1 ноября. Савл стал Павлом однажды и бесповоротно. И всё же воспоминание о Савле стало жалом в плоть Павла, и его мучил ангел сатаны. Я же сколько раз на мгновение становился Павлом и снова возвращался к Савлу, как пес на блевотину свою. Сколько же у меня жал в плоти и сколько мучит меня ангел сатаны. И последнее жало: когда Бог хочет погубить, лишает разума. Как легкомыслен я был последнюю неделю до 16. Как будто затмение нашло, слабость, руки, ноги не поднимались, легкомыслие и слабость духа. Я жил как в тумане, я делал всё необходимое, всё что надо, а надо было собрать все силы, всё разумение, сосредоточиться в одной точке и сделать больше того, что надо было сделать. Знал же я, что в главном человек осуществляет неосуществимое, невозможное, но Бог лишил меня разума, или я сам, окаянный, не смог собрать себя и не осуществил неосуществимого. И теперь я уже не молюсь: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, но: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, казни меня.

Вот вопросы, которые я задаю себе.

Я точно знаю, если бы мне сказали: вот выбирай: или Бога нет, ты умрешь и сгниешь. Или Бог есть, но ты, окаянный, после смерти пойдешь в ад. Ад — это значит не видеть Бога. И всё же я выбрал бы второе. Во-первых, пока я не умер, я не могу жить, если Его нет. Во-вторых, пусть мука, но пусть Он есть. Теперь же: кого я больше люблю, маму или Бога? Я ответил: маму. И понял, что глупый вопрос и глупый ответ. То, что я люблю маму, то, может быть, и есть любовь к Богу. Ведь Бог не человек. Какой-то строй души, горе, постоянная мысль об одном — это и есть любовь к Богу. Не Бог — строй души, но любовь к Нему и вера — строй души. Теперь дальше, я спрашиваю себя снова: если бы Бог — там не взял к Себе маму и предоставил мне выбрать, куда идти — к Нему или от Него к маме, я опять выбрал бы: к маме, и «выбрал бы» значит «навеки выбрал». Во-первых, как бы она могла быть без меня, особенно если плохо, а во-вторых, и я хочу быть с ней. И снова, должно быть, глупый вопрос и глупый ответ. Он отделил ее от меня, и так как я знаю свою вину, свой грех, свое окаянство, то говорю: казни меня, казни еще больше. Но ведь Он не отдаляется от меня, как человек, и Его предопределение не человеческое принуждение, и моя свобода — не свобода выбора.

Но этим вопросы мои еще не кончаются. Я задаю последний страшный для меня вопрос: вот здесь слева стоит мама, справа Иисус Христос и говорит мне: иди ко Мне и предоставь мертвым погребать своих мертвецов. И снова я пойду к маме, а не к Нему. Должно быть, и здесь и вопрос, и ответ глупый. Вопрос здесь другой:

1. Личное отношение к Богу. И[исус] Х[ристос] — откровение Бога, Богочеловек, значит, и человек.

2. Единение с Богом и отречение от этого единения, хотя бы временное, ради человека. Но ведь так сделал и Сам Бог, пожертвовавший Своим Сыном, и Сам Сын, добровольно пошедший на эту жертву, на жертву быть оставленным Богом. Но что значит временное и не временное, то есть вечное, отречение от Бога? Если отрекся, то сейчас и сейчас навеки, сейчас вечно. Ведь не так: отрекусь, поживу, а потом вернусь. Если уж отрекся, то отрекся. И если Христос сказал: что Ты покинул Меня, то это было вечное отвержение, сейчас — вечно, хотя через три дня Он воскрес и сел одесную Отца. Он должен был испить чашу до конца, значит, быть полностью сейчас навеки отвергнутым. Здесь ι — ε1: интенсивно Он сейчас навеки отвергнут. Экстенсивно Он сейчас навеки отвергнут, сейчас навеки принят. Оба предложения должны быть несоединенными, но сказанные — уже соединены, тогда снова ι. Но как применить это ι, ε-различие для себя, как правильно спросить и ответить — я не знаю. Всё равно для меня остается страшный вопрос.

