1 января. В «Трактате о критерии»: что выше, человеческое разумение или то, что не есть человеческое разумение? «Выше» понимается здесь как принадлежность — в чем. Не прихожу я к отрицанию души? Что-либо, или то, существует так, что есть возможность отношения и в этом отношении возможность воспринимающего и воспринимаемого и в воспринимаемом снова является и тогда уничтожает воспринимающего. И у Экхарта, и в Евангелии всё время говорится, что душа должна опустошить себя, и когда совсем ничего не будет от своего, тогда станет Бог. И когда душа начинает отделять от себя всё не свое, то что остается в конце концов, кроме самого акта отделения? Что же тогда душа, если всё, что она содержит в себе, не она и не ее? Если что-либо существующее назовем то, тогда в том мы не найдем ничего, помимо диалектических ходов: одного, другого, того же самого. Это множество ходов есть один ход, только являющийся множеством, и отсюда качественность того: грань двух столкнувшихся ничто и другие абсолютные состояния. Это не Бог, но мое и не мое, соединение которых обнаруживается в этих ходах и которое, может быть, является его (абсолютного состояния) сущностью, принадлежит к некоторой сущности или глубине Бога. Это последнее существующее также лишено существования — безоблачное ничто, так что не существует ни то, что у нас, ни то, что там. Тогда есть только Бог.

2 января. Надо сделать опись того, что имею. Но когда я подумаю об этом, мне кажется, что ничего не имею. Так же бывает, когда скажут: расскажите что-нибудь интересное. Это верный способ заставить совсем замолчать. Я не умею писать очем-либо. Это признак некоторой глупости, во всяком случае не ума. Исследование-предмет пишу не-я, оно идет через меня. Но вот теперь через меня ничего не идет, и я хочу сам писать, для этого исследовать, как пишу, то есть как вижу. Это и есть метод.

Возможно ли вообще писать о методе? Прежде всего, надо дать разделение философии. Я дам пока хотя бы не полное и случайное, не разделение даже, а перечисление предметов или тем. И это мне трудно, потому что во всех моих исследованиях было одно, и его трудно разделить. С другой стороны, в каждом исследовании было о многом, и трудно разделить это многое и сравнить одинаковое в разных исследованиях.

1. Это и то. Исследования о высказывании этого и того. Сказать до того, как сказано, то есть предварение. Высказывание одного возвращается к высказыванию этого или этого и того. Это уже метод: как делить, как называть разделенное и как продолжать разделение. Но в исследованиях об этом и том имеется и о названии, и о погрешности, и о времени, и о мгновении, и о последовательностях. О методе у меня уже есть: «Характеры преобразований» и еще в «Числах» — второй части «Соблазнов»: о разделении на два и о 24 фигурах.

2. То и не-то. Прежде всего в «Разговорах вестников» (в первой и второй главах), затем в «Числах» — о неопределенном отрицании и в «Логическом трактате», затем в «Свердловском трактате».

То и не-то логически: неопределенное отрицание.

То и не-то как различные виды трансцендентности: не-то — за тем.

То и не-то и сомнение.

То и не-то — оба одно: одно два.

3. Одно, другое, то же самое. Это и то — высказывания этого и того, то есть названия. Высказывание одного не больше высказывания этого и того, и всё это — только то. Одно же, которое здесь, уже за тем. У меня есть некоторая словесная двусмысленность и даже больше чем двусмысленность. Иногда я называю тем то, о чем не могу думать, иногда не-наше, иногда наше, но обычно это видно по смыслу. Но двусмысленность эта вынужденная, так как то и не-то не что-либо определенное, но смысл смысла.

4. Само и основание порядка. В «Исследовании о единице», во второй части «Критерия», возможно, в «Числах».

6 января. Эти четыре темы как раз и относятся к методу или уже к диалектическому методу. Но это, то, не-то, одно — некоторые сущности, и их исследование не то рассуждение о методе, о котором я думал. К рассуждению о методе относится:

1. Выделение абсолютного состояния, то есть выделение из психологического состояния. Отбросить всё, что имеет отношение ко мне, к приятному и неприятному, к настоящему или будущему благополучию. Не считать принятое у людей за высокое — высоким, низкое — низким: высокое у людей — мерзость перед Богом. Например, не считать уверенность лучше сомнения.

2. Уничтожение субъекта и объекта. Уничтожение субъекта: абсолютное состояние не принадлежит мне и не имеет носителя. Уничтожение объекта: в отношении к чему-либо надо отбросить что-либо, само отношение должно стать чем-либо. Реальное не один из членов отношения, но само отношение.

7 января.

3. Не я имею что-либо, но что-либо имеет меня, имеющего что-либо.

4. Реализация понятия в пространстве мысли.

Первая часть «Критерия» начинается с вступления, существующего как предмет, но без предисловия (предисловие — о чем-либо). Вторая часть тоже начнется с вступления как предмета, но затем идет короткое предисловие. Если так и останется, то во всяком случае это красиво: здесь двойная небольшая погрешность: предисловие ко второй части, а не к первой и не перед вступлением, а после. Я это ощущаю музыкально, и подобное можно, должно быть, найти в двухчастных кантатах Баха.

9 января. К рассуждению о методе: есть определенное различие в отношении к своим переживаниям, и это всё то же великое разделение. Оно мне всё неясно. Приведу примеры. Я буду обозначать их: воображаемые и действительные.

