. Чьим? того же самого человека, который сам же, своим грехом осквернил природу, ставшую ему врагом. Это первая ступень понимания, возвышающегося над природой. А невозмутимый мудрец пытается искусственно вернуться в воображаемое состояние, в котором он фактически никогда и не был. Потому что животным человек никогда и не был, разница между ним и животным качественная, а не количественная, состояние же невинности — довременное, человек помнит, что он потерял что-то, но то, чтó он потерял, он уже не помнит.

Вторая ступень духовного понимания — страдание: человек рождается на страдание, чтобы, как дитя пламени, устремиться ввысь (Иов). Это уже религиозное.

Главный вопрос: что же страдание — субъективное, имманентное состояние или в нем есть духовное, сверхъестественное, абсолютное, трансцендентное ядро? Мое страдание уже не естественное, потому что я ропщу на природу, восстал на нее, чувствую внеприродное и положительно, и отрицательно — грех, то есть нарушение какой-то неестественной, внеприродной нормы, имею ощущение абсолютности, хотя бы как его нарушение. Ощущение нарушения нормы одновременно есть ощущение абсолютной нормы, которой я не нахожу ни в природе, ни в себе как члене природы.

Симеон сказал Деве Марии: и твою душу пронзит меч. И мою душу пронзает меч, и всякого человека, вплоть до Богочеловека. И никакой греческий мудрец не может доказать человеку, что он не страдает и что страдание не оскорбляет его человеческого достоинства. И только поняв это, я понимаю, что страдание освящает и возвышает меня — радость страдания и в страдании.

Есть духовная, сверхприродная жизнь, и есть абсолютный Субъект этой жизни — Бог. Тогда и Бог страдает. Но, как страдающий, Он уже не Бог Отец, а Бог Сын, хотя и тот же Бог. Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Тогда главное в жизни — крест, в котором я сораспинаюсь Христу, и мое страдание отожествляется с Его. Как Он берет на Себя мой грех, так и мое страдание. Страдание — точка соприкосновения с Богом в ИХ, поэтому начало всякой веры и всякой теологии.

Но, взяв на Себя мой грех, Он взял на Себя и мое страдание и освобождает меня от силы греха, силы страдания и смерти. «Смертью смерть поправ». Воскресение из мертвых.

Абсолютность и одновременно фактичность, или контингентность, страдания. Мое страдание фактично, ядро его абсолютно, я нахожу его в вере, именно в вере в крест — Распятый фактически реализовал абсолютность страдания, поэтому оно и абсолютно, и фактично. Без контингентного, то есть вочеловечения Бога, абсолютное было бы только абстрактным, то есть другим естественным. Абсолютное без фактического абстрактно и тогда другое естественное, то есть одно из двух отраженных абсолютных. Фактическое без абсолютного — другое естественное или другое отраженное абсолютное.

Физические страдания бывали и бóльшие, чем у Христа, но не духовные. Если я страдаю за грех моего ближнего, то это большее страдание, чем физическое или за мой грех. Христос же взял на себя грех всего мира, тогда Он реально испытал страдания не только своих ближних, но всего грешного мира. Затем — оставленное всеми, даже Богом: Эли, Эли, лама савахфани. Это уже самая сильная вера — вера, которая не верит, и она движет горы. Поэтому Он и воскрес, не только как Бог, как Бог Он и не умирал, но и как человек.

Парадокс: абсолютность и, значит, трансцендентность без своего отрицания — фактичности и контингентности — имманентна; то есть: сама абсолютность, именно как сама, есть свое отрицание. Должно быть и обратное, так как обе сами по себе — отраженные абсолютные. Дальше: так как в моем страдании я порвал с природой, то есть с естественным, и нахожу в нем абсолютное ноуменальное ядро, то, кажется, и чисто логически я могу сделать вывод: абсолютное фактично и контингентно в страдании — Богочеловек и крест. В этих двух словах — Богочеловечность и крест — весь экзистенциализм, и в этом отличие христианства от язычества.