2 ноября. Неверно, что Бог предоставляет мне выбор. Бог предоставляет мне не выбор, тогда выбор уже детерминирован, но выбор или отречение от выбора. Слово «или» не имеет здесь обычного разделительного смысла, но просто: выбор-невыбор, и я не выбираю, но или выбираю, или не выбираю, и снова «или — или» — несовершенство мысли, пользующейся общими понятиями. Если я выбрал, то для меня снова есть выбор или отречение от выбора, если же отрекся, то есть только отречение: невыбор. Эта поправка к вчерашним вопросам не снимает их. Для меня самого вопрос всё равно остается: ведь не другой, а я сам отвергаю себя и не другой, а я сам остаюсь с мамой. Если и исправить псевдоактуальную форму вопроса, для меня самого всё равно остается некоторый иррациональный излишек или остаток: я сам. И я не знаю, как мне справиться с этим остатком, не знаю ни теоретически, ни практически.

Пусть будет воля Твоя, страшная воля.

Пусть будет воля Твоя, страшная воля.

5–12 ноября. Господи, дай знак, что она слышит меня, чтобы я знал, что она слышит меня, и она знала, что я знаю, что она слышит меня, — один тройной знак, как Ты — Один в трех Лицах. И еще, если можно, если можно, от нее знак, и чтобы она знала, что я услышал ее.

Верю, помоги моему неверию.

Я не прошу ни успокоения, ни забвения, ни уменьшения боли и не хочу этого, но только знак. Я знаю, что это много, но ведь для Тебя нет невозможного. Ради Твоего Сына дай знак, именем Твоего Сына Единородного, умершего за меня на кресте, прошу: дай знак.

13 ноября. Четвертая среда после той среды. Иногда бывает, что боль ослабевает: от усталости, когда думаю о настоящем, от слабости духа. Но я не хочу, чтобы она ослабела, пока не получу знака, это было бы хитростью природы, слабостью духа, кощунством. Этого и нет. Она снова возобновляется в пустых промежутках, при пустых разговорах, при встречах с людьми, а иногда просто так, как молния с неба.

14 ноября. Если есть личное бессмертие и там времени нет, то возникают вопросы, очень важные для меня, но ответа на них нет, потому что сам вопрос, форма его уже ложная. Сам вопрос, во всяком случае его форма, может быть от маловерия, но для меня это сейчас самые главные вопросы.

Если там времени нет, то сейчас там она уже со мною, хотя я здесь и для меня еще разделен с нею?

Или есть как бы два сейчас, и я в моем сейчас, и она в своем вечном сейчас разделена со мною, пока я не приду к ней, пока оба сейчас не отожествятся? Но что значит «пока»? Если не время, то что?

Если же я прошу знака, то, если и когда он будет мне дан, мое сейчас в знаке отожествится с вечным?

И снова: если она в вечном сейчас, то отделен ли от нее я, как она отделена от меня для меня? И то, что я сейчас мучаюсь, знает ли она, и мое мучение для нее — мучение?

Можно ли из определенного индивидуального отношения «я — мама, мама — я» исключить время, заменив различием двух сейчас так, чтобы это различие не стало снова временным? Мне кажется, можно; но без этого не сохранится индивидуальность.

В 1935 г. 17 августа я записал: выпал год жизни. А что я напишу через год? Ведь тогда была большая потеря — первое нарушение целостности семьи, но семья и порядок жизни остались. А теперь выпал порядок жизни и сама жизнь.

Последний раз уезжая в Детское и уже попрощавшись со мною, он вдруг сказал: ну давай еще раз поцелуемся. Но настоящего понимания с ним я достиг только в последнюю ночь, когда держал его руку, было ноуменальное понимание. С мамой же большее понимание началось с 1934-го, особенно же с 1950-го и всё возрастало — ноуменальное понимание. Поэтому выпал не только порядок жизни, но и сама жизнь.

В монастырь уходят не из стремления к единению с Богом, это можно и в миру, но от невыносимого отвращения к миру и к себе самому, оттого что до конца возненавидел свою жизнь и свою душу. И еще, если станет для тебя невыносимой и ненавистной твоя свобода выбора. Еще от ненависти к греху. Грех и я; и монастырь — спасение от соблазнов или спасение от себя самого.

21 ноября. У меня есть и всё время очень хорошее — мама. Не воспоминание о ней, а именно она сама. Это стало как-то вдруг, то есть вдруг я заметил, что нет острой боли, потому что она со мною. Я не знаю, как это понять или объяснить и что это, но до этого сегодня весь день и всю последнюю неделю было очень трудно, плохо и тяжело. И вдруг меня коснулась тихая радость — мама. {Вечером была Т. Записано после того, как Т. ушла.}

22 ноября. Утром проснулся и сразу же посмотрел: есть — мамино присутствие. И за этим — Его присутствие — тихое веяние ветерка.

