5 января. Шпет: отвращение к себе, которое так естественно присуще каждому.

Уход от себя — философия.

Именно тела-то и не стыдно — это выдумки Востока, — а души своей бывает стыдно. Затем кощунство: «Христос умер понапрасну». И конец: «Иерусалим или Афины», — и Шпет выбирает Афины. Но стыдно не души, а того, что пристает к душе. Шпет не отличает души от того, что пристает к душе. Но это как раз и открыло Евангелие.

Шестов: «Философия начинается не тогда, когда человек найдет критерий, но когда растеряет все, которые у него были, так же как спящий просыпается не тогда, когда убеждается в единстве своего сонного сознания, а лишь тогда, когда убедится, что спит».

6 января. Если говорить вполне искренно, то я не понимаю различия между телом и душой, вообще что значит две субстанции: душа и тело. Я нахожу в душе различные ощущения, локализованные в определенном месте, локализованные в неопределенном месте: голод, жажду, нелокализованные чувства и т. д., но тела, в отличие от души, я не знаю.

7 января. Я вполне ясно и отчетливо вижу: мир — мой мир. Я это чувствую, и меня не смущает независимость некоторых явлений от моего каприза и произвола. И если гора по моей вере сдвинется, я не удивлюсь, потому что и гора — моя, и скорее я удивлюсь, что гора не сдвигается. Но так же ясно и отчетливо я вижу: мир — не мой мир, и я в нем подчинен неизвестной мне силе. Я это чувствую, и вижу связь свою с другими людьми, и ощущаю как судьбу. Мое счастье и несчастье зависят от судьбы, которой я не знаю. И иногда я понимаю ее, проникаюсь и радуюсь, и если при этом и гора сдвинется по моей вере, то я знаю: это будет не по моей воле, но по воле судьбы. Если же не понимаю, то страшусь, и отчаиваюсь, и ищу ее признаки и благоприятствующие приметы. И отдаленное движение в другом — будет знаком для выбора в моем мире. Мир же — весь мой, но не подчинен мне, и в нем не по месту и не по времени, но по некоторой близости — мой мир. Один мир — мой: мой и не мой и в нем не по месту и не по времени другой — только мой — по близости или оттенку, и отдаленное движение в другом будет приметой и знаком для выбора в моем: поступок на основании приметы определит место только моего в том, что не только мое, оттенок того, что мое и не мое, направление одного в другом. Но недостаточно будет одной приметы, и недостаточно любого числа примет, и мир, в котором мой мир, не мой, и оттенок не определен, и направление неясно. Не хватает примет, и беспокойство останется, и страх. Я это чувствую и ясно и отчетливо вижу: мир — и мой мир — не мой, я подчинен неизвестной силе и отдаленное движение в другом отразится на моем. Так что два ясных и отчетливых взгляда и не совмещаются, и один есть другой.

Карлейль: труд религиозен. Истинный труд и есть религия. Древние монахи говорили: трудиться — значит молиться.

14 января. Пусть этот мир есть или не есть. Пусть Бог, необходимость, случай или последнее слово реализуют его, но хотелось бы необходимо вывести некоторые подробности его, необходимые или случайные. То есть с необходимостью вывести определенную случайность. Хотелось бы, чтобы этот мир был единственным как некоторый недостаток. Если от нашего перейду в не-наше, хотелось бы, чтобы не только не-наше, но и наше было единственным. Поэтому во всяких возможных мирах есть что-то неприятное, от чего мутит, и иногда даже предпочтешь трансцендентальное единство самосознания. Оно хоть единственное. Это не страх смерти, а страх профанации индивидуальности.

17 января. Наиболее убедительный довод в существовании Бога — не абсолютная необходимость Его существования, но именно абсолютная ненеобходимость.

У нас нужен, но нет.

Там не нужен, но есть, но безличный.

Сам по Себе не необходим.

Это три постулата веры в Бога.

