9 марта. Треснула моя физическая оболочка. Треснула моя душевная оболочка. Я вылезаю из себя самого. Я вылезаю из жизни.
Началось это пять лет тому назад, когда кончил последнюю редакцию «Критерия». Потом Евангелие. Есть первый шедевр. Есть последний. Сейчас пишу свой последний шедевр. Но это еще не конец, конец — «Перед Принадлежностями чего-либо». Это же — серьезность, последнее разделение. Это — взгляд. Всё или ничего. Я суетен, мелочен, но я разделил: не шучу серьезным и серьезно не шучу. Всё или ничего: всё, если есть хоть зерно вечности.
М. спросил у Занд[ерлинга]: что вы хотели слушать, умирая; и сам ответил: я хотел бы умирать под Стравинского. Но, может, и не под Стравинского, а в молчании? Но твердо знаю: под Бетховена, Чайковского, Шостаковича не хочу умирать. Я понял Вечного Жида: я бегу от III, V, VII и IX Бетховена и попадаю под Чайковского, бегу от Чайковского и попадаю под Шостаковича, бегу от Шостаковича, попадаю под Бетховена. Поэтому Вечный Жид и не мог сидеть на одном месте, он убегал от тяжести бытия, но убегал только от одной тяжести и попадал в другую. Тогда хочешь смерти как прекращения тяжести бытия, хотя бы в ничто.
Это связано и с концами у Бетховена и Баха: вечная смерть или смертию смерть поправ.
Сейчас я играю больше Баха, чем Шютца. Но перед смертью победит Шютц.
Но почему всё же ходить, а не сидеть? — Я имею в виду Вечного Жида. Это сила отрицания и зла. Я не могу не уходить от зла, хотя знаю, что перейду в другое, не меньшее, внутреннее самопоедание. Он ел себя от тяжести бытия, он сам — тяжесть бытия. Выход: μάκαρ — не ешь себя, блаженства.
Понять тяжесть бытия хорошо, плохо с самолюбованием погружаться в нее. Выход: μάκαρ.
12 апреля. Liberté, égalité, fraternité — антихристова пародия на истину. Liberté — внешняя, а не внутренняя свобода: пусть будет по моей воле. Истинная свобода в самоотречении: если Сын освободит вас, то вы истинно свободны будете. Égalité — равенство рабов, шигалевщина. Духовное: кому много дано, тому прибавится, кому мало дано, отнимется и то, что он думает, что имеет. Притча о хозяине виноградника и работниках — притча о рабской справедливости и зависти: ты получил свое, что же тебе жалко, что я добр? — Социализм. Fraternité — фамильярность и лакейство. Евангелие: нет больше той любви, как отдать жизнь свою за ближнего; любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас. A fraternité — ненавидит. Вообще ум — плебей, лакей и лакейские все три лозунга царства разума, злая весть антихриста. Аристократичность Евангелия: блаженны нищие духом.
III, V, VII, IX Бетховена преимущественно liberté — моя воля. Чайковский — fraternité — самолюбие, обидчивость, справедливость, лакейство. Также у Шостаковича — Смердяков.
Liberté — принцип, égalité — реализация, осуществление (шигалевщина), fraternité — внутреннее содержание.
2 августа. То, что Соловьёв, Бердяев, Булгаков, Флоренский, Франк, Лосский, Алексеев-Аскольдов хотели сделать, но не сделали, то, кажется, сделал я: онтологическая и религиозная теория познания. В этом отношении я русский философ. Но им не удалось, потому что у них не хватало, во-первых, страстности или зилотизма, они были либералами, во-вторых, спекулятивного таланта, они не понимали, что схематизм, абстракции, отвлеченность преодолевается схемами же, абстракциями и отвлеченными рассуждениями, а не лирическими излияниями. Зилотизм и спекулятивность — еврейские черты, и в этом отношении я еврей. Но я использовал всю европейскую философскую технику, и прежде всего Платона, Аристотеля, Майстера Экхарта, Канта, Фихте и Спинозы. Поэтому моя философия также продолжение европейской.
Розанову был ненавистен либерализм, в «Смене вех» ему понравился только Гершензон — зилот.
Русские дали: икону, храмы, литературу XIX в. Но даже Лобачевский, может быть, не такой большой гений. Гений универсален и нов. Но неевклидова геометрия носилась в воздухе: Саккери, Больяй, Гаусс. То, что именно Лобачевский первый написал пангеометрию, — случай. Но Фихте не имел предшественников, и кроме того, у него есть неофициальные мысли и отклонения. Гений ли Шопен? Или только гений рояля?