Она была беззащитна, и все ее как бы бросили, тогда я полюбил ее еще сильнее и через любовь увидел то, что в ней есть, то — что она есть и чего бросившие ее и возвышавшиеся над ней не имели, и тогда снова полюбил ее еще сильнее. Теперь она под Твоей защитой и всё равно нуждается во мне, как и я в ней. Если в вечной жизни сохраняется индивидуальность, то ведь наша взаимная любовь была ее и моей индивидуальностью. Я не понимаю бессмертия души, индивидуального бессмертия. воскресения из мертвых, вечной жизни, вернее, я понимаю различия этих понятий, но не их сущности, и верю и не верю сразу, поэтому и прошу знака. Я знаю, нет другого блага, кроме Тебя, но, если индивидуальность в какой-то степени или как-то сохраняется, даже так: Ты — Лицо и мне дал лицо и мое земное благо — мама — через Тебя и в Тебе благо, и значит, вечное благо, поэтому и просил знака, и снова прошу, хотя и получил духовный. Ведь в моей любви к маме я сам отвергал себя, поэтому Ты был в моей любви. Ведь в этом моя индивидуальность, не я сам, но я сам, отвергающий себя самого. Сохраняется ли она и та любовь в совершенной и полной любви к Тебе? Если нет, то будет ли любовь к Тебе индивидуальной, то есть личной? Ведь если не я вообще, но именно я, может даже я сам, отвергающий себя самого, люблю Тебя, так ведь этот я — тот, который любит маму, и если эта любовь не сохранится вечно и не даст вечности своему объекту, то не стану ли я, любящий Тебя, каким-то общим я? На что Тебе такой я и такая любовь? Если же я люблю Тебя всей душою, всем сердцем, всем разумением своим, так ведь всё-таки «своим», а не общим. Поэтому снова прошу знак и верю, что теперь, когда Ты со мною и у меня в тихом веянии ветерка, Ты дашь мне его в среду — четверг — субботу.

Ты знаешь все мои мысли еще до того, как я подумаю, поэтому прости меня за то, что я подумал, и даже не знаю, подумал ли, или мне показалось, что я подумал.

Себе я не верю, а не Тебе.

Мне казалось уже, что Бог меня покинул совсем, и когда я сказал себе: Бог покинул меня совсем, Он явился и дал знак.

Острой боли уже сутки нет, и я испугался, как будто я сплю и не могу проснуться, и теперь прошу: дай острую боль, чтобы снова стало так страшно, что невозможно жить.

8 декабря. Мне снилось, во-первых, что я знаю, что мама умерла, и во-вторых, что я знаю, что мама поправляется и надо сделать усилие, чтобы она опять не умерла. Кажется, это снится каждый день, и сегодня я не знал, как выразить эту двойную мысль, когда во сне встретил В. В.[Стерлигова] и хотел ему сказать, что в этом году мы не поедем на дачу, так как, во-первых, мама умерла и, во-вторых, поправляется и, может, не умрет.

Смерть не умещается в мысли, и от этого боль.

Каждый человек для меня единственный, так как другого такого же нет. Его круг индивидуальности пересекается с моим, и нет двух одинаковых пересечений. Когда же общая часть пересекающихся кругов индивидуальностей ноуменально почти совпадает, то боль оттого, что смерть не умещается в мысли, настолько сильна, что парализует всякое намерение действовать. Поэтому мне нужна Твоя помощь и второй знак — знак Фомы. И снова прошу и каждый день прошу: дай второй знак.

Смерть не умещается в мысли. Даже смерть неблизкого человека вызывает ту же острую боль, но, если общая часть пересекающихся кругов небольшая, боль быстро забывается, мгновенная же ее сила, может, всегда та же. Бог сказал Моисею: Я Сущий. А человек не сущий, от этого боль и от этого же забывание, Бог ничего не забывает. Но свою боль я не могу забыть, так как я и есть эта боль, и эта боль ограничила меня, отделила от мира и от жизни. В этой боли я стал совсем один.

10 декабря. Желание получить знак — не признак неверия, но именно веры — экзистенциальный признак живой веры. Но разделение двух знаков — экзистенциальный признак недостаточной веры: верю, Господи, помоги моему неверию. Может, и Христос не считал достаточным один только первый знак — нужен ли был бы тогда Христос? Он требовал даже не объединения, а отожествления обоих знаков, тогда вера движет горами. Без первого знака вообще нет веры, без второго — вера не экзистенциальная, то есть не живая, а абстрактная, деистическая, их разделение и желание получить второй знак — тоска по живой вере, двигающей горами, их отожествление — вера, двигающая горами.

