16 января. Вчера было очень нехорошо, и жало в плоть, и какое-то унылое окружение жала, и полная безысходность. Причины: 1. Накануне читал не только Введенского, но и свое, и, кажется, произвело впечатление. Говорил не только глупое, но и умное. Было много людей: М., Орловы, Саша [Утешев]. 2. Получил верстку своего перевода и работал, а мамы при этом не было. Она бы радовалась, потому что понимала, что нельзя расплываться в самочувствии и слабости духа. Настоящее созерцание — не расплывание в самочувствии и не самочувствие. 3. Кажется, есть какой-то круговорот и некоторая закономерность в постепенном нарастании боли, доходящей до максимума и потом спадающей до следующей волны. Вот этой закономерности — естественности волн боли я и побоялся, когда мне был первый знак, и, кажется, напрасно побоялся. Потому что естественное спадение наступает после ночного сна, а тогда это было под вечер, вдруг и в состоянии бодрствования {после Т.}. Уже позавчера, когда они пришли, боль приближалась к максимуму, а вчера достигла максимума. Первые две причины создали только нудное, унылое и безысходное окружение. Я забыл еще одну причину. Пост, как и всякое ограничение, которое я налагаю на себя, должен быть добровольным. Просто еда должна стать невкусной и всё, от чего я отказываюсь, — неинтересным. Тогда объект интенции как бы исчезает, а вместе с ним и сама интенция — нетрудно отказаться от того, что стало для меня ничем. Есть ли здесь моя заслуга? Кажется, нет. Освобождение от интенции приходит, например, в молитве. Непосредственно ли Бог по моей молитве освобождает меня от интенции или мое благоговение? Но и во втором случае, мне кажется, Объект благоговения становится Субъектом исключения моей интенции. Так вот, вчера, на подъеме болевой волны, было очень нехорошо, и я нарушил одно из добровольных ограничений. Не потому что надо было или чего-либо хотелось, наоборот, потому что мне ничего не хотелось. Это от слабости духа, и стало еще хуже. Ограничить себя мне очень легко: стоит актуально вспомнить маму, то есть ясно, потому что помню всё время, и любая интенция исчезает: объект ее становится ничем, тогда пропадает и интенция.

22 января. Умная связь слов: блаженство и блаженный. У мамы иногда бывали состояния блаженства. В одном из таких состояний — мама сидела тогда на кровати, и я рядом с мамой, — это было вечером, мама хорошо говорила со мною, а потом, забыв, что она даже в комнате ходить не может, сказала: почему мы с тобой никуда не ходим? Пойдем завтра в зоологический сад. Было блаженство, и в этом состоянии мама была блаженной.

Другое блаженное состояние. Я уходил и пришел домой поздно, в 2 или 3 часа ночи, а мама еще не спала. Сказала, что ей очень хорошо, и, должно быть совершенно не ощущая времени, что бывает при блаженном состоянии, спросила: почему ты пришел так рано?

Но чаще бывали молчаливо сосредоточенные состояния и мучительные. При молчаливо сосредоточенном состоянии она раз больше недели ничего не говорила, ни на что не жаловалась, но на вопросы отвечала спокойно, даже приветливо, когда ее поцелуешь — ответит, но всё время погружена была даже не в мысль, а во что-то большее мысли.

У нее часто болела голова, иногда ноги, иногда еще что-нибудь.

Когда в одном из молчаливых состояний я спросил у нее, болит ли что, она ответила: у меня всегда что-нибудь болит, но сейчас терпимо. Но в состояниях блаженства ничего не болело.

Затем были страшные, мучительные состояния, и по-настоящему я понял их только сейчас, а тогда бывал и нетерпелив, и как сейчас каюсь. А если бы сейчас вернулось хоть одно из самых страшных, мучительных и для меня состояний, как бы я радовался.

Еще бывали сосредоточенные состояния спокойного, жизненно мудрого разговора, например когда мама сказала: я ее не люблю, она фальшивая и лживая. Достаточно и так в жизни фальши. Это мама сказала о последней сиделке — очень неприятной и действительно хитрой и фальшивой, — мы же поняли это позже. Тогда не было блаженного состояния, и какая-то боль, по-видимому не только физическая, мучила ее.

Еще бывало состояние:

Либер Готт. Готтеньки. Обрах Монес. Афтун.

Когда я раз спросил у мамы, что значит Обрах Монес и Афтун, мама сказала: сжалься, и вверху, по-видимому: Ты, Сущий на небесах, сжалься.

2 февраля. Это было вечером осенью последнего года. Я был занят, кажется приготавливал лекарство маме на ночь. Мама очень сосредоточенно и мрачно говорит сиделке: позовите его. Я подошел, что-то сказал и продолжал готовить лекарство. Мама снова сказала: позовите его. Я подошел, не помню, что сказала мама, что я, вскоре я поцеловал маму и пошел спать, так как было уже поздно. А мама осталась одна с чужим, недобрым, фальшивым человеком. Маме неприятно было при ней даже назвать меня по имени. Хоть бы полчаса я посидел. Сложность положения — ночные вставания и др., так как Женя болела тогда, — не оправдывают меня, я не могу простить себя. И подобных случаев было много. Найти другую сиделку было очень трудно, и всё же надо было искать. Я не сделал всего, что мог, я бесконечно виноват.

Прости меня, Господи, она меня всегда прощала, дай силу духа, дай знак Фомы.

Я начал читать Евангелие от Матфея и вдруг почувствовал, почти увидел Храм, в Котором я, и Он же во мне, и Он укрепляет меня. Я побоялся: может, это создалась привычка, может, это я создал, и потому успокаивает меня. Но как я мог создать это, это создал Бог, только Бог может это сделать, теперь я должен удержать.

Помоги, Господи.

3 февраля. Прости меня, Господи, Ты знаешь мои мысли еще до того, как я их подумаю, и мои мысли, которых я не знаю. Я подумал, если бы Ты сказал: Я верну тебе маму, но лишу тебя Моего присутствия, исключу из Своей Радости, хочешь? Я бы сказал: хочу. Но ведь это я придумал глупый вопрос в предельной форме свободного выбора, Ты так не спросишь. Потом подумал: ограничена ли сейчас моя радость — Твоя совершенная Радость? Нет, я переполнен ею, я боюсь выплеснуть хоть одну каплю, Ты ввел меня в Свою Радость — Радость Господина моего. И всё же, как ни полна моя радость, я хотел бы, чтобы и мама радовалась, и если бы я знал, что и она вошла в Твою Радость и ей так же хорошо сейчас, как и мне, то я, спокойно и всегда радуясь, ожидал бы, пока Ты призовешь меня окончательно и навеки в Свою Радость, и если возможно, я хотел бы, чтобы мы оба — она и я — были всегда вместе в Твоей Радости. Но если Твоя Радость у меня неограниченна и бесконечна, хорошо ли, что я сказал: вместе? И еще: то, что я записал и обозначил 22 январем, было 22 января или 21-го, но записал я это только вчера, и там было о маме, а вечером Ты ввел меня в Свою Радость — и снова у меня прежние вопросы.

Может, это второй знак? Я переполнен Твоей Радостью, дай мне силу удержать ее, благодарю Тебя, Господи.

4 февраля. Я прилег днем и только задремал, как увидел маму и услышал, как она мне сказала: бедный мой мальчик.

Спал я, может, 1–2 секунды, потому что сразу, как задремал, увидел и услышал ее, и проснулся от острой боли, так как ее нет здесь со мною, и сразу же радость, потому что увидел и услышал ее.

5 февраля. Расплескал я всё-таки мой сосуд с Радостью. Но она была, и реальность ее была сильнее реальности мира. Она была полной реальностью. Поэтому осталась надежда: она будет снова.

И вторая радость-страдание: я видел и слышал маму не в прошлом, а сейчас — знающую, что свершилось. И тоже осталась надежда: я увижу и услышу снова.

17 февраля. Иногда ночью вдруг мелькнет не мысль — полумысль: ну вот, кажется, и лучше, проходит. Расскажу маме, как было тяжело. И сразу же: не прошло, не проходит.

В последнюю неделю мама не ела, почти не пила, ничего не говорила. Я же, по-видимому, поверив глупости мудрых, думал, что она и не слышит, и не понимает. Но ведь потянулась же она один раз к Лиде со стоном и на поцелуи отвечала. Я думаю, у нее было как в «Метаморфозах» у Кафки, она всё понимала, но не могла говорить. Я же, окаянный, поверив мудрости века сего, думал, что она не понимает, не знаю, что я думал, я ничего не думал, Бог лишил меня разума за окаянcтво мое.

Однажды, еще до этого, я кормил ее, она не владела руками. Мама не хотела есть, я же был нетерпелив, и она сказала: Яшенька, дорогой, пожалуйста, не сердись.

Ей было очень плохо, на меня же нашло затмение. Это уже не подсознательное Schuldbewußtsein, а вполне ясное сознание вины, но пришло уже после 16.Х. Я был виноват в своем затмении, здесь нет никакого извиняющего обстоятельства, это мой грех навеки, жало в плоть до конца моих дней. Пошли мне второй знак, Господи, дай знак Фомы.

Когда человеческий суд осуждает, а Божий — оправдывает, это не страшно. Но бывают ситуации, когда ни один человеческий суд, зная все подробности, не осудит и найдет тысячи извиняющих обстоятельств, а Божий суд через мою совесть осуждает, — это страшно.

21 февраля. У меня зачесалась верхняя губа, и я почесал ее нижними зубами и вспомнил, как это делала мама и, если чесалось выше, просила почесать, потому что сама уже не могла, руки не работали. И снова не умещается в мысли. Жизнь должна быть однообразной, один день как другой, но не должно быть привычки. Или пусть будет как сейчас — пятый месяц, как время остановилось, и всё, что тогда стало, и теперь так же, такое же новое и страшное, кроме трех дней: одного дня тихого веяния ветерка, одного дня Радости и одного мгновения радости-страдания; или — второй знак, знак Фомы. Или того, чего не знаю, но только не привычки, чем привыкнуть, лучше пусть будет, как сейчас.

В Старом Завете — книги на все случаи жизни, при нужде.

Екклезиаст — во-первых, для тех, кто надеется на себя, на свою силу, на свою мудрость, но еще больше для верующего, когда он почувствует, что Бог оставил его: Боже мой, почто Ты оставил меня, удаляясь от моего спасения, от слов вопля моего? (Пс 21:2). Еккл 7:14: во время счастья пользуйся счастьем, а во время несчастья выжидай: и то и другое устроил Бог для того, чтобы человек ничего не постигал за Ним.

Когда Бог оставил меня, Екклезиаст еще сильнее отделил меня от Него, углубил пропасть, возвысив Его и уничижив меня. Я еще рассуждал, и Екклезиаст унизил меня, и я замолчал. Чем больше пропасть между мною и Им, тем более сокрушается мой дух. И тогда Он приходит ко мне: жертва Богу сокрушенный дух и смиренного не отвергаешь Ты. Так говорит Всевышний Святый: Я живу на высоте небес, в святилище и близ сокрушенного сердцем и смиренного духом, чтобы оживить дух смиренных.

Когда станет такая темнота, что темнее уже не может быть, когда скорбь придавит тебя так, что от тебя уже ничего не останется и уже ничего не ждешь, тогда и придет свет. Если же не приходит, значит, еще недостаточно придавлен, еще ждешь, еще надеешься.

Апостол Павел: скорбь → терпение → опыт → надежда. Опыт — это терпение до конца, до полной безнадежности. И тогда надежда сама придет, потому что она от Бога, а пока я после скорби и в скорби надеюсь — еще на себя надеюсь.

27 февраля. Сегодня я был на кладбище. Потом зашел в церковь. И снова слезный дар. Что это — я не знаю, то есть почему именно в церкви?