Вижу правильный путь и не вступаю на него из боязни: положивший руку на плуг не оглядывается назад. Это действительное страдание, если вижу главную причину. Если же удерживают определенные удовольствия, то воображаемое. Раскаяние в том случае, когда ощущаю свою мерзость, действительно, а когда представляю себе неотразимость соблазна — воображаемо. В обоих случаях воображаемого страдания я просто предпочитаю некоторое удовольствие, но при этом хотел бы сохранить и невинность, так что забываю об основном: положивший руку на плуг не оглядывается назад.

В рассуждении о методе первая часть, может быть, будет практической. Раньше надо подготовить к исследованию себя самого: правильно разобраться в своих состояниях. В рассуждении о методе я начинаю с того, что́ передо мною: передо мною жизнь. Как она мне дана? В ощущениях, чувствах, желаниях. Всё это я буду называть состояниями. Прежде всего это мои состояния: я вижу, слышу, ощущаю, чувствую, желаю. Эти состояния не просто мои. Это некоторый факт, и существование этого факта я обозначу словами: абсолютное состояние. Абсолютное состояние — это мое состояние, которое я обнаружил как не мое. Я не употребляю здесь таких слов, как «внешний мир», и не буду говорить о том, существует ли он независимо от меня или нет. Когда это говорят, то часто имеют в виду некоторый физический факт, не имеющий отношения к существованию чего-либо вне меня, именно: регулярность некоторых ощущений, возможность установления приближенного соотношения между ними и числами, то есть числовых зависимостей. Это не имеет никакого отношения к существованию не моего. Действительно же здесь вот что:

1. Ощущение и состояние моего и не моего.

2. Освобождение моего от содержания и пустота чистого моего.

3. Освобождение от субстанциальности, то есть предметности.

4. Не мое как некоторая сила.

5. Мое как принадлежность не моего.

6. Состояние точки и т. д., то есть то.

Но это уже в теоретической части, а в практической надо исследовать, может быть, самые простые, личные переживания и научиться в них отделять не мое от моего.

10 января. О правильном пути: самое трудное отказаться не от удовольствия, но от мысли об удовольствии. Это и есть: положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного.

Добавление о раскаянии: действительное раскаяние только тогда, когда видишь только свою мерзость. Когда же добавляется жалость к себе, то воображаемое.

Бесстрастное исследование себя.

Нравственная реализация. Главное не дела, а мысли. Но если мерзкие мысли при приближении возможной реализации испаряются, пропадают не вследствие робости или других безразличных в нравственном отношении причин, но просто становятся неинтересными, то что это значит?

Л. и О. сказали про «О некотором волнении и некотором спокойствии», что здесь виден сам автор. Д. И. сказал, что из нас я наибольший актер. В этом, то есть в «Некотором волнении и некотором спокойствии», я, во всяком случае, не актер, то есть в основном не актер. Но иногда я вызывал это состояние искусственно, в этом был актером. Сейчас я к нему (состоянию) как будто приблизился. Просто я что-то распустил в себе. Но, кажется, то, что надо было, и стал естественным.

15 января. Ignavia не просто пустота и уныние от пустоты. Очень давно летом бывало, что, окончив занятия, я устраивал себе каникулы: лежал, читал, играл (на рояле), ходил куда-нибудь. Но это бывало очень давно, потом уже хороших каникул не было. Может, уныние от перегруженности и невозможности освободиться? Невозможность же освободиться значит: я не вижу и не понимаю, что во мне. И надо сделать какое-то невероятное усилие, и не одно, а множество усилий, упорно искать, где можно прорвать замыкающую меня преграду. И эти поиски, пока не нашел, и есть ignavia.

16 января. Если зло, как считал Лейбниц и другие, только недостаток и результат ограничения, то останется ли индивидуальность после смерти, не правы ли аверроисты? Сберечь индивидуальность надо иначе, перенеся Бога выше, в несуществующее.

Если есть какое-либо что или мое, как избежать общности чего или моего?

17 января. Мне всё кажется, что я в разные времена — это разные я. Но дальше: я разных состояний тоже разные я.

28 января. Душа, индивидуальность, сознание, жизнь. Это не одно и то же. Художник написал картину. Она обладает только индивидуальностью {и душой, и жизнью}. Но если нет двух одинаковых капель воды, то и капля воды обладает индивидуальностью. Я ввел здесь индивидуальность, потому что душа — единственное, что может не обладать индивидуальностью. Я имею в виду всякого рода аверроизм. И наоборот, я не уверен в существовании души, вернее, для жизни не необходима душа. Может, это и есть интуиция двух субстанций Декарта — Лейбница? Тогда спросим: что же душа? Для ощущения боли и удовольствия не требуется души или сознания. В ощущении боли между растением и человеком разница, может, лишь в степени, а иногда и она пропадает, например на войне. Может, душа случайно сопутствует телу и обнаруживается только отрицательно: в сомнении, в колебании, в наблюдении со стороны. Возможно, также и в моральных актах.