Контингентность вочеловечения Слова и креста не в том, что они могли и не быть, но в том, что времена, сроки и формы пришествия Мессии были неизвестны; вочеловечение Слова было необходимо, и больше 1000 лет избранный Богом народ ждал Мессию (обетование Аврааму, завещание Иакова, Пророки, Исаия, гл. 53 и др.), контингентны время и форма пришествия Мессии. Поэтому и могло случиться так, что те, кто ожидал Его так долго и упорно, с постоянством и страстью, когда он пришел, не узнали Его. И это тоже меч, пронзающий душу: к своим пришел, и свои не приняли Его. И в этом тоже контингентность абсолютного.

23 сентября. Необрезанный иудей, некрещеный христианин, от одних отстал, к другим не пристал. Какая-то ирония, какая-то ироническая трансцендентальная схема жизни. Но не так ли и должно быть, Господи? Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.

У меня есть своя комната, мне легче всего в моей комнате, особенно сейчас; она пустая. В моей пустой комнате я один с моим Богом, с моим жалом в плоть, с моим крестом. В моей пустой комнате крестом Господа моего, Иисуса Христа, мир распят для меня и я — для мира. Не оставь меня, Господи, не оставь меня, иудея необрезанного, христианина некрещеного, не оставь меня, Иисусе Христе.

24 сентября. Боязнь мира у меня всегда была, должно быть, это грех моей эгоистически-солипсистской ограниченности, препятствующий осуществлению другой моей потребности — соборности. Но я всегда ощущал некоторый прямой путь, на который Ты меня поставил. Это узкий путь и тесные врата, и я всё время сбивался с него. Теперь же боязнь мира стала распятием его для меня и меня для него, Твоим крестом. Поддержи меня, Иисусе Христе, дай знак Фомы, чтобы глаза мои не тяжелели, чтобы я всегда бодрствовал.

1 октября. Что значит свободен? Что значит занят? Один весь день лежит на кровати. Это еще не значит, что он свободен. Другой весь день занимается делами. Это не значит еще, что он занят.

Есть другая свобода и другая занятость; занятость Тобою, которая есть свобода в Тебе, — Истина сделает вас свободными.

3 октября. Весь экзистенциализм в одном предложении: Слово стало плотью. Затем: к своим пришел, и свои не приняли Его. И наконец: крест. Для эллинов же крест — безумие, в этом отличие экзистенциализма от классицизма или духовного от душевного.

Парадокс: когда духовное не только отделяется от душевного, но и противополагается ему, как, например, у Платона, то оно делается другим душевным, абстрактное в определенном противоположении то же душевное, может быть, форма душевного. В Евангелии противоположение неопределенное, тогда и отожествление — Слово стало плотью; тогда и душевное одухотворяется.

Односторонность Кьеркегора. Он забыл слова Христа: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними Жених? Но придут дни, когда отнимется у них Жених, и тогда будут поститься (Мф. 9:15). Поэтому 1800 лет (а сейчас уже 1900) имеют значение. При Нем из наших не могли выйти не наши (1 Ин.).

4 октября. Теодицея Лейбница просто скучна: он не понимал, что наиболее убедительно то, что недоказуемо, что не укладывается ни в какую логическую, рациональную форму. Поэтому для него в конце концов, как и для эллинов, крест — безумие. Ветхий Адам в нас не понимает, что «безумное Божие мудрее человеков и немощное Божие сильнее человеков… Бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное, чтобы посрамить сильных… Мудрость мира сего есть безумие перед Богом… Мы безумны Христа ради». И всё это: сораспяться Христу.

19 октября. В мысли надо различать:

1. Содержание мысли, оно обусловлено логикой мысли.

2. Предмет мысли — тоже не от меня, и здесь я не свободен.