28 февраля. Ноуменальные отношения — не естественные, поэтому кровная связь, какой бы сильной ни была, еще не ноуменальная. Хотя и может стать ноуменальной, как у меня с мамой. Сейчас у меня остались еще две кровные связи, но их ноуменальный характер слишком слаб, чтобы приостановить дереализацию общего мира. Он становится тем, что он есть, — трансцендентальной иллюзией. Новых ноуменальных отношений нет, а прежняя реализует только два личных мира — ее и мой, и так как ее мир ноуменально присутствует сейчас только у меня и никак не соприкасается с другими личными мирами, то через ее мир я уже не могу проникнуть в другие личные миры, у меня остались только два личных мира — один мир, ее и мой. А до 16.Х у нее были хотя бы интенциальные отношения с другими, а иногда и ноуменальные встречи с другими, хотя и не такие сильные и глубокие, как со мною. Поэтому через ее мир я проникал и в другие миры, и они и объективировались, и реализовались для меня через мое ноуменальное отношение к ней и ее интенциальные и ноуменальные встречи, она была посредником между ее и моим личным миром и другими личными мирами. А сейчас остался один мой мир — ее и мой.

8 марта. Моя постоянная мысль о маме, может, и нужна ей, но обратное отношение непредставимо: ведь мое мучение сейчас — во времени, но ведь сейчас я вспоминаю и помню и те три дня и могу представить себе, что осуществится моя надежда, и то сейчас снова будет сейчас, хотя и непонятно, что это значит, и это непонятное я обозначаю словами: Провидение, Ангел-хранитель. Я знаю, что вся моя жизнь, если можно сказать «вся», не сумма мгновений, но одно Сейчас, но сейчас я не вижу это Сейчас, только один из моментов его: вот это вот. Сейчас я вижу как один из моментов вот этого вот Сейчас; хотя в нем и нет численной множественности моментов, но нет и пустоты аналитического тожества. Каждое мгновение я забываю мгновение, но разве она сейчас забывает? Тогда как видит мое отдельное мучительное мгновение? Но здесь я ничего не могу сказать. Дай мне, Господи, второй знак, знак Фомы.

11 марта. Сон. Он болен. Пришлось взять сиделку, а она восстановила его против нас, так что мы не могли даже подойти к нему. Он вышел из комнаты, и я говорю сиделке: нехорошо так восстанавливать против нас, но вот он уже возвращается, высокий, худой, как Дон Кихот. Он подходит к кровати и падает на тумбочку возле кровати, подымается, падает в другую сторону. Я обращаюсь к сиделке: да помогите же ему, а она, оцепенев от страха, смотрит вперед. Я повернулся: он стоит, вытянувшись, у стены, ноги медленно подкашиваются, он наклоняется вправо, медленно опускается, изгибаясь, как на иконе «Снятие с креста». Мне стало страшно, и я проснулся.

12 марта. Как и вчера, сон был длинный, может всю ночь, помню только конец: я получил способность посещать тот свет; так как там времени нет, то всё наше там уже свершилось, и мама просит меня, чтобы я узнал там, что будет с Мишей, то есть его гороскоп.

Еще был у меня разговор с мамой на моральные темы, но ни я, ни мама еще не знали, что у нас свершилось, то есть о моем несчастье. До этого: сны-задачи и сны-препятствия.

Сейчас хорошая, солнечная погода, и она кажется мне такой лишней, ненужной, кощунственной.

Это не просто настроение; так как у меня нет сейчас ноуменальной реализации других миров, кроме моего и маминого, то весенний солнечный день — бесстыдство природы в моем мире.

14 марта. То, что я читал Иова и Екклезиаста, хорошо, а то, что в связи с этим думаю о завтрашнем дне, когда должен буду говорить об Иове и Екклезиасте, — плохо и противно, и после этого всегда расплата. К тому же завтра предполагаем поехать и к Ст[ерлиговым]. Но если послезавтра поеду на кладбище, расплаты, может, и не будет, очистит от того, что прилипнет во время разговоров. Отчего прилипает? От свободы выбора, от слабости духа, вялости, но в пустыне этого не было бы, даже если бы ко мне и приезжали и я бы говорил. Но и сейчас, когда я по-настоящему думаю о моей единственной ноуменальной любви — о маме, — всякая прилипшая шелуха отпадает, и я снова ближе к Богу. Ведь и то, что я писал в последнее время: о свободе выбора и о реализации чужого мира, вызвано было бесперспективностью моего настоящего и моей ноуменальной связью.

16 марта. Экзистенциальная герменевтика обнаруживает вечный инвариант в эмпирическом временном явлении. Инвариант — не общее, а индивидуальное, личное, но освобожденное от временных облачений или одеяний, то есть от случайностей общего языка, установившихся взглядов, от общего мнения. Вариант (явление) — это инвариант с примесью общих понятий, ограниченный и скрытый за рационалистической относительностью языка и общего мнения. Например, бессмертие. Мы и сейчас не понимаем его, и в символе веры сказано: не верю, но чаю, то есть ожидаю, воскресения из мертвых. Это всё же менее категорично, чем «верю». Но представить себе бессмертие или хотя бы приблизительно определить его мы не можем, мы сразу же наталкиваемся на непреодолимые препятствия. Например, когда саддукеи, спрашивая Христа, рассказали о женщине, имевшей семь мужей. Так как они уловляли Его, то Он и ответил на их вопрос: заблуждаетесь, не зная Писания, в Царствии Небесном не женятся и не выходят замуж, но пребывают, как Ангелы небесные. Этот ответ достаточен для улавливающих Его, но недостаточный, если мы подумаем: что же такое индивидуальность, или личность, которая воскресает и сохраняется? Ведь брак — не только физическое сожительство, но и духовное, тогда для нашего ограниченного ума возникает вопрос: чьей же духовной женой она будет после воскресения из мертвых? Более широкий вопрос: у меня единственное ноуменальное отношение. Может, у меня есть и другие ноуменальные отношения, но единственное — одно. А через десять лет у меня уже другое единственное ноуменальное отношение и, значит, тоже одно, исключительное. Уже от этого мутит, где же моя личность и ее единственность, единственность всякого личного отношения? Мутит оттого, что проходит, оттого, что я, Его образ и подобие, не тот же самый в различном, как Он. Для меня же «то же самое» — только пустота аналитического тожества.

Теперь вопросы неизбежные, но бесплодные: а как будет после воскресения из мертвых? Или вообще не будет единственного ноуменального отношения, но каждое будет как единственное? Но что это значит — я не понимаю, и как я останусь я без моего единственного ноуменального отношения, без его единственности? И как ты нашей единственной ноуменальной взаимности ноуменально относится к своему прежнему единственному ноуменальному отношению? Одно и то же я может принадлежать разным ноуменальным взаимностям, но как оно может принадлежать разным абсолютно единственным ноуменальным отношениям? У нас тяжела и омерзительна возможность изменения единственного ноуменального отношения. Мутит от «я забыл», Бог ничего не забывает. Еще мутит, когда во сне вдруг переносишься в то ноуменальное состояние, которого сейчас нет, когда вдруг единственным стало то ты, которое сейчас наяву не только не единственное, но вообще для меня не существует, а может быть, даже и неприятно. Здесь втройне мутит: оттого, что я (наяву) забыл то, что в свое время считал незабываемым; оттого, что я во сне вспомнил то, что забыл, и то, что мне сейчас не надо, вдруг стало нужным, как и тогда; и третье: теперь уже во сне я забыл то, что сейчас наяву кажется для меня незабываемым. Где же тожество или хотя бы единство моей личности? Когда все эти возможности и вопросы продумаешь не вообще, а конкретно, применительно к определенным личным событиям, людям и случаям, то мутит невыносимо. {Кажется, после чтения Сведенборга.}

И всё же у меня есть ощущение тожества моей личности во всех моих воспоминаниях. С детства я тот же. Я не так тот же, как Бог, Он не забывает, я забываю, это мой первородный грех, и всё же, подобно Ему, я тот же. Если это не иллюзия, то инвариант меня того же самого в постоянном прехождении, и что бы человек ни говорил, каждый непосредственно верит в свою тожественность — инвариантность в прехождении. От этого изменения и прехождения себя мутит, но моя инвариантность сотворена по Его образу и подобию. Эта инвариантность — не общее понятие, но именно самое индивидуальное, личное во мне, причем субстанциально личное. Всё другое, кроме, может, моего единственного ноуменального отношения, принадлежит мне, значит, уже не я, только принадлежит мне, я могу мысленно отделить его от себя, но моя неизменная в своей различности инвариантность неотделима от меня, это уже я, не я сам или само, но именно я.

Снова возвращаюсь к бессмертию. Формально, с точки зрения имманентной герменевтики, авторы Екклезиаста и Иова, может, и не верили в бессмертие. Но прежде чем утверждать это, надо определить бессмертие, найти его сущность, ядро или центр: я верю в абсолютную инвариантность своего я. Во-первых, я здесь не я сам, не общее понятие и не полюс интенциального отношения, но именно я — я, тожественный себе самому. Определить его я не могу, но непосредственно вижу и имею его: я есть я и по Его образу и подобию то же самое: всегда тот же я, тот же в противоречивости, различности и временном прехождении. Я вижу то же самое в себе не только в том же самом, но и в своей различности, в своем прехождении и забывании. Оттого меня и мутит, что я тот же самый и всё же забываю. Бог тоже не формальное аналитическое тожество и, значит, — тожество различного, но Он не изменяется и не преходит, а я изменяюсь и прехожу. В этом моя несущность, тварность и грех, вернее, только грех. Так что вера в мою абсолютную инвариантность, во-первых, есть непосредственное ощущение моей инвариантности, во-вторых, отрицательно: меня мутит именно потому, что я непосредственно знаю свою инвариантность, но в форме изменения и прехождения. Поэтому моя инвариантность, то есть тожественность, не единство или абстрактная форма моего я, но именно сущность, форма же — изменчивость, и от этого мутит: от изменчивости и прехождения тожественного.

Во-вторых, непосредственное ощущение моей инвариантности абсолютно и исключает время и временность. Время только форма моего изменения, прехождения и воспоминания, сущность же, то есть тожественность, вневременна, и так как моя инвариантность, или тожественность, не абстрактное аналитическое тожество понятия, но некоторой реальности, то и вневременность моего тожества не абстрактная вневременность понятия, но вечность. Это и есть инвариант бессмертия — непосредственное ощущение бессмертия. Я не доказываю и не собираюсь доказывать бессмертие души, оно недоказуемо. Я только утверждаю: если инвариантность моей души не иллюзия, то инвариантность души предполагает ее бессмертие, инвариантность души и есть ее бессмертие. А это решает уже вера — иллюзорность или реальность инварианта бессмертия.

Возвращаюсь к Екклезиасту и Иову. Формально там трудно и, может, с большими натяжками можно найти веру в бессмертие, а экзистенциально есть, так как на языке того времени сказана абсолютная инвариантность, или тожественность, моего я, а это и есть инвариант бессмертия.

То значение, которое авторы Екклезиаста и Иова придают моему я, серьезность и абсолютность самого рассуждения о человеке, о его отношении к Богу и Бога к нему — это и есть абсолютная инвариантность моего я — инвариант бессмертия. В конце концов, и мы сейчас знаем о бессмертии не больше, чем авторы Екклезиаста и Иова.

17 марта. В абсолютной инвариантности моего я бессмертие заключено, может быть, не столько в инвариантности, сколько в ее абсолютности: моему изменению и прехождению, внешней оболочке противополагается неизменность моей сущности, ее неслучайность, причастность образу и подобию Божьему, а потому вечности и бессмертию. Это, во-первых, ощущение противоположения случайности и чуждой мне цели в природе — внутренней телеологичности моего я и, во-вторых, непосредственное ощущение причастности к другой жизни, абсолютной. Тогда инвариантность реализует мою абсолютность, реализует в моем ощущении — субъективная реализация; абсолютная реализация — вера в реальность абсолютной инвариантности моего я.