Когда я жил в Детском в 1934 г., Московские ворота были для меня началом координат. Иногда я заходил в Екатерининский парк. Но когда я сейчас вспоминаю, как я ходил в Екатерининский парк, я никак не могу вспомнить пути, у меня сейчас другая система координат и другое начало, и я не могу уже произвести преобразования системы координат, чтобы найти прежний путь в новой системе: я помню только начало и конец пути. Так же бывает, когда едешь в трамвае, задумался и вдруг кажется, что едешь в противоположную сторону. То же самое в жизни и в понимании: я привык к определенной системе координат, и хотя другой идет туда же, куда и я, но я не могу представить себе его пути в моей системе координат, не могу произвести необходимого преобразования. От этого взаимное непонимание. Тогда философия — абсолютная система координат с законами преобразования любой системы в абсолютную. Мы поймем друг друга, если преобразуем свои индивидуальные системы в абсолютную. Это слишком неопределенно: и наука, и искусство тоже абсолютная система координат.
8 августа. Я впервые играл Фрескобальди. Мне очень понравилось, я играл целую неделю, причем, закончив, начинал сначала, и так по нескольку раз, и, кончая, никогда не испытывал полного удовлетворения, мне снова хотелось играть сначала. Но Баха я редко повторяю, только если увидел что-либо новое и хочу лучше сыграть. Вчера я понял. Я взбираюсь на высокую гору, и вот я на вершине и вижу весь мир. Когда я подумаю, взобраться ли снова, на какое-то мгновение мне становится даже страшно: я преодолел громадные трудности, каждый шаг подъема был труден и одновременно давал радость. Когда я подумаю: снова взбираться, снова эти страшные трудности, хотя и радость, на мгновение я пугаюсь. Да и к чему снова взбираться: передо мною весь мир, он уже в моей душе. Так бывает, когда я хорошо сыграю какую-нибудь вещь Баха, особенно медленную, то есть полное удовлетворение. Не так с Фрескобальди: он очаровывает, как наркотик, но его действие кончается, я снова нюхаю или делаю укол. Формально, несмотря на острое столкновение лада с тональностью, красивые мелодии, хорошие кадансы, интересный ритм, у него отсутствует действие — ничего не происходит, только намечено, схематично, то есть беспомощность в развитии или проведении темы — например, тема появляется только то в тонике, то в доминанте, отдельные кусочки хорошо соединены, но самой вещи всё-таки нет. Из канцоны, которая мне понравилась, можно было сделать три хорошие вещи, но не вышло ни одной. Ее хочется повторять много раз потому, что кусочки, из которых она склеена, прекрасны и очаровывают, но не дают удовлетворения, потому что возможности, заложенные в них, не проявились.
14 августа. Бах: урегулировать вопросы музыки во славу Божию.
Сезанн: столкновение моего маленького ощущения и мира — картины, которую раскрывает передо мною Бог. Живопись в голове (а не в натуре).
Введенский: я совершил критику разума значительно более радикальную, чем первая. Время, смерть, Бог.
Кант: очистить место, занимаемое разумом, для веры. Но здесь надо иметь в виду не официальную религию в пределах чистого разума, а неофициальные мысли Канта, то, что он не сказал, но просвечивает уже в «Критике чистого разума». Блок о Канте: хитрейший из мистиков. Вообще у Канта самое великое не то, что он сказал, а то, чего недосказал и даже не сказал.
В каждом из этих четырех утверждений чувствуется универсальность гения. Универсальность может быть интенсивной и экстенсивной. Экстенсивной у Лобачевского не было потому, что, кроме пангеометрии, у него нет ничего великого. Интенсивной тоже, кажется, не было: он не обобщил три геометрии в одну и открыл ту, которая физически имела наименьшее значение.
17 августа. Как Кьеркегор, Бах мог бы сказать: Фрескобальди писал красивую музыку, легкую, как облако, проносящееся на небе. Пахельбель писал сладостную музыку, залечивающую все раны, Букстехуде писал благородную мужественную музыку. Телеман писал музыку приятную, как сновидение. Скарлатти писал музыку приятную для пальцев, пальцы играют сами собою. Я буду писать музыку неудобную для пальцев, и для голоса, и для души. Играть ее — мука. Но некоторые поймут: эта мука и есть радость и блаженство.