3. Акт мысли: мне приходит на ум некоторая мысль — это не от меня, прилог. И вот здесь наступает некоторая ограниченная свобода: я могу обдумать ее, могу отложить обдумывание, могу думать традиционно или свободно. Это может быть какая угодно мысль: теоретическая, практическая, намерение, решение.

Мысль — возможное, по содержанию возможность детерминирована, формально же, то есть в отношении акта мысли, вполне возможна, то есть несуществующее, ничто. И вот в этом полном ничто — начало моей свободы: во-первых, формальная, относительная, во-вторых, абсолютная свобода: ничего не приписывать себе.

Экзистенциальное рождается в самом неэкзистенциальном — в только возможном, в ничто.

20 октября. О Иуде. Соблазн должен прийти в мир, но горе тому человеку, через которого он пришел, лучше бы ему не родиться. — Горе ему, это верно: горе Иуде. Это на земле. А на небе? Может, Бог сказал ему: горе тебе, ты будешь проклят на земле всеми, как самый последний предатель, но не на небе, так как тебе предстоит совершить величайшее дело: предать Сына Моего возлюбленного, предать Меня, чтобы спасти людей от их грехов; для этого Я тебя и избрал: ты совершишь величайшее зло, чтобы свершилось величайшее добро.

Я не понимаю этого, это страшно.

21 октября. Бывают какие-то мысли — начало мысли, и только подумаешь, вернее, только придет мысль и еще не успеешь додумать ее даже до середины, как видишь ее абсурдность. Так было летом, в июне, когда я пошел первый раз в Таврический сад. Мне очень не понравилось там, особенно тоскливо было сидеть. И пришла мысль: так тоскливо, пойду скорее домой к маме.

Я это часто вспоминаю, и подобные мысли или полумысли приходят часто. Благодарю Тебя, Господи, за эти полумысли, за эти прилоги, которыми Ты поддерживаешь меня моим жалом в плоть, ведешь к Себе.

2 ноября. Когда бес шепнул мне не мою мысль, он был causa efficiens, causa finalis — Ты. Ты меня совсем оставил, оставление Тобою и есть проникновение беса. Тогда я возопил громким голосом: Эли, Эли, лама савахфани.

Во-первых. Антоний Великий сказал: бес может только усилить в человеке ту мысль, которая в нем есть, то есть обнаружить ее. Он прав, но, кажется, только до некоторого предела. Потенциально во мне все грехи, в том числе и не моя мысль. И всё же и потенциально тогда не было во мне не моей мысли. Если Антоний прав безусловно, моя относительная свобода расширяется, а свобода Бога ограничивается, как будто Он не может быть конечной причиной мысли, которой у меня нет.

Во-вторых. Мог ли я не возопить? Тот я, которого Ты вторично родил в 1911 г., не мог не возопить. И всё же я мог не возопить. В самом акте не моей мысли, то есть в то мгновение, когда она пришла ко мне, когда бес шепнул, а я услышал, я мог отмахнуться от нее, отстранить ее, не думать, лечь спать. Я мог отложить обдумывание не моей мысли. Наконец, я мог обдумывать ее, то есть своими силами пытаться преодолеть ее. Всё это было бы ошибкой, может, грехом, но всё же я мог сделать, так же как я мог сделать то, что сделал: возопил. Это было моей относительной свободой. Если бы я отмахнулся от нее, ничего бы не делал — и это тоже делание — и лег спать или сам пытался бы преодолеть ее, я детерминировал бы мой акт мысли и потерял бы и относительную свободу. Я мог это сделать, но не сделал, а только возопил громким голосом. Этот вопль был молитвой, и в этом вопле моя относительная свобода стала абсолютной свободой.

Если при виде опасности я совершаю подвиг, в этом есть моя заслуга. Если же при виде опасности я только кричу от страха — какая здесь заслуга? Я увидел опасность и закричал от страха.

Вообще понятие заслуги переносит меня, вернее, оставляет и закрепляет меня в возможности, в грехе.