18 марта. Бог на меня смотрит, ни на мгновение не выпускает меня из поля Своего зрения, всё время на мне Его взгляд. Это и есть бессмертие, инвариант бессмертия: Его взгляд на меня и на мне. Не только книга Иова, но и Екклезиаста проникнута этой верой — Его взглядом.

19 марта. Каждый бессознательно верит в инвариантность своего я, но эта наивная вера не доказывает еще ни бессмертия души, ни инвариантности я, потому что, во-первых, тожественность вспоминаемых я с нынешним я и само это ощущение тожественности моего я в прошлом, как я вспоминаю его сейчас, может быть иллюзией; и во-вторых, само это ощущение имманентно и феноменально, это не абсолютная, только относительная инвариантность. Но вера в абсолютную инвариантность моего я есть ощущение взгляда Божьего на мне. Эта вера может быть тоже наивной, но всегда превосходит границы имманентного: взгляд Божий на мне. И та, и эта вера — чувство-ощущение, но та — чувство-ощущение субъективное, а эта субъективно-абсолютное.

Реализация сейчас: 1. Интенсивного не-я — своего мира не сейчас. 2. Своей абсолютной инвариантности. 3. Экстенсивного не-я — мира другого. Это реализация верой: сейчас взгляд Божий на моем мире не сейчас, сейчас взгляд Божий на мне сейчас, сейчас взгляд Божий на твоем мире. Выводится же только возможность моего мира не сейчас, моей души, твоего мира. Так как выводится, то только во мне. А взгляд Божий реализует, и если во мне, то через веру.

24 марта. «К суду я не готов, и смерть меня страшит».

К суду я не готов. Может ли кто сказать: готов? Только святой. Но «смерть меня страшит» я уже не могу сказать так категорически. Если отбросить всё эмпирическое — физическая боль, а главное — Л. и М., то, во-первых, останется: страх Божий. Этого нельзя забывать, пока живу — есть надежда, а когда придет последний вздох — не знаю, что будет. Во-вторых, бесперспективность настоящего поглотила всю прелесть свободного выбора, не осталось ничего, что бы я пожалел при последнем вздохе, это было бы только освобождением от тяжести бытия — возможности свободного выбора — и еще надежда встретиться лицом к лицу с нею и с Ним.

Войди в радость Господина твоего.

И снова те же вопросы: хорошо ли — с нею и с Ним? Но если без нее, буду ли я — я или только — я вообще? Но на что Тебе я вообще?

Помоги, Господи, разреши мое недоумение, дай знак Фомы, введи меня в Твою Радость.

Но Ты уже ввел меня в Твою Радость, с утра и еще до того, как я просил, я всё время радуюсь в Твоей Радости и Твоей Радостью.

Я жил как в пустоте, все предметы, люди — вне меня, между мною и ими, мною и жизнью, мною и миром — пустота, это — дистанция, и наибольшая, между мною и Тобой. А сейчас дистанция исчезла, пустоты нет, всё заполнено Тобою, и я в Твоей Радости.

Кругом меня Бог, и это «кругом» — во мне. Вернее, то, что кругом меня, — Ты — вошло в меня и вобрало меня в себя. Кругом меня Бог.

Я отрицаюсь, и это стало как-то помимо меня с утра, как я встал, а я не видел, это всегда, а я не вижу. Я ничего не отрицаю, ничего не делаю, Радость сама пришла, не от меня, я только радуюсь в Твоей Радости.

Кругом меня Бог. Кругом меня — Ты.

26 марта. Алеша Карамазов целовал землю. Это состояние может быть пантеистическое. Но Радость, которая была у меня два раза, — Сам Бог, Его Радость. Пантеистическое состояние может быть и без Бога, но Радость — Его Радость и не может быть без Него. Может, и «звездное небо над нами» только тогда не будет пантеистическим состоянием, когда возвышает над миром, станет наглядным, образным путем к Богу. Пантеистическое состояние всё же Naturreligion. Звездное небо над нами может стать путем к возвышению над сотворенным — к Творцу, само же по себе это состояние — благоговение перед творением, станет же религиозным, если направится от творения к Творцу. Нравственное и ноуменальное отношение к человеку может быть одновременно и благоговением перед Творцом:

а. Деятельная любовь к человеку открывает Бога.

б. Некоторая ноуменальная система отношений к человеку, особенно если он болен и страдает, открывает активному, а в конце концов и пассивному участнику системы Бога. Очевидно, я здесь имею в виду мое отношение к маме и «а» можно назвать содержанием (Л1), а «б» — формой (Л2). Потому что Бог — любовь. Состояние «а» — скорее, созерцание, состояние, а «б» — скорее, деятельность, но оба — деятельная любовь и как деятельность.

31 марта. Эта тетрадь нужна мне сейчас, чтобы освобождаться от пустоты, заполняющей меня, как вчера и позавчера. Само по себе то, что было вчера и позавчера, не пустота и не плохое, но отвлекает меня. Тогда она очищает мою мысль, дает мне чистую мысль в страхе Божием, огненным мечом ведет к Тебе. Вразуми меня, Господи, дай знак Фомы, чтобы всегда была чистая мысль, дай знак Фомы, огненный меч, направляющий к Тебе.

15 апреля. Всё освящено Тобою, и это, но мне ни этого, ничего не надо, всё есть. Бог.

Я удивлен, изумлен, переполнен Тобою.

Я вошел в Радость Господина моего.

Снова Ты дал мне Свою Радость, как удержать Ее.

Молился, и Ты дал, еще раз молился, и еще раз дал.

Господи, благословенно Имя Твое.

Я внимаю Тишине, и Тишина переполняет меня Радостью, переливается через край. Я повторяю за Тобой: хорошо.

16 апреля. Я не сохранил Радости, но какой-то оттенок или тень Ее была и вчера вечером, и сегодня утром. Какое-то удивление, изумление к Его Тишине или Полноте осталось и сейчас, хотя и далеко не такое сильное, как вчера, какое-то отражение вчерашней Радости. Я не знаю, как это сказать, может, Он примирил меня с Собою, может, благословил, как Иакова, боровшегося с Ним. И еще, как и в прошлый раз, — автоматизм записывания: я не всегда сознавал, что пишу.

Началось это на кладбище, но слезный дар пришел в церкви, куда я зашел после кладбища, а изумление раньше. Всё началось на ее могиле после первой молитвы. Там, у нее, я молюсь лучше.

В 1934 г. и позже, до войны, перед 17 августа делалось тяжелее, а 17 августа после возвращения с мамой домой становилось легче, потому что была мама и был дом. А сейчас есть Лида, но дома нет, нет порядка и центра жизни. И хотя я на кладбище, у нее, молюсь лучше, облегчение если и бывает, то только от молитвы, а возвращение домой не облегчает, потому что у меня уже и нет моего дома, остался только Его дом. И вчера было хорошо не потому, что вернулся домой, а потому, что там меня посетила Твоя Радость и оставалась со мною и дома.

И сейчас еще изумление, и внимание, и примирение не омрачается ее отсутствием, как будто она со мною.

2 мая. Сколько пустого и ненужного в человеке, то есть во мне. То, что мне совсем не нужно, какая-то чушь еще волнует и закрывает нужное. И снова нет чистой мысли. Какая-то пелена передо мною, завеса. И снова не могу удержать мою Радость.

Два вопроса:

1. Я был нужен маме, именно я, и никто другой не мог заменить меня. Это было спасением для меня, спасением от пустой мысли, она очищала меня. Хотя и тогда бывали пустые мысли, и сейчас я расплачиваюсь за них. Но у меня был стержень жизни, лестница Иакова, а сейчас нет. Я нужен Л., но ничего сделать ей не могу, потому что и не я ей нужен или я, но не тот я, который я есть. Кому я нужен и кто мне нужен? Тогда надо уйти в пустыню или хотя бы в монастырь. Но в монастырь я не могу уйти, во-первых, из-за Л., а во-вторых, из-за «хотя бы». Монастырь не дом отдыха и не санаторий, хотя бы и душевный, а в духовном смысле не знаю, имею ли право пойти туда. Значит, пока остается что-то среднее: бессмысленное существование между жизнью, которой уже нет, и житием, которого еще нет.

2. То, о чем я писал 30 лет тому назад: «Чем я противен», особенно в Добавлении. Если исключить всякое самолюбие и суетное временное облегчение от встреч с некоторыми людьми, то остается не только теоретический, но и нравственно практический вопрос: что отталкивает людей от меня? Я бы хотел понять это, мне нужно это не только теоретически, но и практически. Мама сказала раз: какие мы скучные. Когда Ст[ерлигов] был у меня днем в последний раз, он хотел говорить об этой моей неприятной сущности. Но, боясь обидеть меня, обидел. Вначале я обиделся и стал оправдываться; хотя и нельзя было понять, что он хотел сказать, но почти сразу же я понял, что мое оправдывание глупее и хуже, чем его обвинение, потому что хотя формально он, может, и не прав, но по существу прав, и я сказал, как Иов: беру назад свои слова, отрицаюсь и раскаиваюсь. Но и он не понял меня, поэтому и сказал прощаясь: вы ничего не поняли. Таким образом, мы оба ничего не поняли: я — того, что он говорил, он же не понял, что я именно и хочу услышать о себе самое нехорошее, и чтобы это было сказано без боязни обидеть меня, именно это мне и надо.

Вопрос в том, почему я никому не могу помочь, хотя и никому не отказываю, искренно не отказываю и искренно доброжелателен. Но несмотря на доброжелательность, добра не оказываю.

4 мая. Есть трансцендентальный характер или трансцендент[альная] природа человека: материальный, душевный, духовный человек. То, что кажется изменением природы, — не изменение, а раскрытие природы: обращение.

Есть по природе субстанциально утверждающие себя: пусть будет по моей воле. Это — духовно-антидуховные, интеллектуально-волевые, слуги антихриста. Духовное зло — злые духи, павшие ангелы. Люди, вдохновляемые злыми духами, добровольно принявшие их, не материальные. Они утверждают и любят не свои прихоти, не себя эмпирического — себя эмпирического они могут и ненавидеть, — но свое в себе: пусть буду я, я сам. Они никогда не бывают нищими духа, потому что полны собою, своим своеволием и постоянно едят себя, то есть уже при жизни в аду. Это первое зло — субстанциальное. Второе зло — то же, что и первое, но акциденциальное: себялюбие принадлежит к сущности человека, но человек может противиться ему, не принимать его добровольно и сознательно. Даже духовный человек не может полностью исключить из себя самолюбие или себялюбие, может, даже святой не всегда способен на это. Третье зло в человеке — материальное: угождение своим прихотям, оно может быть и у духовного, но не у святого. Четвертое зло — одержимость бесами помимо воли человека, и она может быть и у духовного, и скорее у духовного, чем у материального.

Первое зло: человек добровольно принял в себя зло, это духовно-антидуховный.

Второе зло: человек не отожествился с бесом, но не устоял по слабости и может освободиться от беса.

Третье зло: ясно.

Четвертое зло: а) дьявол попутал — или это второе зло?

б) одержимость бесами — чаще, кажется, у духовных. У антидуховных — сознательное приятие зла, активное слияние с ним, фанатизм зла. Полная вина. У духовных же — пассивная невозможность противодействовать злу — бесу, овладевшему человеком помимо его воли. Когда это наступает, когда бес приближается, бывает, что человек это видит, и боится его, и всеми силами противодействует ему, но бессилен, парализован в своих действиях. Какой-то таинственный паралич сердца, то есть духовного начала в человеке, и сам одержимый освобождается от вины, невиновен.