19 декабря. Я как человек, из которого вынули скелет. Он сразу размяк, осел, плюхнулся на землю и с трудом ползет. Был стержень жизни: от мамы и высоко до самого неба, до Бога. Еще полгода тому назад, ночью, я не спал и вдруг понял: но ведь я счастлив, счастье со мною, рядом, хотя кругом всё очень тяжело, просто я не замечал его. И счастье рядом с каждым человеком, просто его не видят, не хотят видеть. Так было несколько дней или недель, и опять я по легкомыслию, по слабости духа потерял его. И наступила бесплодная напряженность, а потом затмение и смерть. Месяц тому назад я ощутил рядом с собой тихое веяние ветерка. И побоялся, не поверил, просил второго знака. И опять прошло, а второго знака не было. Я жду его, всё время жду, но придет ли он сам по себе, или и я должен что-то сделать, совершить невозможное.

Молитва и пост. Поста в буквальном смысле нет, а по существу, может, и есть. Ведь пост не в том, чтобы чего-то не есть, но чтобы еда стала невкусной. Но бдения, то есть молитвы, не хватает, и когда делается пусто или страшно, я отвлекаюсь: чтением или ненужными мыслями. Мне трудно, надо сделать еще труднее, а я боюсь, и не хватает силы духа. Кажется, сегодня ночью что-то приближалось, может, даже сегодня, но я не знаю, как удержать Его, потому что боюсь солгать. И еще не знаю, как соединить с Ним утерянное индивидуальное, самое большое личное благо, которое у меня было. Это благо не было ложью, и оно было чисто, и в нем я находил даже святость, ведь и ее Ты сотворил по образу и подобию Своему, может, в ней я видел и любил Твой образ и Твое подобие, так как она вела меня к Тебе. Может, это и есть чистая освященная любовь — видеть в любимом Тебя. Я должен был ограничивать себя в своих желаниях и прихотях и даже не должен был, это происходило само собою, и бремя было мне легко, и иго — благо. Это было мое величайшее благо и мое счастье, и в этих ограничениях себя я имел Тебя, и пока у меня хватало силы духа, я был счастлив. Но последнего шага я всё же не делал и от этого часто слабел. Я знал, что эта жизнь — счастье, и клал руку на плуг, и оглядывался назад. А сейчас уже и оглядываться некуда, и всё же оглядываюсь. Помоги мне, Господи, и, во-первых, разреши мое сомнение об индивидуальной, личной любви, и к Тебе ведь тоже должна быть индивидуальная, личная любовь, а не любовь вообще. И, во-вторых, дай мне знак Фомы, укрепи меня.

В 1934 г. я думал: надо по возможности стремиться к ситуациям, положениям, которые бы напоминали мне его. Тогда, пройдя через острые боли при частых воспоминаниях, я скорее привыкну. Прошел год или больше, пока я привык, но до 1941-го еще являлась острая боль. Но тогда оставался стержень жизни, а сейчас его нет, нет его основания. И каждый раз, когда я кладу сейчас вату в папиросы, я снова вспоминаю, как мама мне говорила при этом: довольно, зачем так много папирос, мама хотела, чтобы я меньше курил. Сейчас одинаковые положения не уменьшают остроты боли. Но вот я всё это написал, вышло из меня что-то, я опустел, и как будто стало легче, до следующего приступа. Отчего это? Может, потому, что говорю это только Тебе? С людьми об этом не говорю, когда же говорю, но о другом, боль не ослабевает, особенно после разговоров, даже возрастает. И снова сомнения: говорить Тебе, зачем же записывать? Не примешивается ли здесь что-то нехорошее? Затем: я хочу, чтобы была боль, чтобы было жало в плоть.

Уже давно, а сейчас особенно сильно, после всякого разговора с человеком остается неприятный осадок и боль сильнее. А после записи, то есть разговора перед Тобою и с Тобой, этого нет.