Если заслуга исключается, сохраняется ли вина? Но вина за грех и заслуга — понятия, принадлежащие к разным родам:

заслуга — предельное понятие, то есть понятие, принадлежащее к предельной мысли. Приписывать себе заслугу — грех: исполняя всё повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие. Фарисей в храме гордился своими заслугами.

Абсолютная свобода ноуменальна, то есть вне предельной мысли. Греховный акт — пограничное понятие: он сразу у нас и не у нас, причем дважды: он всегда ноуменален, то есть относится к моей сущности; затем: когда совершен — только у нас, и уже нет никакой свободы, даже относительной, когда преодолен — я уже там, и он преодолен моей абсолютной свободой: Божья воля — Божья и моя. Но заслуги нет: Истина меня освободила, не я сам, а Истина.

Приносишь ли ты доброе или злое, грех лежит у дверей, он стремится к тебе… Вот грех лежит у дверей, стремится ко мне, могу ли я избежать его, в моей ли это власти? Нет, не в моей власти; как только я решу сам, своими силами, своей властью избежать его, я уже впал в грех, может даже больший, чем тот, что лежит у дверей: я понадеялся на себя, тогда он уже господствует надо мною. Не в моей власти избежать его, но в моей власти некоторый акт возможности, я не могу даже назвать это актом, потому что это только потенциальность, в которой нет никакой актуальности, именно возможность — несуществующее. В моей власти некоторое несуществующее, я уподобляюсь Богу, сотворившему что из ничто: Он всё предопределил, всё делает, ничего мне не оставил, и из этого ничто я творю что, когда у меня открываются глаза, как Бог, я различаю добро и зло. Это не акт, потому что акт совершает Бог, только некоторая мысль, то есть возможность, некоторый оттенок мысли или акта мысли — возможность возможности. Но в этом оттенке акта мысли я относительно свободен: относительно — потому что могу сразу потерять эту свободу, решив что-либо сам, положившись на себя, приписав себе; но могу и реализовать ее — ничего не приписав себе, увидеть, что не я живу, а Ты во мне. В первом случае я виновен: я согрешил, вина на мне, даже если совершил повеленное мне, так как себе приписал Твое. Во втором случае я не согрешил, вины нет, но и заслуги нет, и я перенесен в другую область, где нет заслуг, кроме одной: заслуги Сына Твоего Единородного. Тогда не я живу, Христос живет во мне. Одна заслуга — Его, одна слава — Ему.

4 ноября. Мк. 8:35 — Мф. 16:25 — Лк. 9:24. Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня (Мк.: «и Евангелия»), тот сбережет ее.

Ин. 12:24–25. Если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плодов. Любящий душу свою потеряет ее, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную.

Постоянный мой вопрос к Тебе — грех, так как от желания сберечь свою душу; не содержание вопроса, а сам вопрос. Но не задавать вопроса, то есть избегать его, — тоже грех. Не исполнял ли я Твою заповедь — идя к Тебе, захватить и своего ближнего, возлюбить его, как самого себя? А сейчас мое жало в плоть не есть ли ненависть к моей душе в мире сем? Не ведешь ли Ты меня к Себе моим жалом в плоть? Но я снова оправдываюсь, прости меня, Господи.

Этот вопрос снова возник для меня неделю тому назад в машине, когда я ехал к М., и снова сейчас, когда думаю: могу ли я что-либо сделать? Что оставил Ты на мою долю? Ты оставил на мою долю очень много, всё — Твое ничто: из ничто, подобно Тебе, делать что. Абсолютная свобода: когда мне ничего не оставлено, из ничто делать что.

Связь между ничто, творением из ничто, абсолютной свободой и контингентностью. Контингентность — ключ к моей свободе. Так же как Слово от века предопределено было, предопределило Себя к тому, чтобы стать плотью, но в совершении вочеловечения, само это свершение было контингентным, а потому абсолютно свободным, так же и я от века предопределен к тому, что я совершаю, но и мое свершение контингентно, абсолютно свободно.