Когда это начиналось у мамы — раз, я ясно помню, как это было, — мама просила меня: я не хочу кричать, сделай, чтобы я не кричала, прошу тебя, пожалуйста. И это было не раз. Но когда бес овладевает человеком, он уже ничего не может сделать сам, уже не он, а бес в нем действует. А я, окаянный, ничего не понимал, давал снотворные, был нетерпелив, сердился, верил мудрости возвышавшихся над нею. И что еще хуже, что еще усугубляет мое окаянство, что я не вполне верил этой мудрости века сего, и понимал, что это бес, и не делал того, что надо было: от снотворных мама засыпала иногда даже на 12 часов, но часто после этого бес с еще большей силой овладевал мамой после просыпания. Бес сном не изгоняется, только случайно.

Когда бес соблазняет меня, а я подчиняюсь ему — это моя вина. Но в одержимости бес вселяется в человека помимо его воли и против его воли и мучает его, а человек безволен. Об этой одержимости рассказывает Евангелие, таких одержимых исцелял Христос. Из Марии Магдалины Христос выгнал семь бесов, и она была преданна Ему не меньше, чем апостолы, а может, и больше: не оставила Его и на кресте.

Воспитанность, добродушие, чувствительность, филантропичность, альтруизм — всё это естественное, но с религиозной точки зрения само по себе ничего не стоит. И есть духовная любовь и мудрость — это по благодати. И так же, как при одержимости меня самого уже нет, бес помимо, даже против моей воли занял мое место, так и в духовной любви и мудрости человек отказывается от себя, но добровольно, и не он говорит и действует, но Бог в нем.

Ты знаешь, Господи, что я думал, когда писал это, знаешь мою вину, знаешь мои мысли и о чем прошу Тебя всегда и сейчас так же.

9 мая. В 34 г. у меня тоже было сознание непоправимой ошибки, но мой грех, мое окаянство было не настолько велико, бесконечно велико, как сейчас. К тому же я был вдвое моложе и оставался стержень и порядок жизни. А сейчас его нет, и я исчерпал всю свою любовь, то есть в ней. Должно быть, это нехорошо и бедность моей любви, но что делать сейчас — не знаю.

11 мая. Иногда я прошу Бога помочь мне, чаще же ни о чем не прошу или о маме: чтобы ей было хорошо, а мне плохо. А о себе — чтобы Он казнил меня. Но я не понимаю, как можно просить Его ради себя, чтобы Он простил меня, даже «христианской кончины живота» — то есть только о себе. Ведь это так естественно, что я хочу быть с Ним и даже в аду любил бы Его.

Я не понимаю молитвы о своем спасении: во-первых, я достоин казни, во-вторых, Его Сын Своей кровью искупил мой грех, если я верю в Него, если это деятельная, живая вера. Я прошу, чтобы Он дал мне эту веру, всегда прошу, а осуждение или прощение получу по вере.

Просить же для себя, мне кажется, во-первых, суетно и эгоистично и, во-вторых, нехорошо: как будто прошу, как у человека, протекции, чтобы устроил меня и без веры. Я должен просить не о прощении, а о казни — это и есть покаяние. И еще о вере.

Я прошу, чтобы Он смирил мой дух и сокрушил мое сердце, но просьба о прощении — не есть ли сомнение в бесконечности Его любви? И еще, в конце концов, может, и себялюбие: как грешница, ухватившись за свою луковицу, отгоняю других, в крайнем случае забываю о них и говорю: моя луковка. «Блажен муж, который на содевание спасения и преспеяние всех взирает как на свое собственное» (Нил Синайский).

Господи, Боже, Ты всё знаешь и знаешь, что мне сейчас нехорошо, потому что я не могу рассказать, что было и как это было, маме, и ты знаешь, Господи, что я не знаю, грех ли это или нет, не то, что было, а моя печаль, и знаешь, почему грех или не грех, и знаешь, что я записал это для Тебя, чтобы всегда помнить Тебя. Да будет воля Твоя.

12 мая. Мне кажется, не вера без дел мертва, а, скорее, любовь без веры мертва. Любовь естественна, и также любовь к Богу. Она станет сверхъестественной, то есть благодатной, по вере, потому что только вера gratia gratis data. Закон Божий написан в сердцах людей, и также Он вложил в человека любовь к Себе. Но только вера освящает любовь, даже любовь к Богу. Вера не может быть мертвой, мертвая вера — не вера. А любовь может быть мертвой — без веры. Если есть вера, есть и любовь, она даже не плод веры, а другая сторона ее. Если за центр условно приму себя самого, то центростремительно вера — ε, так как gratia gratis data, а любовь — ι: мой ответ и благодарность Богу. Центробежно вера — ι: она уже во мне, как только Бог дал мне ее, а любовь — ε: как мой ответ Богу и людям — деятельная любовь.

Как естественное, любовь всегда со мною, и также к Богу. Поэтому мне и непонятны заботы о спасении своей души, спасение — быть с Ним, то есть любить Его и чтобы Он принял мою любовь. Но не любить Его я не могу, любовь не зависит от моей воли, просто или любишь, или не любишь. Если же люблю и верю в Его любовь, то как я могу просить Его о спасении моей души? Не маловерие ли это? И еще: чтобы не потерять свою душу, ее надо возненавидеть. Тогда о чем просить? В заботах о своей душе часто есть расчет, иногда бессознательный. Затем, материализация Царствия Небесного — Его обители и психологизм: я прошу, чтобы мне было хорошо. Но разве я знаю, что мне хорошо? Из трех: вера, надежда, любовь — апостол Павел говорит: важнее всех любовь. Но разве он говорит о естественной любви? Нет, о любви, освященной верой. Но просить этой любви, кажется, нехорошо и бессмысленно. Апостол Павел говорит, что она останется и тогда, когда мы увидим не гадательно и не через тусклое стекло, но лицом к лицу, и вера тогда станет непосредственным видением, а сейчас не всегда бывает такой. Любовь же, если освящена верой, и у нас уже явная и полное видение. Можно сказать, что любовь, освященная верой, это трансцендентное и одновременно уже полностью имманентное, а вера — трансцендентальное, a priori любви по благодати. Вера иногда ослабевает, иногда Бог как бы оставляет меня или {испытывает} искушает, как Авраама, чтобы я стал опытнее в вере, любовь же никогда не оставляет. Поэтому любовь — общий корень и природного, естественного, и сверхприродного, сверхъестественного, Божьего. Вера же — принцип только сверхприродного, Божьего, и без веры общее основание — любовь разделяется и остается только естественное. Поэтому одного только прошу у Тебя: укрепи меня в вере, дай непрерывную живую веру, непрерывное бодрствование и еще дай мне знак Фомы, и как жало в плоть, и как второй знак, и как ответ на мои недоумения, и как поддержку и подкрепление в вере.

Любовь — основание и реализация и царства природы, и царства Благодати, поэтому общий корень всего Божественного домостроительства от ветхого Адама до нового, и доныне, и навеки. Но без веры, не освященная верой, будет только корнем царства природы, и большей частью эта естественная любовь к некоторым есть безразличие, а часто и ненависть к другим. Но верой Бог благословляет и освящает естественную любовь, и тогда она не плод веры, но сама вера, явная, открывшаяся — моя благодарность Богу за Его дар мне.

Вера — дар, даром получаемый, любовь — благодарность за этот дар, и если вера живая или любовь деятельная, то неотделимо одно от другого. Но мертвая вера — суеверие, а не освященная верой любовь — не деятельная, а природная, даже если и сопровождается деятельной суетой: эгоизм личный, семейный, сословный, национальный, интернациональный или космополитический, в конце концов всё равно — гуманизм.

7 июня. Почему так редко видишь во сне то, что хочешь видеть, вернее так, как хочешь видеть, и видишь так, как не хочешь видеть, хотя бы думал об этом целый день и целые дни? Может, это инстинкт самосохранения — инстинкт моего тела смерти, защищающегося от меня, чтобы сон не стал для меня жизнью, а жизнь — нудным сном? Или наоборот: дух хочет, чтобы душа бодрствовала и не поддавалась наркотическому действию сна?

10 июня. Уже давно я сказал, что в жизни не чувствую себя как дома. Но оставался еще экстенсивно небольшой уголочек жизни, бесконечный интенсивно, — мама, где я чувствовал себя как дома. А теперь и дома не чувствую себя как дома. Но ведь так и должно быть для того, кто положил руку на плуг и не оглядывается назад, и чтобы негде было приклонить голову.

17 июня. Сон: мама опять больна, ей очень плохо. Опять не уберегли, думаю я, теперь в ее могиле будет два гроба.

24 июня. Если А, то В, если В, то С… И когда доходят до L, М, N, то бывает, что забывают о первом — А, ради которого строится вся система. Если так бывает в философии и особенно в теологии, то это мертвая система. И у меня сейчас так практически.

1 июля. Поздно вечером мне захотелось есть. Я пошел на кухню поискать чего-либо. Но, придя на кухню, подумал: вот гадина, есть захотел, и уже не хотелось есть.

10 августа. Кладбище. Господи, Господи. Да не усохнет душа моя, на что Тебе усохшая душа? И сейчас, Господи, бывает страшно, как и тогда, и я бегу от страшного. Дай мне силу не бежать от страшного, дай мне постоянное жало в плоть, чтобы всё время жало в плоть, чтобы всегда была та же боль, чтобы не усохла душа моя. И я верю, что не только Тебе, но и ей нужна моя неусохшая душа, чтобы всегда была и мысль, и память, и молитва о ней. Господи, Твоя вечная память не человеческая, и нет в Тебе разделения человеческого, и Твоя вечная память есть вечная жизнь — о чем Ты подумаешь, то и есть, и мне дай частицу Твоей вечной памяти, и я верю, это нужно и ей, и мне, чтобы не усохла душа моя, чтобы я не бежал от страшного, чтобы всегда был страх Божий. В этом Твое милосердие, этим я живу, да не усохнет душа моя.

12 августа. По-прежнему страшно, и виноват, кажется, я сам. Может, это своеволие и гордыня ума. Кьеркегор вышел из церкви, чтобы быть в ситуации одновременности с Христом, а я для этого же хотел бы совершить обратный путь: войти в церковь. Тогда, может быть, был бы покой, и я не терял бы Тебя, как сейчас. И был бы верный внешний критерий для моего мнения и ограничения его. А может, это снова только моя уловка, чтобы оглядываться назад. Оглядывание назад: курение, пустая мысль, чтение часто {ненужных мне} пустых книг, и всё это, чтобы не продумать до конца страшного, когда станет так страшно, что время остановится. Господи, пусть будет еще хуже, еще страшнее и помоги мне, дай знак Фомы.

Должна быть внутренняя пустыня.

15 августа. {Сон.} Я сидел на кровати рядом с мамой, обняв ее. Мы оба не знали еще, что случилось. Потом звонок — пришла дачная хозяйка узнать, поедем ли мы в этом году на дачу. Я сказал: не поедем, мама больна. И вдруг, как молния с неба: не больна, умерла.

27 августа. По слуху только я слышал о Тебе; ныне же око мое увидело Тебя. Поэтому я отрицаюсь и раскаиваюсь на прахе и пепле. — Когда око Иова увидело Бога? Когда он возроптал на Бога. А друзья его так и не увидели Бога, Бог осудил их и простил только за молитвы Иова. Иов пошел против Bestehendes, против принятого, установленного благочестия, он боролся с тем, что установил Бог, и тогда он увидел Бога. Как и Иаков, он боролся с Богом, тогда увидел Его и, увидев, смирился. Вчера утром я читал Иова, ночью понял свой грех. Уже больше 10 месяцев, как я потерял вкус к жизни, и удовольствие мне не удовольствие, и радость — не радость. Я почти умер для жизни и мира. Теперь я ищу причину моего умирания. Непосредственная причина, causa efficiens — мама. Но ведь сама causa efficiens вызвана Тобою, Ты убрал от меня маму, Ты — causa finalis. Да, верно, жизнь потеряла свой вкус для меня, потому что ее нет сейчас со мною. Если я и ропщу, то ведь не на то, что Ты убрал ее от меня, а на затмение, которое нашло на меня в октябре, которое Ты послал мне за мое окаянство, за мою бесконечную вину перед ней. Ради кого я почти умер для жизни? Не ради Тебя, потому что жизнь потеряла вкус для меня с тех пор, как ее не стало. Но в результате я приблизился к Тебе, потому что остался один. Поэтому я не нахожу греха в том, что не ради Тебя, а из-за нее я почти умер для жизни. Ты так направил, Твои пути неисповедимы. Как при жизни она вела меня к Тебе, так и сейчас, когда Ты взял ее к Себе, она по-прежнему ведет меня к Тебе, через нее огненным мечом Ты ведешь меня к Себе.