Но в Бога верим, а воскресения только чаем. Таких же постулатов личного бессмертия нет. Я — между явным и явлением. Это, существующее как это, это, это… — дает только возможность личного бессмертия: мгновенное, неуловимое место я между явным и явлением; множественность этих в одном этом; множественность основных этих, из которых каждое есть это, это, это…

Легко классифицировать внешние предметы. Еще легче классифицировать абстракции внешних предметов. Но, подходя к самому себе, нахожу препятствия: восприятия, ощущения, ощущения от восприятий, переживания, объективированные ощущения, ощущения реальности, ощущения времени, ощущение смерти, ощущение Бога, мысли. Во-первых, я могу определить истину как соответствие или тожество предположения с предметом, во-вторых, иногда могу, иногда же не могу, потому что предмет здесь целиком совпадает с предположением, ничем от него не отличается и не имеет ничего больше. Предположение нуждается в реализации: мысль о притяжении и притяжение — одно и то же или нет? Если одно и то же, то нет ложных мыслей в этой области. Значит, реализация привходит извне. В геометрии реализацией будет доказательство. Но в таких, как объективированные состояния, интуиция, например интуиция одного двух, предположение и есть непосредственно сам предмет. Я могу говорить о нем, предполагать это предположение — это разговор, но я могу замолчать и некоторым усилием ума увидеть это предположение, тогда предположение и есть предмет предположения. Иногда оно является и само собой, основное же: очевидное и полное совпадение предмета предположения с предположением. Но, может быть, в этом состоит всякая реализация. В ясном представлении доказательства, то есть в переходе: А, следовательно В, в обнаружении факта, подтверждающего предположение, может быть то же самое очевидное совпадение. Не сам факт подтверждает закон, но он ставит меня между фактами, на место, где действует закон. Факт — средний термин.

18 января. И в философии золотой путь — среднее между общими рассуждениями и системой.

19 января. Неинтересно: гуманизм (Зиммель). Интереснее: антропологическая критика разума (Фриз). Еще интереснее: «Критика чистого разума». Но еще интереснее, и это моя тайная любовь, такие как Шпет в последней статье, Шестов, Гершензон, Эри. Например, Эри: что такое ratio? Это среднее арифметическое разума всех людей. Это мало что говорит и, может быть, неверно, но у всех их тайная упорная мысль: Бог.

20 января. Фриз оказался неимоверно скучным, а Эри — неумным. Вообще, большинство книг или умны, но скучны, или с каким-то тайным соблазном, но неумны.

29 января. Какое-то утончение — мгновение — чувство-ощущение — второе мгновение — ничто, и тогда смерть или Бог.

10 февраля. Предположение-действительность или предположение о действительности.

Например, Фет: «Измучен жизнью, коварством надежды…» — здесь описание, но не сама действительность, поэтому скучно читать, это иллюстрации к чему-то, здесь к Шопенгауэру.

Но у Пушкина, например, «Как с древа сорвался…» — само действие. Это как блестящая молния, и глаголы здесь — ее изгибы: сорвался, прилетел, приник, дхнул, взвился, бросил… прожег.

Строки: 1 древа рв д т

2 диявол

3 дхнул добычей смрадной

4 гортань геенны гладной…

5 рога

6 врага

И личное может стать действием, а не описанием, например: «Как часто плачем вы и я». И в философии может быть действие и описание. Даже трансцендентальное единство апперцепции, категорический императив — это действие. Действие — теория — видение. Это разрыв эмпирической действительности, остановка движения. Поэтому предположение-теория не может не совпадать с реальностью. Одно есть: теория-реальность. И надо спрашивать, не почему это одно, но почему это стало не одним. Теория-реальность — это реальное ощущение жизни и тогда ощущение моей жизни как не моей. Потому что если моей как моей, то это — субъективное переживание, а не сама жизнь. Отчего же разделение? Оттого что мое — не-мое сознается не просто как не мое, но мое — не-мое. Тогда есть и возможность для моего — моего.