9 ноября. В моих воспоминаниях, в возвращении к прошлому Ты ведешь меня вперед к Себе — именно этим возвращением к прошлому. Ничего не забывается, возвращаясь к прошлому, я живу сейчас, то есть иду вперед, к Тебе. Помоги, Господи, жить сейчас, то есть уничтожить мнимую временную границу между прошлым и будущим, всегда бодрствовать, и днем и ночью, дай знак Фомы.

16 ноября. Раз мне дано жало в плоть, то я не могу и не должен забыть его: ни забыть, ни смягчить. Поэтому каждый день прошу: помоги мне, Иисусе Христе, помоги мне моим жалом в плоть, чтобы было больнее, Твоим бременем, чтобы оно было тяжелее, дай знак Фомы, чтобы бодрствовать мне и днем и ночью.

17 ноября. Сны — это чистилище. В снах искупаешь грех: свой или своего ближнего, когда взял его на себя. Поэтому они так тяжелы: еще не искупил. И только редко бывает хороший сон, умиротворяющий: значит, искупил какой-то грех, свой или своего ближнего.

20 ноября. Сон. Мама рассердилась на меня. Я не знаю за собой никакой вины, пытаюсь оправдаться: это только недоразумение. Но мама не хочет слушать, прогоняет от себя. Я ухожу в другую комнату. У меня ранка на пальце, течет кровь. Я пытаюсь забинтовать, но ничего не получается. Мне хотят помочь, я отказываюсь. Мама в соседней комнате беспокоится за меня, зовет к себе. Я говорю: ты же меня прогнала, и не иду. Мама сама приходит, но полного примирения всё же не было. Это один из вариантов обычных сейчас снов — мое чистилище.

В этих снах проявляется какой-то мой грех: обида и жестоковыйность.

27 ноября. Игнавия, уныние, оставленность Богом, безнадежность — всё это одно: я хочу возопить громким голосом и не могу. — Я хочу возопить, Господи, и не могу, не есть ли эта невозможность уже вопль, помоги возопить громким голосом.

В наиболее неэкзистенциальном, в только возможном оттенке акта мысли принять или отвергнуть мысль я свободен. И когда несвободен, в этом же несвободен: желанию предшествует мысль об удовольствии от возможного удовлетворения желания, и также в свободе выбора. В моих ли силах, в абсолютной ли свободе или в свободе выбора мой вопль?

Господи, дай мне вопль, дай возопить громким голосом.

14 декабря. Вчера написал рассуждение «О воскресении из мертвых», заключение и вступление закончил уже 14 декабря в 2 часа ночи. — Мой подарок ко дню рождения.

Три темы, больше всего интересующие меня после 16.Х.63:

1. Предопределение и абсолютная свобода. — Allwirksamkeit Gottes.

2. Ноуменальные отношения. — 4 выбора.

3. Воскресение из мертвых.

Связь их с 16.Х ясна.

Два варианта инварианта бессмертия: соборный и индивидуалистический. Может, это необходимая религиозная антиномия? Связь ее с антиномией любви к ближнему:

1. Любить каждого ближнего своего, как самого себя.

2. Но как я один, так и ближний, которого я люблю, как самого себя, один, то есть единственный. Антиномия: каждый и единственный. Первое может повести к легализму, второе к эгоизму. Соблазны двух вариантов бессмертия и недолжные аппроксимации.

16 декабря. Если порвется связь с единственным ноуменально ближним, то тем более с другими. Может ли сохраниться моя личность, если порвется всякая связь с другими личностями? Если же порвется, останется ли мое отношение к Богу личным? Если не останется, то сохранится ли личность Бога, не станет ли Он только Божество, а не Бог? Не станет ли тогда и Провидение только естественной необходимостью? Но я знаю, Господи, нет, не станет. Но верна ли сама эта последовательность, необходима ли связь вопросов?