Я продолжаю искать свой грех. Отчаялся ли я, разуверился, потерял ли надежду? Да, отчаялся, разуверился, потерял надежду. В чем отчаялся, в чем разуверился? В том, что я сам, или какой-либо другой человек, или какое-либо событие в моей жизни сможет мне дать радость или хотя бы удовлетворение, которое сейчас же не омрачится горем, не перестанет быть радостью или удовлетворением. Да, я потерял надежду, я не надеюсь. На кого? На себя и на других людей. Но на Тебя я надеюсь, вся моя надежда на Тебя, только на Тебя. Значит, и не здесь мой грех.

Я задавал глупые вопросы, я противопоставлял ее Тебе, я говорил: вот слева стоит она, справа Христос, я пойду налево. Да, это глупо, но грех ли это? Было бы лучше, если бы я сказал: пойду направо? Не осудил бы Ты меня тогда, как осудил друзей Иова? Есть естественная любовь и есть ноуменальная. Естественная любовь может быть грешной, но не ноуменальная, ноуменальная всегда свята, и грех ее забыть или отказаться от нее, это всё равно что отказаться от Тебя. Я глупо выразился, создав дилемму, но ведь я только человек.

И всё же все эти вопросы — ропот. Я, горшок в руках горшечника, спорил с Тобой, противился Тебе, шел против Тебя. Но, идя против Тебя, не приближался ли тем самым к Тебе? Не приближал ли Ты всё время меня к Себе, именно тогда, когда я шел против Тебя? Тогда и это не грех: Ты восстановлял меня против Себя, чтобы я шел к Тебе, Ты отдалял меня, чтобы приблизить. Чтобы я любил Тебя всем сердцем своим, всей душою, всем разумением своим.

И всё же я виноват. Я глубоко чувствую свой грех, свое окаянство, вижу множество своих грехов — проявление коренного своего окаянства, а сам грех снова неясен, скрыт от меня. Помоги, Господи, чтобы я мог сказать так же чистосердечно и глубоко, как Иов: по слуху только я слышал о Тебе; ныне же око мое увидело Тебя. Поэтому я отрицаюсь и раскаиваюсь на прахе и пепле.

28 августа. Снова возвращаюсь к тому же самому. Может ли быть личное бессмертие без сохранения личной, ноуменальной любви к конечному ты? Может ли быть индивидуальность {личность} или самосознание без отношения к конечному ты? В вечной жизни может ли не быть самосознания, хотя бы и в неизвестной нам форме? Конечно, здесь можно предположить всё что угодно, можно рассуждать и так: у Адама была возможность вечной жизни без самосознания. Тогда Бог создал ему соответственного помощника и допустил падение Адама, чтобы он получил самосознание. Получив же самосознание, Адам уже не нуждается в соответственном помощнике, теперь у него один помощник — Бог. Но не будет ли это рассуждение слишком человеческим, причем эгоистически-человеческим? Не противоречит ли апостолу Иоанну: любите друг друга? Не противоречит ли и другим Евангелиям, и апостолу Павлу, и второй заповеди, на которой основаны Закон и Пророки? Не противоречит ли даже катег[орическому] императиву Канта в его лучшей формулировке: относиться к каждому человеку как к самоцели, а не как к средству? Если и мой соответственный помощник был только путем к Тебе, то не станет ли для меня только средством? И верно ли, что он только путь к Тебе, не был ли, скорее, он моим Ангелом-хранителем, огненным мечом, и сейчас направляющим меня к Тебе? И не были ли мы именно в нашей ноуменальной любви вместе в Тебе? И не есть ли вечная жизнь общение святых, то есть ноуменальное общение конечных ты в Твоем Царствии, в Святом Духе, в Тебе и с Тобою?

И еще: Иоанн Креститель и Сын Твой начали свою проповедь словами: Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное. Я грешник, бесконечно грешен и прежде всего перед Тобою. Но если я скажу: я грешен только перед Тобою, перед людьми не грешен, не будет ли это лицемерием и гордыней? И если я грешен перед Тобою, прежде всего перед Тобою, то не значит ли это, что я грешен и перед каждым моим ближним? Не в том смысле, что я грешен перед ближними моими, а потому и перед Тобою, это тоже верно, каждый мой грех перед ближним — грех перед Тобою, но главное — я грешен перед Тобою, а потому и перед моим ближним, и каждый мой грех, совершенный ближнему, грех перед Тобою. Но могу ли я исключить совсем или отдалить от Тебя мой грех перед ближним? Но тогда и покаяние прежде всего перед Тобою, но ведь и Ты простишь мне прегрешения мои, если и я прощу должникам моим. Но если есть должники у меня среди моих ближних, то неужели и я не являюсь должником моих ближних? В покаянии я переживаю свой личный грех не только перед Тобою, но и перед моими ближними, вернее, и перед Тобою, и в Тебе я каюсь перед моими ближними.

И также: каясь перед моими ближними, я каюсь и перед Тобою, и в Тебе, иначе это естественное, а не благодатное покаяние. И не есть ли это покаяние и мысль о моем грехе к ближнему, живому или умершему, когда это покаяние и мысль ноуменальные, экзистенциальные, — покаяние перед Тобою и мысль о Тебе? И обратно: могу ли я из мысли о Тебе исключить из Тебя общение святых? И еще: я виноват перед Тобою, прежде всего перед Тобою, бесконечно перед Тобою. Но не значит ли это, что в этой первой вине нераздельно скрыта и вторая — перед моим ближним? Ведь пока Ты не создал Адаму соответственного помощника, он был безгрешен. И еще: не легче ли смириться перед Тобою, чем перед своим ближним? И не есть ли покаяние и смирение только перед Тобою — скрытая гордыня? И не станет ли покаяние и смирение лицемерием без личного ощущения греха и вины, то есть ощущения вины перед определенным человеком? Может ли быть у конечного, сотворенного я личное ощущение греха и вины без ощущения греха и вины перед конечным же ты? Первый грех перед Тобою, но в этом первом и главном грехе и второй — перед ты, и без ощущения первого греха покаяние во втором — естественное, сентиментальное и безблагодатное, но без ощущения второго греха нет и ощущения первого, основного, это уже какое-то абстрактное, не индивидуальное покаяние, покаяние в своей глупости, но не в своем падении, низости и искажении Твоего образа и подобия. Ощущение ты и моего греха перед ты — индивидуализация моего покаяния перед Тобою. Но не покаявшись я не вступлю в Твое Царствие.

Я не знаю вечной жизни. Я только предчувствую ее, иногда касаюсь, иногда даже, так мне кажется, уже сейчас причастен ей, а чаще только ожидаю ее и еще чаще боюсь потерять ее, так как погряз в своем окаянстве, и надеюсь только на моего Искупителя, на Сына Твоего Единородного. Я не знаю, в каких формах она придет, я ничего не знаю о том, что будет, но я знаю, мне кажется, что я знаю, сейчас, если я забуду мое ноуменальное ты, если забуду жало в плоть, которое Ты мне дал, я потеряю и Тебя, я стану еще худшим грешником, фарисеем и лицемером.

Первый первородный грех — перед Тобою, но в нем же или от него второй — перед ближним, и это как второй знак — знак Фомы. Для Ангела он, может, и не нужен, достаточно и первого, а для падшего человека нужен. До падения — естественно-сверхъестественное. После падения добавляется к естественно-сверхъестественному — сверхъестественная благодать, к первому знаку — второй, к отношению к Богу — отношение к ближнему. Поэтому — вечная память о ближнем, когда он умер, и до смерти боль и жало в плоть.

Вчера я снова читал Исаака Сирианина. У него есть хорошие места, он сам хороший и старается всем помочь; и мне помог, и я благодарю его и Тебя, что Ты дал мне понять его. И всё же у меня есть некоторые возражения ему. Иногда, читая его, я забывал, что он христианин, так мог написать и Платон, и веддист или брахманист, и многие другие языческие мудрецы. Мне кажется, он слишком возвышает созерцание над покаянием, грех часто понимает не как мое полное падение, но, скорее, как глупость, или незнание, или плотский соблазн. Такое возвышение созерцания над покаянием не поведет ли к гордыне? Конечно, и он предостерегает от гордыни, и иногда очень хорошо, говорит и о благодати, и о том, что созерцание дает мне только Бог, но всё же мне дает. Он часто предупреждает, чтобы я не гордился тем, что Бог дал мне созерцание Себя, но без постоянного ощущения своего греха не проскользнет ли всё же незаметно гордыня? Он добр, может, даже слишком добр — апостол Павел умел быть не только добрым, но и суровым, — и всё же Исаак ставит созерцание выше любви.

Недавно я читал статью Бультмана о Павле. Сирианин, может, и преувеличивает значение созерцания, может, в чем и ошибается, но у него живая вера и добро, а у Бультмана больше ум и всё же не полный. Прочитав Бультмана, я больше благодарен апостолу Павлу, чем Бультману, потому что он вряд ли и думал обо мне или о каком-либо другом грешнике, когда писал об апостоле Павле. А Исаак Сирианин, когда писал, думал и обо мне, и я всё время благодарю его и Тебя, что Ты мне помог. Помоги, Господи.

Мф. 25:45. …Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: поелико вы не сделали сего одному из сих меньших, то не сделали Мне. Не скажет ли Он также: Я умер, и вы забыли Меня, потому что забыли одного из меньших Моих, когда он умер. Бог никогда, ничего и никого не забывает.

1 сентября. Господи, вот я жил, и сейчас еще как будто бы живу, и сколько было, сколько было лишних, ненужных встреч, и ненужных связей, и ненужных событий, и ненужных действий с моей стороны, кроме нескольких ноуменальных связей и прежде всего моей единственной ноуменальной любви. И всю жизнь сколько неудобств физических и духовных, которых я мог избежать, и почти всегда я не чувствовал себя в жизни как дома, кроме как с мамой, а сейчас и этого нет, и негде приклонить голову. И несмотря на всю мою глупость, на всю чушь моей жизни, я чувствую всё время и всегда чувствовал Твое руководство. И это страх Божий, Твой страх, всегда я перед Тобою, Господи, всегда Ты руководишь мною, несмотря на мою жестоковыйность, на упорство, с которым я противостою Тебе, прости меня, Господи, прости мое окаянство, дай силу жить, дай силу веры, трудно мне очень сейчас, помоги мне, Господи.

8 сентября. Иногда, слишком часто и уже давно, я ощущаю себя как какое-то нулевое состояние, как 0 между — ∞ вечного осуждения и + ∞ вечной жизни, и этот 0 есть тоже, может быть, одна из форм — ∞: горе вам, что вы не горячие и не холодные, а теплые. Раз я написал: я мучаюсь оттого, что не мучаюсь, и это еще сильнее, чем простое мучение, — тоска по Царствию Небесному, а сейчас тем более.

Необходимо ли включает в себя живая вера в Бога и в искупительную жертву Христа также и веру в мою призванность, а не только званность? Можно ли отделить веру в Христа и Его бесконечную любовь и в то, что Он сказал «дабы всякий верующий в Него не погиб, а имел жизнь вечную», — от веры, что и меня Он принял от века в жизнь вечную?

Верую, Господи, помоги моему неверию.