29 января. Какие разговоры я вел с Лёней: во-первых, мысли. Мысли, значит, определенные мысли. Не так уж их много, бывало, что и совсем нет. Но обычно это не те мысли, которые входили в мои исследования. Во-вторых, ощущения, и особенно болезненные. Л. любил об этом слушать. Но и эти ощущения не были абсолютными состояниями, о которых я писал. В-третьих, способ исследования и часто просто технические приемы. Это метод и даже еще хуже: психология творчества, и об этом я не писал. В-четвертых, история, философия истории, мое положение, то есть положение нас, смена интуиций, и об этом уж ясно, что я не писал, это соблазн. В-пятых, и это связано с четвертым, — «ФУ», то есть уныние — любование унынием. И об этом что же писать? Это я рисовал. В-шестых, о некотором понимании, о понимании, нам присущем, и о других людях — как они понимают или не понимают. И об этом я не писал. В-седьмых, разное. Это то, что я говорил Лёне, и выходит, что говорил больше о себе, а не о том, что писал, в писаниях же своих о себе никогда не говорю, и вообще о своем, только о том, что мне как бы дано. В разговорах же удивлялся и радовался: как это мне, такому маленькому и ничтожному, бывает дано так много.

О чем я говорил с Д. И.:

1. В этой части Л. был шире.

2. С Д. И. больше об абсолютных состояниях и меньше о болезненных.

3. Почти не было.

4. Мало.

5. Больше, чем с Л., и здесь у нас было даже соревнование.

6. В этой части разговоры с Л. были более теоретическими, а с Д. И. — более практическими, и было больше людей, о которых говорили, — посетители Д. И. Здесь был какой-то союз с Д. И.: мы, двое, среди остальных его посетителей.

7. С Д. И. больше, так как была музыка.

С Л. я говорил больше на две крайние темы: история и я сам. С Д. И. больше на промежуточные темы: мы, представителями которых были Д. И. и я, и наше отношение к другим взглядам, людям, событиям.

Предустановленная гармония между телом и душой не только не наивна, но очень даже правдоподобна. У меня есть один ученик. Я смотрел на него на экзамене, и все его движения и даже морщины на лбу от как бы размышления — всё это производило механическое впечатление, и даже как бы размышление не требовало души. Также в филармонии на концерте уже не один человек, а много людей производили такое же впечатление. Это реальная интуиция, способ смотреть, а подтверждения — нечувствительность, или, вернее, несознание боли. Об этом говорит и Лейбниц в «Теодицее». Боль чувствуется, но сознание этого чувства — другое, и оно усиливает боль.

15 февраля. Теперь установился некоторый порядок, надолго ли? Пишу почти каждый день, хотя и немного. Когда ж подходит трудное место, то, посидев час-два бесплодно, бросаю, и если на следующий день недоумение не разрешается, опять оставляю, и так иногда несколько дней. Потом же вдруг приходит разрешение. Откуда? Как? Это как чудо и от Бога.

17 февраля. Проснувшись, я стал вспоминать сон от конца к началу и заметил, что начало всё уходит от меня, то, что мне только что казалось началом, оказывалось не началом, и вдруг мне показалось, что начала и вообще не было. Может быть, сон существует только в воспоминании сна: некоторое первоначальное недифференцированное мгновенное ощущение при столкновении двух реальностей: сон — бодрствование является как сновидение. Так что сны видим не во сне, когда спим, но наяву, когда вспоминаем просыпание.

Мне кажется, что этот сон был только при воспоминании, до воспоминания он и не снился. При пробуждении бодрственное состояние еще не совсем вытеснило сонное. Я захотел вспомнить первоначальное ощущение и тогда на языке бодрственного состояния стал рассказывать себе сонное состояние. События сна шли в обратном порядке. Первым было последнее, и от него я шел назад. То, чего я уже не помню, то и не снилось мне, потому что ничего не снилось, но воспоминание остановилось и перестало присоединять, или, вернее, сочинять, предыдущее к последующему, потому что бодрственное состояние окончательно победило сонное.

Сны. Я и Л. зашли к Д. И. Я вспоминаю, что позавчера тоже видел Л. у Д. И., а потом, говорю, оказалось, что это был сон. Ты возникаешь и исчезаешь столь внезапно, что я сомневаюсь, существуешь ли ты. В реальности Д. И. я не сомневался.

У нас дома полный приятный старик, кажется, это доктор. Он что-то говорит, я обрадовался: как хорошо он говорит, совсем как Олейников. Да он и нестарый, скорее молодой, и без бороды. Он идет ко мне, но, пока подходит, у него вырастает маленькая острая бородка и усы. Потом борода начинает уменьшаться и совсем пропадает, потом снова растет и так всё время, на глазах у всех. Я удивлен, спрашиваю, отчего это у него. Он ответил, что у него давно так, с самого детства.

21 февраля. Книга о Франциске Ассизском, кажется, хорошая, но был ли он таким? По книге, он умный, но тогда был ли он святой? Пусть будет суждение или действие первого и второго порядка, второго — суждение о суждении или действии. Поступок всегда будет первого порядка. Ум относится к действиям второго порядка. Кажется, святость не допускает действий второго порядка. Анахорет Памва, кажется, не допускал действий второго порядка, поэтому святой Франциск если умен, то в крайнем случае мудр, а не свят. То есть: обсуждение нравственного поступка безнравственно, если я свой хороший поступок нахожу хорошим, то это уже плохо, если же плохим, то это похоже на лицемерие и фарисейство, если же плохой — плохим, то это обсуждение, а не раскаяние, если же чужой, то: «Не судите…»