11 февраля. Умереть через 100 дней или через 100 лет — всё равно, имеет значение только: сейчас или потом. Но тогда отпадает часть из осуждений войны. То, что сколько-то человек умерло раньше, важно ли это? И для меня самого важно не когда я умру, а то, что я умру. И жить еще 100 или 1 день, какое это имеет значение для сейчас? Так что это отпадает. Но остается: хорошо ли или, во всяком случае, не плохо ли убивать? Но если так, как в «Илиаде», то ответственность снимается, ответственность лежит на богах. Но так ли это? Остальные же доводы против войны — глупость: казарма, ограничение воли — всё это не абсолютные, но относительные доводы и против них можно выдвинуть такие же относительные: бесстрашие, мужество, долг. Различие в том, что с одной стороны я, с другой — множество людей. Для меня важно только смерть, время; для тех — долг, родина и пр. Для меня осталось самое важное в жизни вообще, что важнее родины, какой-то скелет жизни; для тех — многое другое и обязательно некоторая неискренность и фальшивое положение. Но всё же это положение. Но возможно ли что-либо без всякого положения? Может быть, эти положения скорее приведут к тому, чего с помощью одного только скелета жизни не найти.

12 февраля. Во всякой философии два мира. Но если установить соответствие, значит, и этот хорош. И это лицемерие философии: все знают, что этот мир плох.

13 февраля. Откуда эта тяжесть бытия? И когда, кажется, всё хорошо, вдруг станет плохо и хуже не может быть? Это состояние точки, затерянной в пустом пространстве, ощущение невозвратимости, совершенности, пустоты. Может быть, это второе рождение в муках? Может, не смерть, а уже эта жизнь есть рождение той? Это действительно муки, но, когда рождается ребенок, он тоже не знает, для чего мучается. Может быть, эта жизнь, сама жизнь, каждый день и час есть муки рождения. И чем сильнее муки, тем ближе к тому, что станет. Что? Не знаю. Одно два — форма рожденного, и только иногда проникаешь и подозреваешь, что там. Не смерть рождение той жизни, смерть — в том же порядке — естественном, если же не в том, то уже та жизнь и тогда смерть нашей, — но именно наша жизнь и эти состояния тяжести бытия — рождение той. Не один из наших актов есть акт другой жизни, но наше состояние есть только акт той жизни. В этом и состоит различие природ. Акт — акт — отношение естественное, но состояние — акт уже неестественное отношение: в одной природе — состояние, в другой — акт.

Возраст — борьба с природой. В детстве весна и утро увлекают и подчиняют меня, мое настроение. Но с возрастом, после больших потерь, солнце светит слабее, слабее чувствуешь весну и утро, когда же утро природы слишком сильно действует и не можешь его побороть, то это только увеличивает тяжесть бытия. Но и в детстве бывают внезапные приступы страха природы, особенно в это время — 2 часа дня. Только там они разделены — состояния радостного подчинения природе и страх, а затем уже начинается борьба с ней и страх не природы, а тяжести бытия.

Равнодушная природа — вот что страшно. В детстве еще находишь в ней таинственность, а к старости — всё меньше.

В детстве я боялся ночи и темноты, а сейчас ночь предпочитаю дню. Когда я писал «Щель и грань», тогда понял ночь и предпочел дню. Остатки страха ночи проходили в Детском, Келломяках, Чаше — это уже практически ночью в природе. Может быть, ночью природа не так бесстыдна и цинична в своем равнодушии. Потом, в ночной жизни больше и смысла, и цели. Это я заметил и позже — во время эвакуации. Перед самым рассветом есть какой-то излишек богатства цветов — излишек красоты. С рассветом же это проходит и цвета грубее, меньше оттенков. С рассветом природа — только эта природа, и трудно освободиться от ее грубости.

17 февраля. Пантеизм как представление моря с каплями-индивидуальностями так же неинтересен, как и материализм, но представление одной только сущности, которая становится на место, освободившееся от индивидуальности или возможности индивидуальности, соблазнительно, как и солипсизм.

3 марта. Умозаключение не совершается по правилу, но есть правило. В моей системе выводов это очевидно. Но и в обычных силлогизмах всё сводится к Dictum и условному умозаключению. Должно быть, так же и в математике. Это и страшно, что нет ничего, кроме пустого правила, и материализация его в примерах, то есть телесность и конкретность, только видимая, от слабости ума. Нет примера к правилу, вот что страшно.

6 марта. Удовольствие от боли. Пушкин — «Как с древа сорвался» — чистая, не омраченная чувствами боль. Затем, сегодня по радио: польские песни. Это боль, но уже омраченная некоторым чувством, еще благородным. Наконец, сейчас — из «Сильвы». Это уже чувственная физическая боль. Откуда это наслаждение болью? Предвкушение смерти?