Три темы:

1. Склонность к акосмизму у меня всегда была, особенно ясно стало это в построении практического основоположения («Исследование о критерии» II). Акосмизм — теоретический вывод, неправильное аппроксимирование вывода из Allwirksamkeit Gottes. С 16.Х.63 практически Allwirksamkeit Gottes в двух формах: положительно — Провидение, отрицательно — Бог меня оставил. Оставление Богом — тоже Божье дело. Ощущение греха, богоборчество. Гнев Божий = оставление меня Богом = богоборчество, как завершение и самосознание греха — вопль.

2. Я понял ноуменальное отношение, потеряв его — когда Ты убрал ее от меня. Тогда понял себя: я — ты — я; я — Ты — я; я — Ты — ты — я.

3. Знак Фомы.

25 декабря. Бог хочет, чтобы я с Ним боролся, поэтому Он и допустил мне соблазниться и пасть, чтобы у меня открылись глаза. В этом смысл свободы выбора; моя мысль, мое намерение, мое решение, мое сомнение, пока не дойду до предела полного сомнения в безнадежности, до полного сокрушения духа и не завоплю громким голосом: Боже мой, Боже мой, что Ты оставил меня. Тогда Ты приходишь и мою борьбу, мое сомнение обращаешь на меня же, и это равносильно тому, что Ты даешь мне веру. Ты доводишь меня до вопля — тогда я верю: жив Господь, жива душа моя.

Отказаться от своей свободы выбора я не могу, потому что сам отказываюсь, то есть выбираю невыбор. Я сам могу только стремиться к увеличению своей мнимой свободы выбора. Но это усиление себя самого может идти разными путями, в основном двумя:

прямой путь: явное своеволие, гордое сомнение, утверждение своей воли;

косвенный путь: неявное; сомнение до безнадежности и отчаяния.

Гордое сомнение всегда поверхностное, не полное, не до конца. Достоевский о неверии. Смиренное сомнение глубже, потому что я и ты, я и Ты соединены ноуменально. Настоящее сомнение в ты, вообще в не-я, в телеологичности моей жизни, в Тебе невозможно без сомнения в себе самом. Но гордый сомневается в чем угодно, кроме себя самого, в себе самом он уверен. Но поэтому его сомнение поверхностно. Только у верующего может быть глубокое, полное сомнение до отчаяния и безнадежности, до вопля. И тогда это уже полная, живая вера, которую Ты даешь.

Простое эмпирическое наблюдение, опыт: когда Ты ближе всего мне: когда я борюсь с Тобой в самооправдывании, когда мешаю Тебе, желая помочь, мешаю своими глупыми мыслями, своими рассуждениями, своими делами, когда от маловерия и слабости духа сомневаюсь до того, что только воплю от страха. Тогда Ты приходишь ко мне. Исключения, которые были у меня, может, только по видимости исключения: я не заметил или не запомнил, как шел против Тебя.

Христос пришел к Савлу, когда он восставал на Христа.

Иов.

28 декабря. Пока я не почувствую страшное в жизни, то есть страшность жизни, какую-то ненормальность, уродливость, perversitas [лат.] жизни, и не только умом, но всем существом своим, всем сердцем, всей душою, всем разумением своим, не почувствую так, что завоплю от страха, до тех пор, кажется, еще нет настоящей, живой веры, только предчувствие ее. Какая-то бессмысленная бойня не только в переносном, но и в прямом смысле, ведь первоначально Бог предназначил для еды животным — травы, людям — плоды. И не случайно изнасилование — от насилия. Затем, ложь, лицемерие, самооправдывание и нечистота. Из этих немногих компонентов складывается то, что называют жизнью, Карл Барт — эросом. Когда я это чувствую и воплю от страха, приходит Бог. Я не говорю: только тогда. Но если этого чувства-ощущения вообще никогда не бывает, я не знаю, приходит ли Он.