Если утром вспоминаешь сон и во сне снилось, что когда-то раньше видел другой сон, то, проснувшись, уже нет никакой возможности решить, действительно ли снился этот вспоминаемый во сне сон, или только во сне так казалось. Здесь могут быть реальности четырех порядков: бодрствование, сон, сон во сне и сон, который вспоминается как сон, снившийся в другом состоянии. Когда снится событие, бывшее наяву, оно снится всегда иным и принадлежит ко второму порядку. Сон во сне — это третий порядок и обнаруживается как третий при просыпании во сне. Четвертый порядок: во сне вспоминается сон, причем обычно вспоминаются события из другого сна, например в моем сне: дорога, дом, вспоминался определенный дом, как будто я уже раньше бывал в нем; бывал ли я там в другом сне или только в этом сне — мне показалось, что я уже бывал там, и значит, другого сна и не было, но в этом сне мне показалось, что этот дом мне уже снился. В последнем же сне я прямо вспоминаю некоторые события как события, происходившие во сне, то есть сон как сон. Бодрственные состояния, когда снятся, снятся измененными, сны — теми же самыми. Лучше всего сны вспоминаются утром и затем под вечер, между пятью и семью, когда сознание не такое ясное. Но мне всё кажется, что первое воспоминание сна и есть сон, то есть сновидение, и снился сон не в том времени, куда относит его воспоминание, но когда он впервые вспоминается.

27 февраля. Я тупею, бесконечно тупею. Иногда я чувствую себя совсем идиотом, и когда вдруг у этого идиота мелькнет мысль, я удивляюсь, откуда она. Так и сейчас я записал, или, вернее, записалось, не знаю как, мой закон неопределенности: места и предела, и не понимаю, откуда взялась мысль у такого идиота.

Я мудрил с хулой на Духа, а ведь это просто. Совсем не с самоубийством это связано, и не в том дело, что я говорю: нехорошо, когда Бог сказал: хорошо. Ведь если я говорю: нехорошо, то только по названию о том же самом, о чем Бог сказал хорошо. Но часто, может чаще всего о себе самом, говорю нехорошо. И ведь когда уж всего противнее и омерзительнее, то наиболее омерзителен я сам, то есть самому себе омерзителен, свое — омерзительно. Самоубийство же не прощается, просто как последняя степень уныния, и ведь если убил себя, то в самое последнее мгновение, то есть сейчас был в унынии — в самом мерзком смертном грехе, и уж этого не исправить. Но хулу на Духа так и надо понимать прямо: на Духа, а не на плоть, или на человека, или на самолюбие, или на свое, или на свое у другого. Но Дух написан с заглавной буквы, и Дух Святой не потому, что дух во мне самое высокое, то есть в переносном смысле, но буквально Дух Святой — Бог, не я, но станет во мне, и это самое высокое. Рожденные не от плоти и не от желания, но от Духа — вот что это значит. Даже хула на Сына Человеческого, то есть на Бога, простится, потому что это от глупости, а на Духа — искажение и извращение образа и подобия Божия. Только это и есть кощунство, внутреннее, а внешнее — только глупость. Хула на самого Бога — глупость, ведь никто не видел и не знает Самого Бога, здесь хулим то, чего не знаем, а хула на Духа — хула на образ, на образ и подобие Божие в себе. Не Дух — образ и подобие Божие, но когда я нахожу в себе образ и подобие Божие, я знаю и Духа и нахожу Его, то есть Бога, или Он находит меня. Когда же я этого не вижу — это близко к унынию, и только так уныние соединяется с хулой на Духа Святого.

Мф 12:36. «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда».

2 марта. Сравнения Царства Небесного. Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял на поле своем, закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё, сокровищу, скрытому в поле, которое найдя человек утаил, купцу, ищущему хороших жемчужин, неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, человеку, посеявшему доброе семя на поле своем. Во всех этих сравнениях имеется:

А: взять, посеять, найти, утаить, искать, закинуть.

В₁: вырастет, станет больше всех, вскиснет всё.

В₂: укрываются в ветвях его, вскиснет всё, жатва, наполнится.

B₃: плевелы сжечь, выбросили вон.

В₄: продать всё.

Четыре элемента Царства Небесного:

А: сделать что-то, причем когда я это захочу (В4 — продать всё). Это делает за меня Сын Человеческий.

В₁: когда я сделаю, то есть решу, то само уже делается.

В₂: и покроет собою всё.

B₃: а вся рака отпадет сама собой.

Не всё ли равно, как прийти к Евангелию, важно только полюбить его по-настоящему, и это значит поверить в Благую весть. Причем и верить можно различно, и можно даже не быть уверенным во всех чудесах и в подлинности всего Евангелия, главное — признать в нем хоть немного чуда. Л. сказал раз О.: главный недостаток ваш, что вы не понимаете Евангелия. Но под конец О., кажется, полюбил Евангелие, Библию он любил и раньше. Как нехорошо подходить к Евангелию чисто литературно, то есть снисходительно признавать его поэтичность, и также чисто морально. Хорошо: здесь, кажется, есть три отношения: 1. Жить по Евангелию. Это не просто моральный подход, значит, положить руку на плуг и не оглядываться назад, высокое у людей — мерзость перед Богом, иногда это даже не морально и жестоко: враги человеку домашние его, возненавидеть отца и матерь, оставить мертвым погребать своих мертвецов, не мир, но меч, довлеет дневи злоба его, участь Марии, а не Марфы. 2. Понять это, но не в силах сделать. Это подход от ума. Понять ум и мудрость Евангелия. К этому близко 3. Понять особенную красоту Евангелия. Это подход через язык, слова, но не просто поэтический. Здесь одно слово, или выражение, или сравнение станет вдруг понятным, понятной некоторая красота его, что станет выше всей литературы, всех писателей. И так же как и в первом случае есть противоречие обычной морали, так и здесь противоречие традиционным литературным канонам. В случаях плохого отношения к Евангелию оно оценивается, хотя бы и высоко, по критериям, лежащим вне Евангелия. В случаях хорошего отношение Евангелие само становится критерием оценки. Или Евангелие сравнивается с другими вещами и мнениями, или Евангелие станет вне сравнения.