9 сентября. Уже очень давно у меня бывают состояния сомнения относительно себя самого, своей отверженности: мне кажется, что именно мне дано что-то знать, чего не знают другие, дано знание какого-то блага, но вкусить его мне не дано. Не то чтобы я знал его рассудочно, оно открывалось мне непосредственно, и нередко я и вкушал его, и Ты был со мною, и всё же мне казалось, что полного вкушения — вечной жизни — я не удостоен. Это не связано с моей греховностью или окаянством, или, скорее, это и есть моя греховность и мое окаянство, моя пустота. И в то же время непосредственно в этом я не виноват, это не зависит от меня: кто-то должен сообщить, но сообщивший уже непричастен к тому, что сообщит. Мне казалось — в этом вся моя философия, — что я больше или лучше других понял Благую весть о Царствии Небесном, но именно это понимание помимо моей воли изгнало меня из Царствия Небесного. Не вообще это понимание изгоняет из Царствия Небесного, наоборот, оно приводит, но тот, кто первый поймет и сообщит, тот потеряет реальную связь с Ним — вкушение, причастие, — а других приведет к Нему. Первый понявший глубже Благую весть извержен, может, это греховность древа познания, но извержение или отвержение относится только к первому, кто поймет; потому что само это понимание — благо, так как понимание Благой вести. Первый понявший — жертва. Это ощущение отверженности или изверженности было у меня чуть ли не с детства, и несмотря на то, что до войны у меня были дружеские ноуменальные отношения, какие редко у кого бывают, но и с ними — Л., В., X., О. — у меня бывали иногда ощущения отделенности и от них. Вот это ощущение отделенности, неоткрытости другим, несмотря на глубочайшее желание открыться (добавление к «Чем я противен»), непричастности к «общению святых», и есть моя практическая отверженность — следствие онтологической отверженности. Может, для того чтобы увидеть, надо быть не только внутри, но и вне, и я чаще и больше вне. А может, это просто гордыня. И единственное мое утешение — моя ноуменальная любовь к маме. Здесь я был не вне, а внутри, и Ты был между нами и с нами. Помоги мне, Господи, сейчас очень трудно мне без нее, совсем я отвержен, помоги, Господи.

Это бедность моей любви. В моей единственной ноуменальной любви через нее Ты заполнял Собою мою пустоту и нищету. Заполни Собою, Господи, сейчас мою пустоту, сейчас, когда я потерял возможность прежней деятельной любви, а для новой уже нет сил, в той я истощил всю свою любовь. Я знаю, это грех, это бедность моей любви, прости меня, Господи, заполни Собою мою пустоту.

10 сентября. Причина, или корень, моей отверженности в том, что я думаю. Вот у меня какое-то состояние. Я не могу долго оставаться в нем, потому что начинаю его исследовать-обдумывать. Тогда я уже не в нем, а вне его, и его уже нет. В результате исследования (например, Л, Р, П, Т), мне кажется, нет погрешности, кроме разве небольшой; может, я не так подхожу к ним, может, в самом подходе есть некоторая нечистота или неглубина? Сказывается ли в результатах? Я не говорю уже о других моих грехах, я говорю только о корне моей отверженности. А корень в том, что я не могу остаться внутри и вкушать, потому что меня тянет увидеть извне и понять, и вот я вне. Но не к этому ли Ты и предназначил меня и избрал меня, и пристойно ли мне, горшку в руках горшечника, спорить с Тобою, на какие нужды Ты меня предназначил и изверг, чтобы я был больше вне, чем внутри? Я не оправдываюсь, я знаю свои грехи, свою окаянность, свою вину и перед нею, и перед Тобою, я говорю только о корне моей отверженности, о моем несчастье — о невозможности остаться внутри, о том, как я всё время извергаюсь вон, вовне, и от этого же невозможность мне открыться другим и Лиде, и в своем открывании я извергаюсь вовне открывания, кроме моей единственной ноуменальной любви, которую Ты дал мне. Но и там я недостаточно открылся, сколько ноуменального не сделал явным, и как каюсь сейчас.

Может, я и ошибаюсь, может, это извержение вон и есть мое окаянство, но не есть ли и это извержение вон — мое предназначение, не предназначил ли Ты меня к этому, ведь я не могу не думать и думаю о Тебе же, и уже не я, а Ты субъект моей мысли, а я извергнут вон. Я не оправдываюсь, я только ищу корень своей отверженности — извержения вон, и сейчас, когда я много раз в день, каждый день вспоминаю ее — с ней я был внутри, — я думаю, что мне делать, как оставаться внутри без нее и не быть изверженным вон. Помоги, Господи.

Кладбище. Я шел и думал, и не я думал, а думалось, и я был не вне, а внутри. Я был под Твоим руководством и в Твоем руководстве. И я видел, что это было всегда, от первых дней, как я помню. И еще я думал: как мудро Ты устроил. Предположим, можно было бы доказать: нет случая, всё — Твое Провидение. Но ведь доказательство Провидения детерминировало бы его: доказанное детерминировано. Но ведь и опровергнуть его тоже нельзя. Ты оставил мне абсолютную свободу увидеть Твое Провидение, Твое предопределение от века, абсолютную свободу принять его. Но, и не приняв Тебя, я принимаю Тебя: извергнутый вовне, в свободу выбора, я скован его необходимостью, раб греха, но Ты по-прежнему ведешь меня и извергаешь, чтобы вразумить и принять. Ведь свобода выбора — двойное рабство: рабство мотива и детерминизм формы выбора, тогда определено Тобою же — как будто бы свободно, по моим прихотям, на самом же деле Тобою против моей воли. Потому что в грехе моя воля — не принять Твое руководство, в грехе я иду против Тебя, свободно выбираю, Ты же, оставляя мне до времени верить в мою мнимую свободу выбора, руководишь мною по-Своему, а не по-моему, пока я не пойму свою ложь и уже абсолютно свободно буду исполнять Твою волю. Твоя воля станет моей.

И еще: когда я шел и был внутри и сейчас внутри, я видел и вижу, что Твое Провидение ведет к вечной жизни, что есть онтологическая экзистенциальная связь между Тобою как Сущим, Твоим Провидением и моим что, которое есть что как ничто, и вот эта онтологическая личная связь между Тобою и мною — Твоим творением по образу и подобию Твоему — и есть вечная жизнь. Сохрани меня, Господи, в Твоей Радости, Радости Господина моего, да будет воля Твоя.

11 сентября. И еще Твоя мудрость в том, что ей нельзя научиться от человеков, только Ты Сам можешь научить. Предположим, я скажу или пойму: да, что бы я ни делал, Ты делаешь, и моя свобода выбора — мнимая свобода, и если временно я и достигаю цели, которую сам себе ставлю, то ведь и это в лучшем случае не всегда и не так часто бывает, а в конце концов я всё равно умру, и до этого еще умрут мои близкие, и дело моих рук, которое я сам выполнял во имя мое, а не Твое, Ты всё равно разрушишь; если я пойму это сам, своим умом и сам, своим умом скажу: да, всё, что я сам делаю, напрасно, откажусь от свободы выбора, приму Твою волю, — если я сам решу это, всё равно я сам не буду знать, как отказаться от свободы выбора, без Тебя это всегда будет только свободным выбором отречения от свободного выбора, то есть снова свобода выбора, пока Ты не дашь мне свою благодать — gratia gratis data — благодать абсолютной свободы исполнять Твою волю.

7 октября. Кладбище. Я жил как в скорлупе, заключен в скорлупу. Я думал: это жизнь, но я натыкался на скорлупу, на стену, меня заключавшую, как слепой котенок тыкался я носом в стену. Кругом была тьма, я жил как в Шеоле. И внезапно скорлупа прорвалась, Ты прорвал ее, Господи, Ты со мною. Благословенно имя Твое Святое, благословен Ты, Господи.

Это стало сразу, ведь я и не думал ехать сегодня на кладбище и вдруг решил. Не я решил, решилось, Ты решил и вдруг посетил меня на кладбище, стал рядом со мною, взял меня в Себя, в Радость Твою, Радость Господина моего.

Господи, дай мне сохранить Твою Радость, сохрани меня в Твоей Радости, сам я не могу сохранить ее. Господи, очисти меня от моей скверны, освободи от окаянства, удержи в Своей Радости.

Сохрани меня в Твоей Радости, очисти от скверны, меня разъедающей.

Я думал: вот пустота, снова пустота, снова живу в пустоте, ничего не буду делать, ничего не буду думать, умру при жизни, буду как умерший, и Ты Сам посетил меня. Сам заполнил Собою пустоту мою. Благословенно имя Твое Святое, благословен Ты, Господи.

9 октября. Сны сегодня ночью.

Я с папой куда-то еду. Как нудно, думаю я, а потом ведь придется назад ехать, и уже как будто один еду… (Многоточия — забытый переход к другому сну.)

…Я возвращаюсь с мамой, и вдруг мы видим Мишу с Надей. Он уезжал, вернулся и пошел навстречу маме, мама обрадовалась, обнимает его…

…Мама куда-то ушла, в комнате я и Лида, потом мама вернулась. Мама мне: ты умер. Я: да. Я не знал еще, что случилось, но была такая же тяжесть, боль и жало в плоть, как и сейчас наяву — то же чувство, но без знания его причины, ведь я не знал, что мама умерла, и она же говорит мне то, что я сейчас чувствую и ощущаю.

…Три розы без стеблей: две из них полузавядшие, одна начинает вянуть. Я думаю: налью в ванну воды, пущу их плавать, может, еще оживут, хотя бы одна из них…

Утром я подумал, что три розы без стеблей — это папа, Надя и мама.

Внутренняя жизнь человека, и душевная, и интеллектуальная, и духовная, выражается с помощью знаков, которые что-либо обозначают; символичность, а не непосредственность языка, науки, философии, искусства, теологии. Формы выражения, то есть сами символы и их соединение — строй символики, — меняются, быстрее всего в искусстве, медленнее в науке и философии, так же и в теологии: сейчас о двух природах Христа, о Троице мы говорим иначе, чем в IV веке. Вера непосредственна, но выражение веры, например в молитве, тоже символично, если это не чисто мистическое созерцание или молитва без слов. Меняется ли строй символов веры, то есть наиболее непосредственная форма ее выражения? Или символы веры инвариантны? Если инвариантно отношение «я — ты» и символизация этого отношения, то так же и отношения «я — Ты» и «не я, но Ты». Может, единственное, что не меняется в жизни, — это два отношения: я — ты и я — Ты и еще третье: я — я через ты и Ты, то есть: я — ты — я и я — Ты — я. Символизация этих отношений наиболее непосредственная, то есть в самой глубине я: ноуменальная любовь и ноуменальная вера. Поэтому псалмы современны и сейчас.

10 октября. 7-го вечером, когда пришли Ст[ерлиговы], еще сохранялась Радость, и в начале разговора у меня было какое-то ощущение мирного согласия с тем, что говорил Ст[ерлигов], хотя я и не согласен был с его пониманием молитвы, или, скорее, соборности, и даже не пониманием, а отношением к ней. Я просто не мог возражать, не мог спорить, я всё принимал, всё хорошо. А потом суета, и не суета сама по себе — суета для меня, и я снова потерял свой мир — не Mip, а мир. Вернувшись домой 7-го, я подумал: это не экзальтация, это руководство, руководство прочно. Может, уже эта мысль была некоторым сомнением или извержением вовне, желанием не только быть внутри, но и видеть извне? А сейчас уже ничего не думаю, ничего не знаю, помоги, Господи.

11 октября. Воскресение ~ 13.X. 52 недели тому назад в воскресение у меня еще оставалась надежда, что чаша сия минует меня. Это была вялая надежда без веры, окаянное маловерие, затмение, Bеstehendes. Я жил в Bestehendеm, поэтому чаша не миновала меня. Последняя чашка чая. И даже когда она выпила эту чашку чая, я не понимал в своем окаянстве, что надо сделать сверхчеловеческое усилие, то есть сделать невозможное, что, может, еще не поздно — совершить невозможное. Я закоренел в своем окаянстве, в возможном. Возможное, Bestehendes поглотило меня, маловерие, то есть фальшивая вера, хуже безверия.