Первый страх, вернее не первый, а предварительный, — в детстве два часто повторявшихся кошмара: скрежет зубов и цифра пять. Это преддверие страха. И еще — приятно тошнотворно сладостное и иногда страшное ощущение — название каши — «Нестле».

Первый страх: рождения и смерти, когда мне было 9 лет. И потом непрерывный страх смерти, особенно по вечерам перед сном, в течение 10 лет. Затем прошло и только иногда возобновлялось. Взамен этого страх смерти близких, и ужас в «Первоначальном и законе», и дифференциация страхов. Последние годы: страх забвения, страх окончательности, страх, что всё пройдет и всё ничтожно, страх раздвоения личности близких, страх невозвратимости, страх наслаждения болью и последний, самый страшный — точки, затерянной в пространстве.

11 марта. После перерыва, кажется несколько лет, сейчас снова «мировоззрение в носу». Но совсем уже без таинственности. Ощущение мерзкого греха.

17 марта. Я всю жизнь искал себя — то, что дальше всего от сна. Мне казалось, что я всё время живу во сне. Просыпаюсь же опять во сне. И снова просыпаюсь, и опять это только сон. И вот я искал наиболее ясного, не сонного состояния. И теперь боюсь, что нашел: это оно, которое приходит помимо моей воли, и, когда приходит, я избегаю его, предпочитая сон, так это страшно.

Несколько дней я читал скучные книги и болел, сейчас же вернулся к себе. Я заметил это потому, что мелькнуло оно, и я пытаюсь отвернуться от него.

16 апреля. Люди интеллектуального типа от уныния много едят, эмоциональные же при унынии теряют аппетит. И это не только потому, что при интеллектуальной деятельности забываешь о еде, внешняя же деятельность развивает аппетит, но еще потому, что те, кто не поддаются впечатлениям, понимают, что физическое удовольствие, если обратить на него внимание, остается.

Об этом (?). Помимо разделения души и тела удовольствия, кажется, и тело удовольствия имеет свою душу, например в различии наполнения и очертаний очертания — душа тела удовольствия.

О стихах Введенского: в каждой фразе главное направление мысли и погрешность. Погрешность здесь материализована: словом, нарушающим смысл главного направления. Стихи В., по крайней мере, двухмерные.

23 апреля. Как я буду умирать? Смогу ли сосредоточиться? Не пропущу ли главный переход? Мне кажется, если это пропустить, то умрешь уже навсегда.

7 мая. Если бы люди были уверены, что нет бессмертия, то было бы больше самоубийств. Ведь часто удерживает от самоубийства не боязнь потерять эту жизнь, но ту. Но и это не совсем верно. Эта жизнь оправдается той, она единственная, если есть та жизнь. Жалко потерять не ту жизнь, той не знаю, а эту, и жалко, что прошла она так неудачно, потому что единственная и уже не повторится. Но жалость к ней потому, что предчувствуется другая, и для нее эта ценна, но совсем не так, как она для меня сейчас ценна; для той эта, может быть, только средство, только некоторый знак чего-то, печать, билет на вход в ту. Для меня же она сейчас единственная и неповторимая, потому что только мне сейчас близка, а там она будет только заслугой или правом на вход. Но если совсем не было бы той, что была бы эта? И что жалеть то, чего уже нет?

8 мая. Значение этой жизни для той и для меня различно: она нужна и для той, но эта жизнь — моя. Так как она нужна для той, то имеет ценность. Так как моя, то единственная. Поэтому мне и жаль, что прошла неудачно, кому же еще жалеть? И оставить ее жалко, потому что есть, быть может, еще другая и оставление этой не простое уничтожение и в то же время вернуть уже нельзя будет.

2 июня. Вчера выходило, как будто мы скоро уезжаем. Сегодня — как будто уже не скоро, во всяком случае я. Кажется, всё у нас так устроено, что обязанность каждого служащего гадить другому. Неудивительно, что тогда ничего не получается. Это к свидетельским показаниям. А главное вот что: после всех этих мерзостей и бессмысленной сегодняшней беготни по директорам, предместкомам и пр. мне вдруг так захотелось музыки, как, кажется, никогда за три года. И как всё у нас, и это неосуществимо. Говорят: я имею моральное удовлетворение от службы. Я имел моральное удовлетворение от службы один только месяц, когда был сторожем при разрушенных яслях.