Еще есть один хороший подход к Евангелию — путь мытаря, молившегося вместе с фарисеем, то есть через покаяние — Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию. То есть через сознание собственной пустоты.

3 марта. Что душа? Я могу жить, работать, любить, испытывать удовольствия без души. То есть я не вижу никакой необходимости быть душе для всего этого. Душа из всего этого исключается. Но для того чтобы обдумать всё это, необходима душа. Для суждения, может быть, не требуется души, но для вторичного суждения или обсуждения уже нужна душа. Но теперь душа начинает расширяться. И для того чтобы почувствовать чувство, должна быть душа. Душа расширяется и захватывает мир. Но, может быть, это уже недопустимое расширение способности суждения. Несомненен определенный факт: я могу жить и действовать без души и иногда только замечаю: всё же у меня есть душа, только она загнана куда-то далеко, сидит молча, отстраненная мною от всех дел тела или, может быть, отстраненная телом от всех его дел.

Также и в истории можно отделить душу от тела. Что будет телом истории? Не события, ведь их творят люди. Записанные же факты: в таком-то году произошло то-то — это даже не тело истории, но некоторая оболочка или внешность тела, телом истории будет интуиция, например интуиция души и тела — тело XVII века или одно из тел XVII века. К телу истории первой половины XVIII века отойдут несколько сот арий Баха, потому что они написаны по некоторому шаблону. Но несколько десятков арий Баха отойдут к душе. Если каждая интуиция, связанная с некоторым шаблоном, есть тело, то история — борьба этих тел. Тогда она выходит из времени, потому что эти интуиции вечны. Но что будет душой? Во-первых, некоторые исключительные создания этой интуиции. Но это не совсем верно: исключительные творения будут просто более оживленными телами, телами, которые кажутся на самом Деле одушевленными. Но всё же это тела. Но то, что выходит из интуиции и становится отдельно, то будет проявлением души. Во-вторых же, и это более важное, — отношение отдельного человека к интуиции, и прежде всего к господствующей интуиции, — это проявление души. Я имею здесь в виду отрывок из Аристофана, который я нашел в какой-то русской книге и показал Л., или переписку Абеляра и Элоизы. То, что выходит из пределов интуиции, становится над ней или занимает к ней какое-то отношение — отношение второго порядка: не суждение, а обсуждение, — то отойдет к душе, к действиям души. Это некоторое преодоление истории. Есть взаимодействие тел-интуиций, оно вне времени, и есть отношение души к интуициям — к взаимодействию тел, это тоже вневременно: отношение Элоизы к Абеляру такое же, как сейчас. Но то, что взаимодействие тел приурочивается к определенным точкам времени, — такая же небольшая погрешность, как и моя жизнь, та часть ее, которая уже прошла. Главное, что в истории найдено что-то устойчивое: тело-интуиция и душа — отношение к телу и, чаще должно быть, оппозиция к нему. По всей вероятности, и здесь нет реального взаимодействия, но предустановленная гармония.

Теперь я применю всё это к себе, буду искать свою душу. Когда я знаю, что́ писать, и не пишу, но само пишется, это относится, скорее, к телу. Когда я становлюсь в затруднение и думаю или так как не умею думать, то стараюсь думать и ищу, ищет, мне кажется, не тело, но душа. Но что ищет? Некоторое соответствующее ей тело, не мое тело. Когда я нахожу или душа находит — в очевидности высочайшее единство — близость души и тела. Когда меня угнетает ignavia — это тоска тела по душе, тоска, так как не вижу души. Когда бывают состояния мучительного стеснения в груди и страх и то, что Л. назвал тоской по Абсолюту, — это тоска души по другому телу — по интуиции. Наконец самое страшное — то — это тоска души, освобожденной от всякого тела, моего и высшего, от всякой возможности тел. Кажется, я начинаю понимать тело Христово, может, это и есть другое тело, не мое. Так что: мое тело — душа — Христово тело. Или: материя — форма материи — форма как содержание и как новая материя для второй формы.

Только Бог без тела, но моя душа не может быть без тела, и поэтому такой страх перед тем. Отношение души к телу — это и есть форма материи. Но что станет с моей душой, когда она станет материей для второй формы? Или место души не постоянное, душа и есть реализация материи и также моя душа, и когда она станет материей для второй формы, то есть примет тело Христово, моя же душа станет второй формой — ничто Бога? Но дальше ей уж некуда, Богом не станет, но будет Его материей — ничто Бога, под Богом. Это покой души.