20 декабря. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот недостоин Меня. Кто не возненавидит отца своего и матери… а притом и самой души/жизни своей, тот не может быть моим учеником. Не мир, но меч. Чтобы возненавидеть, надо любить, и возненавидеть — значит отрезать от себя, отрезать и свою душу от себя. Свою жизнь и душу я возненавидел уже давно. Полностью ли? Мама вошла в мою душу. Во-первых, я отрезал от себя многое ради нее, и это бремя было для меня благом, я это знал твердо и не только знал — чувствовал и радовался. И всё же часто бывал и легкомыслен, и нетерпелив, и думал еще и о прихотях своих. Значит, отрезал от себя душу свою не полностью. В мысли отрезал, и во многом не только в мысли, и всё же не полностью, и от этого сейчас так мучаюсь. Во-вторых, она была в моей душе. Все ее как бы бросили, только я остался с нею, и только мне она была нужна, так же как и я ей. Раз она сказала: когда ты уходишь, я иногда думаю, а вдруг ты не вернешься, что я буду делать, ведь я же беспомощна. Это была не столько физическая беспомощность, сколько духовная, и я сейчас беспомощен без нее. Когда я уходил ненадолго, она иногда страшно беспокоилась, не случилось ли что со мною, и когда я приходил, радовалась, и я радовался с нею. Мог ли я тогда отрезать ее от себя? Но если бы я только исполнял свой долг по отношению к ней, и даже лучше, чем я это делал, отказываясь от всех прихотей, — это было бы хуже, это была бы только легальность. Ей нужна была не моя физическая помощь, а моя любовь: она нужна была мне так же, как и я ей, и это ей и надо было: чтобы она мне нужна была так же, как и я. И вот здесь начинаются мои недоумения: во-первых, тогда. Тогда я не мог отрезать ее от себя, я должен был вместе с нею — мы оба вместе должны были отрезать от нас самих себя. Во-вторых, сейчас. Но могу ли я сказать, что сейчас она не нуждается во мне? Сейчас у нее непосредственно есть Защитник больше меня, но могу ли я сказать определенно, что сейчас она не нуждается во мне? Может, постоянная моя мысль о ней и сейчас помогает ей и необходима? И если я, не отрезая ее от себя и сейчас, рискую даже навеки погубить свою душу, если есть хоть и ничтожный шанс, что моя постоянная мысль о ней помогает ей и там, то я не откажусь от нее и сейчас, не отрежу ее от себя, хотя бы и погубил свою душу. И это жало в плоть не есть ли тоже отрезание жизни от меня? Кто же должен возлюбить Тебя, отвлеченный или индивидуальный я? Кто я, который должен отрезать себя от себя самого?

Я сам, пустой, намерение себя самого. Я сам индивидуальный, тогда мама — некоторая характеристика меня, отрезающего от себя себя же, и без этой характеристики — я не я. И каждый из них и субъект, и объект, так что четыре возможности. Во всяком случае отрезание не должно быть отвлеченным, конкретное же будет ли полным? И еще неясно: между я отвлеченным и я конкретным еще один я, у которого одна мысль: она. Я совпадаю в этой мысли с нею. Я и есть эта мысль.

Здесь возможны четыре случая, и в некоторых оба тезиса совместны. Скорее всего, должна быть именно несовместность.

Любая встреча с людьми снова вызывает боль, прямо или косвенно. Косвенно: я бы рассказал ей о встрече, может не ноуменально, иногда же явно ноуменально и всегда по существу ноуменально, ее это радовало и меня тоже, а сейчас нет этого.

Предположим, я бы старался подавить боль — отрезать ее от себя; предположим даже, что мне это удалось и что я сделал это самым лучшим способом — стал бы снова писать ТФТ. Не потерял бы я тогда живую веру, экзистенциальное отношение к Богу? Не наступило бы тогда подлое себялюбие и подлое самочувствие? Предположим, я бы хорошо исправил ТФТ, не было бы это тогда только чисто профессиональным достижением, а значит, и не вполне хорошим и потерей того, что необходимо и для ТФТ и может явиться только в результате обострения боли? Я уже не говорю о том, что в отношении себя самого и в отношении к Богу это было бы уже потерей всякой экзистенциальности, всякой встречи с Богом, осталась бы только псевдоэкзистенциальная встреча в воображении, фантазировании и подлом самоуспокоении. На это я не пойду, даже если и совсем брошу писать ТФТ и вообще писать. Может, это ропот, может, это попытка оправдаться, я не знаю, но я получил жало в плоть и не должен, не хочу и не могу забыть его, ни ослабить его боль. Но я не знаю, что мне сейчас делать, ничего не знаю и снова прошу: дай знак Фомы, научи, укрепи меня в боли.

И снова через несколько часов, как написал и как будто освободился немного от того, что меня мучило, оно снова мучает меня. Должен я или не должен подавить боль, я не могу подавить ее, и слава Богу, что не могу.