15 октября. Если я должен сораспяться Христу, то, во-первых, Страсти Господни и Евхаристия должны стать для меня личным и, во-вторых, снизу вверх: в себе самом я должен найти, увидеть и почувствовать свою рану и отожествить ее с раной, в которую Фома хотел вложить перст свой. Живая вера сразу и сверху вниз и снизу вверх: Страсти Господни — мои страсти, и в моих я нашел Страсти Господни. Поэтому эта неделя для меня страстная. Но если личное, самое личное останется вне веры, то вера мертвая. И снова те же вопросы: отвергнуть ли всё личное? И если отвергнуть, то останется ли живая, личная вера? Если же я что как ничто, и отвергнуть всякое конечное что, и индивидуально само отвержение, то не останется никакого интенциального отношения. Но разве вполне ноуменальное отношение, ноуменальная любовь интенциальна? И конечное ты — не предмет и не объект отношения, но именно ты, сотворенное Тобою по образу и подобию Твоему. Может, оно и возникает, и существует через Тебя и в Тебе или Ты через ноуменальное конечное ты определяешь и мое личное, ноуменальное отношение к Тебе?

Не отвергается всё личное, если оно переносится на Тебя, к Тебе не менее личное отношение, и не станет оно безличным, если будет только к Тебе. Но также: где двое или трое собраны во имя Твое, там будешь и Ты. Помоги мне, Господи, в эту мою Страстную неделю, дай знак Фомы.

16 октября. {Сон.} Мама лежит на столе, живая или нет, я не могу понять. Ее накрывают с головою простыней и еще серым холстом, который плотно подтыкают под нее. Если бы еще только простыней, думаю я, а так ведь может задохнуться. Холст движется — это мама глубоко вздохнула. Я не могу понять: если она умерла, то это не имеет значения, а если не умерла? Надо что-то сделать, что-то сказать, но я ничего не могу сказать, весь сосредоточился, упорно думаю. Уже просыпаясь, я понял: ничего не надо говорить, я сам разверну холст.

17 октября. С самого утра, а сейчас уже три часа дня, какое-то парение ума и мысли, мечтание. Мысли иногда хорошие, иногда нехорошие, но без всякого разбора и контроля, иногда умные, иногда глупые толпятся во мне, мешают думать, быть с Тобою. Как будто бы кому-то другому, а не мне всё равно чем заполнить мой ум, только бы заполнить, и он заполняет. Какое-то бесовское горение ума, и, хотя плохих мыслей, кажется, нет, а иногда неглупые, всё же они закрывают меня от себя и от Тебя. Как будто уже кончилась моя Страстная неделя. Пусть она не кончится до самой смерти, помоги, Господи.

Я говорил: я сам должен отвергнуть себя. Во-первых, в четвертом выборе через ноуменальное отношение к ты я отвергаю себя. Но кто этот я? Тожественен ли мне самому? Чистый я сам — полюс интенциального отношения, само начало интенциальности, но так же сам свободный выбор. Но не Ты ли между я и ты, тогда Ты даешь мне силу отвергнуть себя, принять Тебя. Всё же я отвергаю, хотя бы в простом приятии, в акте абсолютной свободы. В каком отношении я абсолютной свободы и я сам свободного выбора? И во-вторых. «Сам» пугает меня, ведь может быть отречение от себя самого и в свободном выборе невыбора. Тогда это снова выбор, только формальный, что еще хуже: в вычищенное помещение бес возвращается и приводит с собою семь злейших бесов. И последнее для человека бывает хуже, чем первое.

Кто же я — я, любящий маму, я, любящий Тебя? Для меня это один я, я с постоянным жалом в плоть, любящий Тебя. И я грешник, противящийся Тебе, жестоковыйный, окаянный, тот же, любящий Тебя. Но любовь к маме, верность ей — что это: моя жестоковыйность или именно вера Тебе и любовь к Тебе? Мой ответ и желание Ты знаешь, помоги, Господи.

18 октября. Пусть будет мне жало в плоть до самой смерти, пусть моя Страстная неделя не кончится до последних моих дней, и пусть Воскресением моей Страстной недели будет мой последний день и воскресение к жизни вечной, если Ты дашь мне ее. Но прежде: все ее прегрешения вольные и невольные, Ты знаешь, на мне, и пусть будет ей хорошо. И просвети Лиду, помоги ей, и также Мише, и также всем, и мне, окаянному, пусть сильнее будет жало в плоть, и пусть продолжается моя Страстная неделя до последнего дня. Укрепи меня, Господи, в боли и в вере, дай знак Фомы.

19 октября. Кладбище. Господи, Боже мой, всё принимаю, всё принимаю с радостью, и боль, и жало в плоть, и физические боли, всё хорошо. Господи, пусть будет и ей хорошо, дай ей место в Царствии Твоем, пусть она будет в Радости Твоей, как и я, Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, как Ты был всегда между мною и ею, вместе с нами, так будь и дальше. И продли мою Страстную неделю до последнего моего дня, до воскресения в Тебе, чтобы она и я были в Твоем Воскресении. И помоги Л., и М., и всем, и мне, окаянному, поддержи меня сейчас, когда у меня нет земной поддержки и мне не на кого надеяться, кроме как на Тебя. Господи, усиль мою веру, дай силу веры в боли, дай знак Фомы, сохрани меня в Радости Твоей, Радости Господина моего, помоги нам, Господи.

И за нее, Господи, прошу Тебя, и ее прегрешения вольные и невольные, Ты знаешь, Господи, на мне. И ей дай место в Царствии Твоем и примири их там. Помоги нам, Господи, дай силу Твою в боли и в вере.

20 октября. Есть два состояния: Р — это радость, переливающая через край, одна только радость и еще радость-страдание, радость и меч, пронзающий душу, рана, в которую я вкладываю перст мой, — Твоя и моя рана. В обоих случаях дистанция между мною и Богом сокращается до нуля, но в первом случае я, скорее, в Нем, а во втором — Он рядом со мною, и здесь отношение грешника к его Искупителю и Твое руководство. Я рассуждаю сейчас как бы извне, и всё же я внутри, в Твоем руководстве. Не извергни меня вон, Господи, сохрани меня в моей Страстной неделе, в радости-страдании.

20 октября. Бывает, что человек слицемерит, чтобы покрасоваться. А я в мыслях сделал наоборот, то есть слицемерил наоборот. Даже не я это сделал, сделалось, я не знаю как. И стало так нехорошо, как давно не было, никогда не было, и мне казалось, что я схожу с ума. И я сказал: оставил Ты меня, нет Тебя снова, совсем нет. И стало как чудо, Ты снова здесь со мною. Когда я вспоминаю, что было 10 минут тому назад, я не понимаю ни того, что было, ни того, что стало. Было так плохо, что хуже не могло уж быть, я подумал такое, что и повторять не хочу. Не я подумал, подумалось, бес шепнул, а я испугался, отчаялся, и стало совсем плохо. Потом просил помощи и получил, почти сразу получил. Это было чудо. Я очень испугался, когда мелькнула не моя мысль, не я подумал, а она сама пришла, и мне показалось, что я схожу с ума. Потому что сойти с ума — это то же, что потерять Бога, то есть когда Он оставит. Я просил помощи и получил. Это было чудо. Не оставь меня, Господи.

22 октября. Снова напишу, что было вчера. Было нехорошо, в особенности к вечеру. А полпервого я пошел на кухню, и вдруг мне пришла на ум не моя мысль. Не я подумал, а именно пришла не моя мысль, ничего подобного я никогда не думал. И я стал не я, не моя мысль вытеснила меня. Я страшно испугался, я не стал что как ничто, а просто ничто, ничто второе, само ничто, так как Бог меня оставил, совсем оставил, Бога не было. Я решил, что я схожу с ума, потому что, когда Бог совсем оставляет человека, он сходит с ума. Я подумал: больше ни слова не напишу, ничего не буду говорить, кроме самого необходимого, о настоящем не буду говорить, потому что я потерял его, его нет, ничего не осталось. И я стал молиться, уже ничего не зная, не понимая, в полном сокрушении. И почти сразу же стало как чудо, свершилось чудо: я ясно почувствовал, как Он снова стал рядом со мною и вынул из меня, убрал из моего ума не мою мысль. Да святится имя Твое, Господи, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как и на небе.

23 октября. Ночью, после того как Ты убрал не мою мысль, я думал, я просил: казни меня, и вот получил казнь; я говорил: я готов быть и отлученным от Тебя ради мамы, и вот отлучен. И это было так страшно, что казалось, я схожу с ума. Чего же я хочу, чего прошу? Казалось, получил просимое — самую большую казнь — и десяти минут не вытерпел, просил освободить меня от нее, и Ты освободил.

Ты оставлял меня за мое окаянство, когда же я начинал бояться, что Ты совсем оставил меня, Ты возвращался — Ты не хочешь смерти грешника. Но тогда было другое: я не боялся, что Ты совсем оставишь меня, но Ты совсем оставил меня, вера не от меня, непреодолима, дар Твой, и Ты убрал ее от меня, я перестал быть я, не моя мысль вытеснила меня. Потеряв Тебя, я потерял себя, в ужасе я стал просить маму, просить Сына Твоего Единородного помочь мне, и когда стал читать «Отче наш», еще не дошел, кажется, до третьей просьбы, как Ты явился и убрал не мою мысль.

Когда Ты совсем оставил меня, убрал свой дар, я стал молиться: значит, Ты не совсем оставил меня, не совсем убрал дар Свой? Потеряв веру, я стал молиться. Значит, я не верил, что потерял веру? Я боялся, что потерял веру, но оставалась надежда на Тебя? {Нет, никакой надежды не было, никакой веры. Была только вера, которая не верит, — в этом ее сила.} Значит, я всё же верил Тебе, верил, что нельзя потерять веру, хотя ее уже не было, верил против всякой очевидности, верил, что Ты вблизи сокрушенного сердцем и не уберешь совсем дар Твой? {Нет, и этого не было.} Я не верил, ничему не верил, и всё же верил.

Я потерял тогда всякую человеческую надежду, была полная безнадежность, полная безысходность, и тогда Ты пришел.

Когда Ты убрал от меня дар Твой, когда я потерял его на десять минут, меньше чем на десять минут, стало так, как будто я потерял себя, я перестал быть я. Но ведь я и должен, и хочу отречься от себя. Но здесь было не то. И я понял: я — я от Тебя, без Тебя я — не я, а я сам, и «я сам» вынести человеку невозможно. Отрекаюсь же от себя не я сам, а я, тожественный себе самому, я, который есть я, тожественный себе, я абсолютной свободы, тожественный я свободы выбора. Потому что совершает это не часть меня, а я в целом, и я абсолютной свободы есть я абсолютной свободы, тожественный я свободы выбора. И в этом тожестве я свободы выбора, то есть я сам, стало ничем, а я — уже в Тебе, я — что как ничто и Твоя воля уже моя воля. Без этого же отожествления не я, а я сам устраняю себя в выборе невыбора, и это формальное утверждение себя самого, а не устранение, не что как ничто, а второе ничто. Всё это я ощутил меньше чем за 10 минут: дар, который я имею от Тебя, — дар лица, то есть личности, потеря этого дара — бесовская безличность в не моей мысли, смрад греха в свободе выбора, в жизни, вернее в смерти без Тебя, в «я сам». Казни меня, Господи, казни еще больше, но дай силу веры, силу выдержать жизнь, не извергни меня совсем вон.