Если мы говорим: покой души, то понимаем так, что душа успокоилась, и это было однажды и прошло, и наступил покой. Успокоения мы не боимся и иногда кажется даже высшим наслаждением, но покой пугает однообразием и отсутствием сейчас или однажды. Но это у нас так, а там, может быть, вечное мгновение — вечное успокоение. Там, может, не надо говорить мгновению: остановись, оно остановилось, но не стало длительностью, а всегда ново. Подобно этому имеем редко и сейчас, когда говорим: несколько часов прошли как мгновение, или в творчестве.

12 марта. Как будто звучит во мне некоторая гармония, не от меня, но от Бога, я только прислушиваюсь к ней. Я пытаюсь уловить ее и передать формулой. Формула — это как знаки нот. Кто знает ноты, услышит и музыку. Соразмерность частей и небольшая погрешность, я хотел бы сказать: гармония сфер.

13 марта. Есть некоторое созвучие в трех формах — гармония сфер и погрешность в созвучии — душа.

16 марта. Всё время живу в страхе игнавии.

2 апреля. Раз я сказал Л., что нормальный человек не верит в смерть и живет так, как будто никогда не умрет. Но до войны у меня не было этого ощущения. Затем, когда у всех это ощущение нарушилось вследствие войны, у меня оно вдруг появилось. Но, может, это было другое. Я не перестал верить в смерть, но поверил в бессмертие, реально ощутил: «Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые» (!). И у Пушкина: «Всё, всё, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья — Бессмертья, может быть, залог» (!). Теперь же снова ощущаю смерть как близкое, и настолько, что кажется: зачем кончать мои вещи, да и успею ли? Раз, еще до войны, у меня болели зубы. И на какое-то мгновение реально представилось: стоит ли лечить, когда всё равно скоро после этого умирать.

Вообще здесь есть три вещи:

1. Неопределенность моего положения в силу особенных условий. Нормально человек имеет работу, и внутренние и внешние побуждения к ней объединены. У меня же есть только внутренние. Внешней жизни почти нет, кроме всевозможных опасений, страхов и тяжелой работы. Настоящая же работа не имеет внешних побуждений. Поэтому расстояние до смерти сократилось: между настоящим и смертью ничего не вижу, нет ни надежд, ни перспектив. Расстояние кажется короче, если оно не заполнено другими предметами. Но что же здесь плохого? Не есть ли это: зажечь беду вокруг себя?

2. Положим, не будет особенных условий. Но тогда будет меньше тяжелого труда, меньше неприятностей, но останутся те же страхи и опасения. Но когда станет меньше неприятностей и даже появится приятное, не станет ли ближе смерть? Ведь освободившемуся от суеты и мелочей что же останется, как не она? Не уменьшится ли дистанция между мной и ею? Если сейчас нет ощущения долговечности вследствие незаполненности расстояния между мною и смертью, то тогда, освобожденный от мелочей, что́ я буду делать, ведь ничто другое уже не увлечет. Тогда-то и будет: зажечь беду вокруг себя.

Вера в бессмертие, то есть ощущение, касание бессмертия. Придет ли снова от роковых минут, от беды вокруг себя или от чего другого, но поскорее бы, а то будет поздно.

3 апреля. Есть некоторые события, которые помнишь и 10, и 20 лет спустя и будешь помнить до самой смерти, и они настолько омерзительны, что кажется, будь я Богом, не создал бы я мир, в котором возможна хоть одна такая мерзость. И если воспоминание об этом событии придет перед самой смертью, то как страшно будет умирать, даже если и не я виновник его. И может быть, если воспоминание о нем не придет, то сопровождающее его ощущение придет, и может, это и есть страх смерти.

16 апреля. Может быть, бессмертие получит тот, кто поверит в него, то есть ощутит или коснется его еще здесь.

17 апреля. Можно пренебрегать и презирать (Т.). Мне кажется всё же правильным пренебрегать, а не презирать. Презирать, значит, ставить себя в некоторое отношение к презираемому, то есть унижать себя. Я не презираю муху, которая надоедает мне, но если нет возможности избавиться от нее, то пренебрегаю ею. Но отдать всю свою жизнь на борьбу с мухой — унизительно, лучше научиться пренебрегать ею. Можно опускаться мудро и не мудро. Валя, ограничившись малым, опустилась мудро. Да это я и не называю опускаться. Но если бы я, бросив философию, стал много работать, чтобы жить, как говорят, по-человечески, то это и значило бы опускаться, причем не мудро.

10 мая. У меня-то ничего нет, во всяком случае в том, что предполагалось, но теперь другое, более страшное, и если подтвердится, то это уже беда вокруг себя и в самой страшной форме. В связи с этим подумал, что одно из условий святости: ничего не забывать. Самое страшное не в том, чтобы отказаться от соблазнов, а в том, чтобы всё помнить: и то, что было, и то, что будет. По-настоящему всегда помнить: хорошее, что было и прошло; близких, которых нет; плохое, что сделал и чего стыдился, — это уже путь к святости, после этого не захочется ничего и того, что здесь, у нас. Затем то, что будет: смерть. И если этого не забывать, то с жизнью покончено. Но не дает ли святость радости?

Это уже потом, после самых больших страхов и ужасов, но пока их не перешел, даже непонятно, какая еще может быть радость и может ли вообще быть?