28 декабря. Как у Кащея Бессмертного душа хранилась в ящике под водою, так и моя — под землею на Серафимовском кладбище. В маме я потерял себя. Я как будто и говорю, иногда и по-настоящему, и читаю, и что-то записываю, и всё же это не я, я — только в боли, в жале в плоть. В боли я снова просыпаюсь, но перенести ее не могу и убегаю в сон.

Во-первых. Вот два пути: один путь — не путь, но акт— μετανοια. Второй путь — нравственного и религиозного совершенствования. Но между грехом и святостью — бесконечность. Как же пройти ее конечному существу в конечное время? Значит, только акт: совершить невозможное, перескочить через бесконечность. Это невозможное станет действительным не через возможность, но только через невозможное — веру, это и есть вера: Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Обратная сторона этой веры — свободная жертва, то есть бескорыстная — бремя, которое легко. Лютер говорит: всякий человек во что-нибудь верит, чему-то доверяет, на что-то полагается, значит, нет неверующего, но только: в кого верит, кому доверяет, на кого или на что полагается? Если же я ради мамы отказывался, может, и от многого, вообще же от себя, и это «многое» в акте отречения становилось для меня ничем, так что я не находил в этом отречении никакой заслуги, потому что то, от чего я отрекался, в акте отречения уже было ничем — перед этим актом было чем-то, вернее казалось чем-то, а в акте отречения было ничем. Значит, я отказывался от ничто, поэтому и не считал своей заслугой и не любил, когда мне ставили это в заслугу, потому что не было здесь, действительно не было здесь никакой моей заслуги. Я делал это ради мамы. Но в акте совершения это уже было и не ради мамы, иногда я даже думал: сделай я это ради другого человека, я имел бы ту же радость. Значит, я отказывался от ничто и мама была сопутствующей причиной. Но конечно, и в этом сопутствовании и до акта, и в нем, и после она была и действующей, и конечной причиной, иначе была бы легальность, а не ноуменальная любовь. Но всё равно, без веры человек ничего не может сделать, даже пальцем двинуть. Тогда на что я полагался, кому доверял, кому и в кого верил в этом акте радостной жертвы? По-видимому, на Тебя полагался, Тебе доверял, в Тебя верил. Свободная и чистая жертва — другая сторона веры. Я даже не скажу, что дела — плод веры под благодатью, а только другая сторона веры, совершаемая по благодати не мною, но через меня Богом. Потому что то, что в этих делах мое, то есть ограничение себя, бремя и иго, уже не ограничение, не бремя и не иго. Когда я уже ограничил себя, уже нет и ограничения меня, потому что нет и меня — в самом акте меня нет. Поэтому дело есть, но моего в этом деле нет, моим были некоторые усилия, их тяжесть, но если жертва была чистой, то и усилия — уже не усилия, и тяжесть — не бремя, и бремя легко. Что же осталось моего? Ничего. Я пишу это не для кого-нибудь, пишу перед Тобой, действительно, в жертве бремя Твое было мне легко и иго — благо, и совершенно реально в этой жертве не было ничего моего, и не было меня, и я был ничто — что как ничто, и, значит, была у меня Твоя благодать, и не я делал, а Ты через меня, моей же заслуги тут не было никакой. И не раз в этой жертве Ты не только совершал ее через меня, но и являл Себя мне, как ночью в Пушкине, когда мы жили у Екатерины Ивановны.

Во-вторых, как и во всём, у нас погрешность. В акте жертвы две погрешности, условно назову их качественная и количественная.

Качественная погрешность — это погрешность первого пути. Вот я совершил акт жертвы — акт отречения — акт веры. Но здесь надо различать акт жертвы и акт веры, хотя это и две стороны одного и того же. Акт жертвы — акт деятельной любви. В самом акте я как будто уже совершил всё: я — что как ничто, меня уже нет, есть Он и Его благодать надо мною. В чистой жертве деятельная любовь и полная вера. Но как сохранить это дальше в том, чего нет, — во времени? И здесь наступает некоторое разделение — два момента веры: я отрекся в вере от себя, но я еще не отрекся от своего намерения отречься, не от намерения, а от своего намерения. По-видимому, акт веры объективировался, поэтому не стал полной жертвой себя самого. Когда есть сопутствующая причина, она же станет действующей и конечной, тогда легче совершить акт отречения в деятельной любви. Но как сделать это, когда ее нет? И что мне делать сейчас, когда ее нет у меня? Как и у Иакова, у меня была лестница от земли до неба, и я видел ангелов, сходящих на землю и восходящих на небо, а сейчас Ты убрал от меня основание этой лестницы, и я не вижу и самой лестницы. Увижу ли я ее снова, если Ты не дашь мне знака Фомы?