Синтетическое тожество различного, образец и основание которого Богочеловечество Христа, в грехе разделилось: предельность мышления, то есть ноуменальная дихотомичность павшего, поврежденного ритма моей души; от этого и свобода выбора. В Библии это сказано очень точно — вопрос змия: а подлинно ли сказал Бог… Этот вопрос и есть разделение синтетического тожества Богочеловечности и свобода выбора.

Адиафора — теоретическое обоснование благодушия, прикрывающегося словами: благообразие, благолепие, благодать, причем совершенно не понимают, что благодать — точный термин для страшного (страх Божий) и радостного — нуминозное, mysterium tremendum. Так оно было и для Августина, а сейчас, особенно для православных, это закрывание глаз на меч, пронзивший душу, на крест — соблазн для иудеев, безумие для эллинов, на серьезность и страшность жизни. Иногда же просто оправдание жизни бабочки-однодневки. У католиков — оправдание авторитета, для этого же теоретическое обоснование неуверенности в своем спасении или погибели — неполная вера и вера угольщика.

Адиафоре противополагается абсолютная небезразличность, полная уверенность:

а) в Провидении, руководящем моей жизнью, в моей абсолютной инвариантности, а значит, призванности и вечной жизни; в абсолютном смысле моей жизни, абсолютном — это значит: я нужен Богу, значит, всегда нужен, вечно;

б) в моей непризванности, в моей отверженности, оставленности Богом, отчаяние и сокрушение духа до полной безнадежности, так что ничего не остается, как только вопить от страха: Эли, Эли, лама савахфани.

Не колебание между этими двумя абсолютно несовместными полными уверенностями, не бесстрастная адиафора к ним, а полное отожествление их есть живая вера. Для человека это невозможно. Но невозможное для человеков возможно для Бога. Только Он дает мне отожествление этих двух несовместных для меня уверенностей. «Моя сила совершается в немощи» — в немощи моего ума, моей мудрости, в немощи всех моих сил.

В грехопадении я разделился:

а) сохранение и утверждение одной только уверенности без вопля — фарисейское самодовольство;

б) сохранение и утверждение в одной только уверенности в непризванности, бессмысленности моего существования, в конце концов только уверенность в себе самом, тогда — Sein zum Tode. Ставрогин.

Легкомысленная и пошлая форма этого сомнения — атеизм: Лукиан, Вольтер, Монтень (должно быть), Сартр и др. Часто соединяется это с сентиментально пошлой и очень противной жалостью к себе — Хемингуэй («Молись, товарищ, вечному ничто»), часто со злобой, наглостью и бесстыдством — Вольтер, у Шостаковича, кажется, и то и другое. Конечно, вопля: Эли, Эли, лама савахфани — здесь нет. В основе самовозвеличение:

а) в своей праведности, то есть лицемерии, так как своей;

б) в своем уме, то есть глупости, так как своем.

В обоих случаях я занимаю высокое место на пиру. Тогда хозяин пира подходит ко мне и говорит: это не твое место, пересядь пониже.

Тожество а и б через крест, через вопль. Я занимаю последнее место на пиру. Тогда подходит хозяин пира и говорит: друг, пересядь повыше, там твое место. Он называет меня уже своим другом. Это тожество и сразу: justus peccator — интенсивное, и во времени: временем искушение, временем утешение — экстенсивное.

30 декабря. К. Барт, кажется, много написал, да и вообще многие теологи много писали. Я не понимаю, а когда они думали? Когда искушались и соблазнялись? Когда просто так лежали на кровати, ничего не делая? Когда предавались мечтаниям и бесовскому парению мыслей? Если же бес не искушал их соблазнами и праздными мечтаниями, то что они знали?

Господи, избавь меня от мечтаний и бесовского парения мыслей, не введи в искушение, избави от лукавого, дай знак Фомы.