В жизни так: идут радости, затем потери, затем снова радости и снова потери, и если во время потери не сосредоточишься на том, что потерял, и не запомнишь навсегда, то снова что-нибудь получишь. Но на какой-то потере сосредоточишься, и запомнишь, и не пожелаешь новой радости. Это значит: уже умудрен, готов. Как будто Бог дает мне радости только для того, чтобы я потерял их, чтобы понял их тщету и ничтожность. Ничтожность их не в самом ощущении радости, это действительно, но в том, что предмет земных радостей не абсолютен. Я имел что-либо, что считал абсолютной ценностью, и ощущение радости при этом действительное. Затем потерял. Затем забыл и получил что-либо другое, и это считаю абсолютной ценностью, и снова доволен. Но это не абсолютная ценность, если может быть заменена другой. Тогда уже не захочешь никакой ценности, которая может быть заменена другой. Но я этого еще не понял и сейчас хочу одно: не потерять ценности, которая была у меня около 44 лет. Это была у меня первая ценность, первая и по времени. Временами мне казалось, что у меня есть и бóльшие. Я терял их и убеждался в их ничтожности. Уже давно я понял: во всяком случае, это абсолютная ценность, без которой в жизни не будет уже никакой радости. Господи, оставь мне ее.

По сравнению с тем, что будет, философы кажутся легкомысленными детьми, забавляющимися игрушками. Даже Кант и Платон. Как возможны всеобщие синтетические суждения? Но какое мне до них дело? Но и ответы на два других вопроса: что я должен делать и на что могу надеяться — легкомысленны. Только молиться, а если не дан этот дар, так же как и второй — дар слез, то ничего не остается. Но Кант как раз отвергал молитву.

Я не оставлю «Критерия», не оставлю «Логического трактата», но что бы ни было, даже в случае благоприятности, я никогда не забуду этих двух страшных дней, и каждый день перед сном ли, утром, днем или вечером я буду вспоминать их и то, что будет.

Даст ли мне радость «Формула Мира»? Нет, только суетное удовлетворение познанием. Но разделение времени на промежутки не освободит ли от страха? Нет, только средство забыть и получить новую радость. Пусть есть только одно мгновение. Но ведь это одно, которое не только одно, и то ощущение страха и ужаса, которые могут быть послезавтра, ведь они уже и сейчас в ожидании этого страха и ужаса. И пусть того мгновения не будет, так же как и вчерашнего, но ведь они уже есть в этом, которое сейчас. Ведь я же не утверждаю, что есть только это одно мгновение. Есть это мгновение, и другого нет, но одно это мгновение — не только одно. Первая реальность — это мгновение. Вторая — этот ограниченный промежуток времени. Но другой ограниченный промежуток времени уже не реальность, то есть не то, что есть. Для святого этот единственный реальный промежуток времени расширен: от рождения до смерти.

Категорический императив Канта, как и стоические добродетели, — это, может быть, только попытка утешить себя, новые радости после потерь, менее сильные, но более устойчивые. Но это ограничение промежутков. Но вот другое ограничение: довлеет дневи злоба его.

11 мая. Может, только теперь, впервые в жизни я подумал серьезно. Философия шла через меня, я не умел думать. И теперь серьезно думаю не о философии. Я не могу стать бесстрастным наблюдателем и, положив руку на плуг, не могу не оглядываться назад. Философ и бесстрастный наблюдатель если и боится смерти, то только своей. Страх смерти — это страх своей смерти.

Я боюсь другого мгновения. Значит, я не серьезно не верил в другое мгновение. На это можно возразить: не входит ли страх перед другим мгновением, которого нет и не будет, в это?

Расширение промежутка до всей жизни — серьезность и святость. Сужение до мгновения — серьезность, бесстрастие. И в том и в другом случае одно мгновение: мгновение — жизнь, мгновение — вот это. В первом случае остается место для жалости, для боли за других.

13 мая. Кант считал, что очистил место от теоретического разума для практического и, значит, для веры. Но его «вера в пределах чистого разума» очень жалкая. Но верил ли этот хитрейший из мистиков в свою веру в пределах чистого разума?

Эти три страшных дня как-то опустошили меня. Затем снова то. Его еще нет, но я чувствую, что оно близко. Или это оттого, что я один в комнате?

Сейчас я больше, чем раньше, боюсь быть один. Я боюсь то, оно приходит, когда я один. Потом я боюсь, что всегда всё может случиться.

29 мая. Продолжал бы я писать, если бы точно узнал, что через три месяца умру? Нет, я бы стал по-настоящему думать, и если бы сумел, то молиться. Может быть, молиться и значит по-настоящему думать. А всё остальное не по-настоящему.

5 августа. Записывание помогает думать. Записывание не помогает молиться. По-настоящему думать и молиться — одно и то же. Два способа думать: думать — обозначать, то есть думать словами. И потом есть другое думание — ноуменальное. Вчера я два часа думал — молился. Вначале я просил: повторил много раз три слова. Потом я перестал просить определенное и повторял много раз восемь слов. И здесь я заметил, что эти восемь слов были некоторым вещественным, реальным стержнем, вокруг которого мелькали обрывки мыслей-слов. Может быть, они были и интересны, но я отгонял их, потому что без слов было интереснее. Была мысль без слов и без знаков, ноуменальная. Затем, по мере того как мое напряжение ослабевало, мысли-слова начинали преобладать над ноуменальной мыслью, так что под конец я уже смог заметить и запомнить мысли-слова, одна из них то, о чем я сейчас пишу, то есть о ноуменальной мысли. Подобное этому было при гашише: самое сильное я не запомнил, оно шло без знаков, без наблюдателя и прошло. Я нашел нужное слово: наблюдатель. Когда я думаю словами, я наблюдаю свою мысль. В ноуменальном мышлении я одно с мыслью, наблюдателя нет. В мышлении словами, вообще знаками, то есть логическом, наблюдатель исчезает только в очевидности. В ноуменальном — его вообще нет, это сплошная очевидность. Но это не непроизвольное течение мыслей, не рассеяние.