Количественная погрешность от качественной. В отречении от себя два момента — от своего дурного намерения и от своего дурного намерения или: отречение и отречение от своего намерения, хотя бы и хорошего, но своего. Но вот акт совершен, и я снова пал на землю. И здесь от меня требуется снова полная вера, доверие и намерение, и вот оно разделилось: есть только намерение намерения, но нет силы для намерения. Чистое серьезное намерение сразу же и осуществлено и уже не намерение — это первый путь. Если же силы мало, то намерение объективируется и станет только намерением намерения, намерением намерения намерения и дальше так же, и это второй путь. Во-первых, актуальное намерение уже и не намерение, а сама онтологическая реальность; если же это намерение, то уже объективируется: всякое намерение есть намерение намерения. Не объективируется только такое намерение, которое сразу же станет ненамерением. Во-вторых, в внешнем осуществлении во времени реальное намерение-ненамерение в своих проявлениях в жизни для других, может, и не отличается от объективированного намерения, их различает только Бог. Но в конце концов объект деятельной любви, а через него и субъект почувствует это различие и отличит реальное намерение от объективированного. И мама это чувствовала, и через нее и я. {В акте деятельной любви объект — уже не объект, а субъект деятельности.}

Человек выбирает первый путь: путь, который не путь, но акт, намерение ненамерения. Я неверно сказал: выбирает. Не выбирает, а становится на первый путь. По слабости же сходит на второй: путь намерения, путь намерения намерения и дальше так же. Это путь человеческой слабости, человек, желая себя оправдать, называет его путем нравственного или нравственно-религиозного совершенствования. Тогда это лицемерие. Есть качественная и количественная погрешность во времени первого пути, от этого подъемы и падения. Когда же, оправдываясь, погрешность называют путем нравственного совершенствования, лицемерят. Как утверждение второго пути погрешностью — ложь и лицемерие.

В-третьих. Сопутствующая причина жертвы помогает совершению первого пути — «совершению», потому что первый путь — не путь, а акт. Теперь я перехожу к моей единственной сопутствующей причине, которая была и действующей, и конечной причиной, которой я живу и сейчас или по видимости существую, — к маме. Сейчас ее у меня нет. Как мне совершить жертву? Я знаю, я должен возлюбить Тебя всей душою, всем сердцем, всем разумением, и у меня это постоянная мысль намерение, но большей частью объективируется и становится намерением намерения. А сопутствующей причины для жертвы нет. Что мне делать? Затем еще. Сопутствующая причина придавала некоторый личный оттенок жертве. Плохо ли это? Нет, и в самой причине я увидел святость — Тебя, освящающего человека в страдании. Я любил Тебя, но я любил, и деятельно любил, и того, кого Ты освящал, — моего ближнего. Ты дал мне счастье быть необходимым для моего ближнего. Теперь Ты лишил меня этого счастья. Я только констатирую и знаю ответ: мало ли несчастных рядом с тобой. Мне надо как-то изменить свою жизнь, коренным образом изменить, но из возможностей, которые представляются мне, ни одна не лучше и не хуже другой, и я стою перед ними и умираю от голода, как буриданов осел. Главное же, что я пальцем шевельнуть не могу сейчас то от боли, то от пустоты, иногда скрывающей или затемняющей боль. Помоги же мне. Что мне делать? И еще. В акте я должен любить сопутствующую причину, иначе будет только легальность. А вне акта, когда Ты убрал ее от меня? Как должен я сейчас относиться к ней? Ты освящал мою жизнь через нее, но ведь Твое освящение вечно, и я должен помнить это всегда, всё всегда должно быть, как сейчас, и сейчас. И снова прежние вопросы об индивидуальном отношении к маме и к Тебе. И также об личном оттенке, который сопутствующая причина придает самой жертве, акту жертвы. Будет ли он моим индивидуальным, личным актом без этого оттенка или станет актом вообще, то есть легальностью? Может ли он быть живым без личного оттенка? И может ли быть личный оттенок без интенции к сопутствующей причине? И как лишить его интенциальности, чтобы не осталось никакой интенции, чтобы был Ты один, но в живой личной вере?