Иногда мне кажется, понять Баха может только тот, кто играет его. Только играя его, можно понять всё неудобство этой музыки для души. Сделать жизнь трудной, невозможной — вот его музыка. Он понял сладость противоречия, бессмыслицы, тайны; отсюда нарушение метра, симметрии, любовь к проходящим нотам, остановка на IV ступени, незавершенность кадансов. У него всё время: надо совершить то, что невозможно совершить, и он совершает невозможное. Он понял небольшую погрешность в некотором равновесии. И наконец он пишет уже совершенно неудобную, не исполнимую ни на каком инструменте музыку — Kunst der Fuge.
Неудобство души — вот что главное. Надо сделать, чтобы душе стало неудобно.
14 ноября. Как и во всём, XIX в. напутал и в эстетике.
1. Два вида эмоционального по формуле:
арбуз — дыня — арбуз.
2. Об индивидуальном. Связь с религиозным, с одной стороны, и с красивым — с другой. Вот что я имею в виду: мне кажется что-то красивым благодаря окружению и индивидуальному переживанию. Например, песенка за ужином. При других обстоятельствах она мне не покажется красивой. Но даже и за ужином я могу сделать некоторое выключение части себя, и я увижу, что песенка пошлая и неприятная. Но затем дальше: то, что мне кажется красивым, выключая себя, я вижу некрасивым. Для меня, например, это Третий или Четвертый фортепианный концерт Бетховена, соната opus 106 и многое другое. Они мне могут доставить удовольствие, но вдруг я произвожу некоторое выключение, частичное, себя, и уже нет удовольствия. Этот процесс выключения имеет различные степени. Что происходит? Выключается часть себя самого. Вернее, каждый раз выключаю полностью себя самого, кажется, нет постепенных выключений. Но здесь будет погрешность: остается некоторое окружение, поэтому если не экстенсивно, то хотя бы интенсивно есть различия. Я выключаю себя самого, но сразу же возвращаюсь. Здесь есть интенсивность или радикальность исключения, может, это «сразу» имеет длительность и это определяет радикальность исключения. Может, это и есть окружение. Затем, в чем индивидуальность: в самом или не в самом. В первом случае индивидуальное с выключением уменьшается. Но это неверно: Бах индивидуальнее Бетховена. Если же индивидуальность не в самом, то в чем? По-видимому, Христос — полнота индивидуальности. Но тогда много других вопросов. Для эстетики же важна градация или иерархия красивого, начиная от приятного и простой красивости до наивысшей, и связь ее с выключением, двумя видами индивидуального и окружением.
3. Два вида прекрасного: например, последний хорал Баха, о нем уже нельзя сказать: красиво. Или так: красиво, потому что некрасиво. Мне это еще очень неясно, хотя я чувствую это вполне ясно в каждом отдельном случае. Это не имеет никакого отношения к эстетической красоте того, что житейски некрасиво и о чем много шумели в XIX в. — В. Гюго. Может, этот второй вид прекрасного и есть наивысшая степень: освобождение от всего, что может в какой-либо степени ласкать чувства: слух, зрение и т. д.
4. К двум (по Швейцеру) источникам эстетического действия добавить третий: игра чувства, представляющей способности, интеллектуальной. Кажется, Швейцер относит ее ко второй, во всяком случае это представление формы представления: геометрически — линии направления, арифметически — отношения, число повторений.
5. Эмоциональное воздействие бессмысленного: глоссолалии, юродство, выделение у Баха в речитативах и ариях слов, не имеющих особого значения. Эмфазис на таком бессмысленном месте действует значительно сильнее, чем на осмысленном. Эмоциональное чтение бессмысленного отрывка. «Орфей в аду» Р. Мейера — громкий бессмысленный шепот. Бессмыслица эмоциональнее осмысленного. Тоска по бессмыслице — начало искусства.
15 ноября. Тоска по бессмыслице и у греков, иначе не было бы и искусства, но они настолько предметны и рассудочны, что изгоняли ее возможно дальше. Но и так снова опредмечивали: богиня судьбы властвовала даже над Зевсом — иррациональное изгнано выше небес и снова опредмечено. Фортуна с повязанными глазами. Безнадежная тоска от соприкосновения бессмыслицы с предметностью, удаление бессмыслицы и всё же опредмечивание ее.