Может быть, молитва — это не просьба, ведь Бог знает, что мне нужно, а понимание того, что мне надо. Может быть, когда я молюсь, то начинаю понимать, что мне нужно из желаемого, ведь осуществляется по молитве тоже не всё и не так, как просил, но так, как надо. В молитве я понимаю то, что осуществится, и когда пойму, то и хочу. Когда говорят: осуществилось по молитве, это верно, но осуществилось по молитве понимание того, что осуществилось. Что значит: его молитва доходчива? Как осуществляется по молитве других моя нужда? Должно быть, так же: другой понимает за меня и дает понять мне. Может, даже не непосредственно словами. Но, впрочем, я не знаю как.

15 августа. Раз я сказал Л.: отчего люди плачут? От жалости, что родились. Есть некоторое предчувствие: человек создан для счастья. Так как счастья нет, — жалость, что родился. Это седьмое состояние, которое бывает у меня всё реже и реже. Затем: когда счастье есть, то когда посмотреть со стороны, то еще больше несчастье: не оттого, что у меня его (счастья) нет, а от его ничтожности и от «отец не понимает сына». Человек создан для счастья, и одновременно: человек не создан для счастья, он не умеет его выбрать, воспользоваться им так, чтобы оно не стало ничтожным. И даже в счастливой жизни прибрежных жителей сильнее всего тоска по Абсолюту.

13 сентября. Разум, рассудок, я, отвлеченная способностьи т. д., то есть то, «что предписывает законы природе», должно быть вполне моим, а не каким-либо разумом или сознанием вообще. Две ошибки: абсолютизм и прагматизм. Эта способность — не научное мышление, не зависящее от меня, но обычное, из которого я не могу выйти. Его особенность: всеобщность и необходимость, поэтому каждый судит не по своей мерке, но по общей. Но общую меру нельзя отделить от своей: у меня нет другой меры, кроме этой общей. Это суждение не синтетическое, а аналитическое: общность меры входит в понятие меры. Без этого же нет Бога, так как или нет ничего, кроме только моего, то есть только моей меры, или же общая мера трансцендентна мне, и я сам выпадаю из нее. Но общая мера — не Бог, но именно я, а я — ее отрицание — что-либо, которое есть ничто Бога, то есть ничто, принадлежащее Богу. Таким образом, получается то, что называли конкретным единством, но не положительно через общую меру, а отрицательно: конкретное единство с Богом через отрицание моего, то есть моего отвлеченного и отраженного абсолютного.

30 сентября. Жизнь просеялась, и остались самые страшные воспоминания: тот вечер летом 1911 г., когда впервые понял смерть, а до этого предчувствие чего-то страшного и радостного, непонятного весной, когда гулял с папой. Затем 1934 г., август: когда сидел у окна и вестники меня покинули. Затем 16 августа то, о чем никогда не скажу. Такое же с котенком в Чаше. Такое же с крысой в магазине летом 1945-го. Последние три — это боль и то.

9 ноября. Гуманность и моральность не следуют одно из другого, то есть независимы. Моральность сильнее была до XIX в. — ощущение греха, совесть, с XIX в. — гуманность вместо моральности. Искусство, даже светское, падает; когда светские чувства получают свободу, освобождаются от подчинения долгу, совести и вере, искусство теряет способность изображать их. Авторы Дон Жуана относились и с сочувствием, и с порицанием к своему герою.

Культура и Евангелие несовместны. Культура невозможна без ощущения трансцендентности, и это давала церковь: границы. Когда же границы пали, пало и искусство. Но Евангелие проводит границу слишком близко от души и ничего не оставляет помимо души. Но, может быть, всё же церковь — компромисс между культурой и Евангелием? Имманентизм всюду, и в философии, и в жизни, несет гибель.

20 декабря. Сейчас по радио: Горовиц — две мазурки Шопена и этюд. Я вспомнил всё то время, и мне показалось, что жизнь уже прошла, и прошла глупо. Не только показалось, так и есть. Я вспомнил, как пошел к зеленой — я не помню, как ее звали, но она всегда у меня связывалась с зеленым. Она играла «Карнавал», когда я пришел. Куда мы пошли, я не помню, но всё это было очень глупо. Потому ли, что ни одно из этих дел не было доведено до конца? Во-первых, всегда было глупое ощущение, как будто я полез туда, куда меня не звали и куда мне не надо было идти. Во всех делах, кроме философии, у меня всегда было ощущение глупости, и всегда я как будто лез туда, куда не надо было. Но предположим, во-вторых, я довел бы до конца какое-нибудь из этих дел. Но откуда я знаю, что бы тогда было? Может быть, ощущение глупости уменьшилось бы за счет отвращения. Впрочем, это уже рисовка, мне ведь хотелось только записать искреннее ощущение возобновления того, что было 20 лет тому назад, и ощущение некоторой бесполезности и ненужности моей жизни. При этом от жизни отделяется философия, она нужна. Вообще у меня какой-то уж очень глупый и нудный брат осел.