24 октября. Потеря блага еще больше убеждает в его ценности, если это не прихоть, а истинное благо, и я чувствую это уже второй год. Возвращение же утерянного хотя бы на 10 минут блага снова подтверждает его реальность. И хотя я и раньше, до не моей мысли, не сомневался, кажется, никогда в его реальности, сейчас я увидел как бы некоторую другую сторону реальности. Не только в чистой мысли, в боли и в бдении Ты со мной, но и когда оставляешь меня и казнишь, я еще чувствую Твою руку, поддерживающую и направляющую меня. Но когда мною овладела не моя мысль — что это было? Какое-то адское раздвоение: не моя мысль изгнала меня, кто же мучился и просил помощи? Казни меня, Господи, но не извергни меня совсем вон, вовне.

28 октября. Вина моя, грех мой перед Тобою. Но Ты даешь мне понять ее как вину перед другим человеком — моим ближним, тогда это вина перед моим ближним и покаяние — его и моя реализация в Тебе. Что Ты думаешь, то и есть, и понимание, которое Ты даешь, не только понимание, но бытие. В отношении я — Ты я — грех и каюсь перед Тобою, а Ты перенес мой грех, мою вину на отношение я — ты, тогда я виноват перед моим ближним, каюсь перед ним, виноват за всех. «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Это ноуменальное включение каждого в Твое домостроительство: я иду к Тебе принести Тебе свой дар, но Ты не принимаешь меня, пока я не принесу свой дар ближнему моему. Ты принимаешь меня через моего ближнего. Я иду к Тебе, но Ты не принимаешь меня, если я по дороге не захвачу с собой моего ближнего. Отношение я — Ты стало: (я — ты) — Ты или: Я — Ты — ты. Это элемент или атом Твоего домостроительства.

Я подумал это, вспомнив мамину ноуменальную боль — Лиду. Я вспомнил три маминых фразы: одну о Лиде… другую об отношении Лиды (и М.) к маме и третью — о моем отношении к Лиде, особенно в сравнении с моим отношением к маме. Здесь уже три отношения, три ноуменальных атома, потому что Ты был между мною и мамой, и они были объединены через мамину ноуменальную боль в ноуменальную единицу уже второго порядка, если атом — первого. Я реально ощутил сейчас это включение в Твою ноуменальную систему: я — Ты — мама — Ты — Лида — Ты, от Тебя через маму к Лиде и снова к Тебе и в Тебе. Помоги, Господи, не извергни меня вон.

30 октября. У меня сны наоборот: снится то, чего я не хочу видеть, вернее, так, как я не хочу видеть. И сегодня на мой главный вопрос мама отвечала отрицательно: из точки можно опустить только один перпендикуляр на прямую. Я возражал: из центра окружности можно опустить бесчисленное множество перпендикуляров на окружность — я имел в виду радиусы. А потом совсем чушь: какая-то женщина говорила, что во сне осуществилась ее детская мечта: люди научились сами хорошо устраивать свою жизнь, довольны и живут совсем без Бога. Я рассердился и спросил: а потом подыхают и сгнивают?

Помоги, Господи, не извергни меня вон, пошли знак Фомы.

14 декабря. Я чувствовал себя плохо и ночью думал: этой ночью я могу умереть, надо всё продумать. Во-первых, кажется, я могу с чистой совестью сказать: меня ничего не привлекает в этой жизни, я оставляю ее без сожаления, пресытился жизнью. Во-вторых, если же я еще не хочу умереть, то ради Лиды и также ради Миши, им будет очень тяжело и трудно без меня. В-третьих, боюсь ли я смерти? Естественный, то есть природный, страх смерти если и есть, то, кажется, небольшой, слишком пресытился жизнью. Затем, страх Божий — готов ли я к смерти? Этого я не знаю. В-четвертых, что меня ожидает? И прежде всего я подумал, прости меня, Господи, прости меня, Иисусе Христе, не о Тебе, а о маме — может, я ее встречу? Всякая хула простится, кроме хулы на Духа Святого. Солгать перед лицом смерти, перед Тобою, солгать Тебе — хула на Духа Святого. Поэтому я прямо и говорю Тебе, высказываю свой грех: это уже не глупые дилеммы, которые я придумывал, а непосредственное чувство: я прежде подумал о маме, а потом уже о Тебе — не грех ли это? Я подумал: если я умру, может быть, мне предстоит большая радость — встретиться с мамой. Но ведь тогда я уже не через тусклое стекло, а лицом к лицу встречусь с Тобою. И опять я стану оправдываться: но ведь она была и есть мой Ангел-хранитель, огненным мечом и сейчас ведущий к Тебе. Грех ли, что раньше я вспомнил ее, огненный меч, сразу же направивший меня к Тебе, или еще больший грех, что сейчас я оправдываюсь? Прости меня, Господи, прости меня, Иисусе Христе.

15 декабря. Когда я обращаюсь к Богу с нуждою ли, с покаянием, со страхом Божьим или с любовью, Он для меня Ты, моя помощь, мое прибежище, мое утешение, и нет никаких сомнений, никаких не моих мыслей. Но иногда мелькнет какое-то глупое человеческое измышление, когда подумаю о Нем по-человечески, вернее не по-человечески, а по-философски, но только на мгновение, и становится страшно, как бывало, когда появлялось оно. Это от лукавого. Избави меня от лукавого.

Философский соблазн — другое. Здесь же, скорее, противоположный ему соблазн — от здравого смысла, от мира сего. В этом соблазне лукавый является под видом совсем глупого и пошлого черта — сама пошлость. И вот тогда и становится страшно. Спасение от этого — псалмы и «Отче наш».

Это состояние бывает редко и мгновенно. И, кажется, в нем два момента, но разделить их трудно: одно — это tremendum, другое — формулировка пошлого черта, настолько пошлая, что даже и записать стыдно. Оба вместе можно сказать так: одиночество Бога, и это связано с тем же ощущением и страхом, которые бывали в состоянии космического провинциализма и точки, затерянной в бесконечном пространстве. Демонизм же и пошлое бесовство, может, в том, что бес, соблазняя меня, помимо моей воли вводил в меня мысль о природе Бога, причем такую глупую и пошлую, что я и понять не могу, откуда она у меня взялась. Бес хотя и хитер, но глуп и пошл. Вообще же мысли о природе Бога — демонизм и Naturreligion; правильное отношение к Нему — как к Ты, поэтому псалмы и спасают от бесовской пошлости.

Правильное отношение к Богу не теоретическое, а практическое, то есть в молитве.

16 декабря. «Мир перед Богом», имманентная, сотериологическая и откровенная Троица, когда я о Ней пишу, — теория? Да, но интендированная к практике. Я исследую там не природу Бога, а в конце концов мое отношение к Нему: в «Мире перед Богом» — мое отношение к Нему как к вечному и в то же время живому Богу, Богу — Творцу, в имманентной Троице — Божественный ритм в отличие от моего несовершенного ритма, в сотериологической и откровенной Троице — Его откровение мне в онтологическом и гносеологическом отношении. Он Сам — вне всякого отношения. Сам по Себе и в Себе. И всё же спускается ко мне. Тогда Он у меня, рядом со мною, во мне. Мое отношение к Нему — ноуменальное, то есть уже не отношение, а присутствие у Него и в Нем в Его присутствии у меня и во мне. То есть я у Него в его присутствии у меня.

28 декабря. Без борьбы с Богом, может, и нет настоящей, живой веры в Него — Иов. В двух отношениях: у меня есть моя радость и моя скорбь, и хорошо, если радость и скорбь о Боге, но бывает, и может часто, не о Боге и не в Боге. И если скорбь — меч, пронзивший мою душу, тот же, что пронзил душу Твоего Сына, и скорбь моя отожествилась с Его скорбью — это хорошо, но как часто они разделяются. Они разделяются, потому что я, положив руку на плуг, всё же оглядываюсь еще назад, вернее, я оглядываюсь еще назад, потому что люблю свою скорбь, как свою, Ты знаешь, о чем и о ком я говорю. Я иду к Тебе и одновременно бегу от Тебя к своему, к своей скорби, Ты тащишь меня к Себе, а я, как лошак несмысленный, противлюсь. Я люблю Тебя, и всеми силами стремлюсь к Тебе, и держусь за свое, упрямо держусь за свое и боюсь потерять его. Ты сокрушаешь мой дух и смиряешь мое сердце, и я с радостью принимаю и сокрушение, и смирение, но почему же Ты не разрешишь мое последнее сомнение — Ты знаешь, о чем, о чем говорю Тебе всё время, почему не успокоишь меня? Но без Тебя чтó я могу здесь сделать сам? Я не ропщу, что Ты убрал ее от меня, но я нахожу, так мне кажется, во всяком случае иногда, может часто, что есть какая-то несовместность в моей скорби о ней, любви к ней и любви к Тебе, и я стараюсь оправдаться. То, что я стараюсь оправдаться, это грех, даже сам грех, это я знаю. Но я не знаю, что грех — сама эта дилемма или то, что я придумал ее и задаю Тебе эти вопросы? Может, и нет этой дилеммы, может, я ее сам придумал — тогда мои вопросы грех. Но еще не сам грех, сам грех — что я хочу разрешить этот вопрос и, разрешая, оправдываюсь, то есть оправдываю себя. Но, оправдывая себя, тем самым, что оправдываю себя, в глубине души, почти бессознательно, борюсь с Тобою, обвиняю Тебя. Что же Ты молчишь, почему на этот самый главный для меня вопрос Ты не даешь ответа? Как ребенка, Ты иногда берешь меня к Себе, утешаешь, как ребенка, вводишь в Свою Радость, но ответа на главный вопрос не даешь. Или я должен сам решить его? Но ведь все попытки решить его уже сколько времени сводятся к самооправдыванию и борьбе с Тобою. Или Ты хочешь, чтобы я боролся с Тобою, и, идя к Тебе, убегал от Тебя, и, убегая, приближался к Тебе? Что же мне делать? Будешь ли Ты со мною без этого постоянного мерзкого самооправдывания, без борьбы с Тобою, пока Ты, Ты Сам не ответишь мне на этот вопрос?

Я, грешник окаянный, как Иаков, цепляюсь за Тебя, несмотря на все мои грехи, на самооправдывание и окаянство, несмотря на всю мою ложь, не отпускаю Тебя и говорю: не отпущу, пока не благословишь. Помоги мне, Господи, в моем борении с собою и с Тобой, дай силу веры, усиль веру, дай знак.

30 декабря. Помимо хорошего, у Исаака Сирианина есть, кажется, и не очень хорошее: 1. Три степени ведения, мне кажется, упрощенная и не очень глубокая популяризация отчасти индусской мистики, отчасти гностической, отчасти Филона (телесное, душевное, духовное). 2. Иногда слишком эвдемонистическая апология отшельничества. Неприятно оправдание молчальника, отказавшегося прийти попрощаться с умиравшим монахом. 3. Страх потерять полученное благо — чтобы не гордиться, уверенность в прочности приобретенного блага может повести к его потере. Это отчасти верно, но, во-первых, апостол Павел не боялся потерять полученное от Христа благо и был уверен, что не потеряет его, страх и неуверенность в этом случае были бы маловерием: он не мог не верить, если Христос явился к нему и призвал его, не мог не верить Христу. Во-вторых, я знаю этот страх, иногда же — уверенность. Страх этот или страх Божий, или от маловерия и малодушия, а уверенность бывает двух родов: уверенность, что Бог не может меня совсем оставить; и самоуверенность — тогда Бог оставляет меня. 4. И здесь я уже не знаю, недостаток ли это у Сирианина, и у него ли плохо или я плох, и потому вижу плохое там, где его нет. Мне кажется, что его поучения и советы напоминают советы какого-то психоаналитика или психиатра: чтó надо делать и как жить, чтобы иметь удовлетворение от жизни и чтобы была здоровая психика. У меня создалось такое впечатление или явилась такая нехорошая мысль, потому что мне кажется, что в его рассуждениях есть какой-то эгоистически-эвдемонистический оттенок. Если у него этого нет, а только мне кажется, то от нечистоты моего сердца: «Кто всех людей видит хорошими и кому никто не представляется нечистым и оскверненным, тот подлинно чист сердцем». Исаак Сирианин. Слово 21.