О количественной погрешности первого пути: число жертв, то есть конкретных актов, безразлично; число жертв не безразлично. Первое — потому что жертва всегда одна, полная и совершенная. Второе — потому что я всё время забываю сейчас и живу в воспоминании, и снова сейчас просыпаюсь. И хотя я не знаю, что значит «снова», то есть «снова сейчас», но сейчас вспоминается или воображается множественность актов: я вдруг просыпаюсь, и затем не замечаю, как засыпаю, и сплю, и снова вдруг просыпаюсь и дальше так же. Всё это в воспоминании, потому что сейчас одно и не уходит — я ухожу от него в сон. И что меня сейчас особенно мучит — то, что я мог совершить во много раз больше жертв, и не совершил, и не совершил последней: отдать все свои прихоти, всё время бодрствовать и, значит, бодрствовать при маме и с мамой.

А я отвлекался, слабел и засыпал.

В-четвертых. Вот ясное бодрствование: в острой боли. Вот другое состояние: сейчас, когда я всё это вспоминаю и говорю Тебе. Вот еще состояние: когда я писал раньше, например ТФТ. При этом как будто что-то проходило передо мною или через меня, а я был в стороне, смотрел и удивлялся. Первое состояние — я. Второе — я перед Тобою, третье, может, Ты передо мною. Вот еще состояние: я читаю, по поводу прочитанного приходят мысли, иногда я их записываю. Бодрствую ли я при этом? Или это только автоматизм привычной мысли? Но мысль о Тебе не должна стать привычной, она всегда должна быть новой, как сейчас, и иногда страшной.

Дай мне постоянное бодрствование и бдение, разреши мои сомнения, дай мне второй знак, знак Фомы.

Ин. 15:9. Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей.

Ин. 15:13. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

30 декабря. Сопутствующая причина абсолютно индивидуальная, единственная.

Антиномия: 1. Всякая сопутствующая причина, если чистая, то абсолютно индивидуальная, личная, единственная, причем духовная — ноуменальная. При этом всякая сопутствующая причина если чистая и абсолютная, то ноуменальная и единственная.

2. Но если она единственная, то исключает всякую другую сопутствующую причину, иначе не будет единственной. Антиномия здесь в том, что я должен любить, и не легально, а экзистенциально, каждого своего ближнего, то есть каждый должен быть единственным, но единственный исключает всех других, то есть такую же любовь к другим. Одинаковая же любовь ко всем — только легальность, то есть равнодушие. Основание этой антиномии в Самом Христе; у Него был любимый ученик. Он требовал к Себе, именно как к человеку, а не только к Богу, единственного отношения: нищих всегда будете иметь при себе, а Меня не всегда. Теперь я обращаюсь к основанию моего стержня жизни, к моей лестнице Иакова.

Во-первых, это основание было моей плотью и кровью — мамой.

Во-вторых, страдание — это стало и моим страданием. Это была уже боль бытия, абсолютно индивидуальная, личная, ее и моя, и одновременно онтологическая, ноуменальная и религиозная.

В-третьих, подъемы и падения. Это и есть индивидуальность и боль, и было абсолютно единственным откровением, и личным, и метафизическим, и религиозным, так же как и страдание.

В-четвертых, некоторая мудрость и индивидуальный оттенок мудрости. Этот оттенок, может, и есть сама мудрость и святость. Проявлялось это не только прямо, но, что может быть еще важнее, косвенно, причем особенно в последние годы: в языке, в словах, иногда в словообразованиях. Однажды я выпил и в разговоре с мамой слишком часто употреблял слово «я». Мама сказала мне: что ты всё якаешь. Не якай. Этот индивидуальный, личный оттенок — главное, в нем оправдание всего и было оправданием моей жизни. Оттенок ее жизни-мысли обладал силой выходить за свои пределы, переходил на меня и обратно отражался от меня на нее — это ноуменальная любовь — абсолютность личного духовного состояния, ставшего ноуменальным взаимодействием.

31 декабря. Конец последнего года жизни, теперь — житие. Но пока и его еще нет, пока не будет второго знака, какой-то пустой промежуток между жизнью, которой уже нет, и житием, которого еще нет. С весны 1960 г. три с половиной года я жил в ожидании этого страшного времени. Но сколько еще будет продолжаться пустой промежуток. Научи меня, Господи, дай силу в боли, дай второй знак, знак Фомы.

Все дни должны быть одинаковые, один как другой, и отличаться только внутренними признаками, то есть внутренним состоянием. А сегодня условно особенный день, так как в 12 ч. ночи условное начало нового года. И то, что сегодня особенно тяжело из-за этой условности, пусть будет и каждый день. Дай мне постоянную боль и жало в плоть, силу в боли и знак Фомы.