10 июня. Мы видим некоторый ритм в движении светил, в смене дня и ночи, времен года. Мы чувствуем некоторый ритм в шуме морских волн, шорохе леса, в движении животного. В физике мы сводим движения к периодическим или почти периодическим. Если же, как это большей частью и бывает, это сведение не удается, мы говорим о наложении нескольких периодических движений. Присущ ли этот ритм природе сам по себе, или это только результат нашей рефлектирующей способности? Именно физика вызывает это сомнение, так как большинство движений не удается свести к простым периодическим колебаниям и для этого придуманы почти периодические движения, периодические с затуханием и суперпозиции. Но, может, в природе основное движение не периодическое, не ритм, а какое-то другое, неизвестное нам, видимые же нами немногие ритмические движения можно было бы объяснить наложением этих неизвестных сейчас основных. Ведь наше представление о ритме связано с кругом, и наши машины основаны на применении круга, в природе же круга нет и движение достигается без помощи круга. Круг — интеллектуален, и, создавая орудия передвижения и машины, мы не следуем природе, и так же, может быть, мы искажаем природу, внося в нее ритм.

Две наиболее естественные для нас линии: круг и прямая — наиболее чужды природе.

8 октября. Мф. 9:12. «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы. Ибо я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». Христос вне системы. Если бы всё было хорошо, то есть в совершенной замкнутой системе, Христа не надо. Я не завидую этой совершенной системе без Христа. Совершенная система — совершенная предельность — смерть. История небольшой погрешности: первоначально погрешность была именно погрешностью — неизбежным недостатком. Но затем я увидел, что система без погрешности заключает в себе еще большую погрешность — погрешность предельности. Тогда погрешность стала достоинством. Но при этом она перестала быть погрешностью. Непонимание, недоумение, боль (бытия) нельзя исключать из погрешности, как это делали мы с Д. И.: некоторое непонимание есть понимание. По-видимому, впервые я это понял еще в Александровском парке, когда возникло «О деревьях». Совершенная система без Христа — система без погрешности. Непонимание-понимание — это и есть Благая весть.

30 октября. Я не умею думать. Когда я пишу, я не думаю, мне думается. Когда же прихожу к сомнению, как сейчас, когда ищу погрешность к абсолютному, опять не думаю — не умею думать, но ложусь спать. И за ночь, наутро или за несколько дней недумания само придумывается.

Есть бесплодное желание писать: когда приходишь к тупику и надо подумать, но думать не умею. Или писать не думая и совсем ни о чем, без всякого намерения. И иногда бывает хорошо. Или сидеть без дела и мысли, и тоже бывает хорошо. Но сейчас буду писать о том, о чем давно уже думал: о способах поведения, о Л., Х., В., О. Один способ — играть роль. Это X., а X. говорил, что самый большой актер — я. Но это, может, и верно было до войны, сейчас неверно. Но о Д. И. Введ. говорил: он не только пишет стихи, он сам искусство. И Д. И. говорил мне раз (в Летнем саду), какую жизнь считал бы он для себя наиболее удачной: не писать стихи, но сделать жизнь. Но перед исчезновением у него появилось другое: «Зажечь беду вокруг себя» — это из «Добротолюбия». Но это продолжение того же: не писать, но жить. Еще интересно, что только у Д. И. была дружба, не интеллектуальная, но настоящая мужская дружба. Раньше Д. И. и Введ., потом Д. И. с Ол[ейниковым], потом, кажется, и с Заб[олоцким], наконец со мною. У меня это было только один раз в жизни. Другой способ — О. Это тоже блестящий способ поведения. X. был всегда самим собою или, скорее, не самим собою, а тем, кого он изображал. О. — единственный человек, который мог не бояться пошлости. Женщинам он говорил: фарфоровая куколка, божья коровка, провозглашал тосты: за человечество, за человечество, за человечество. Но всё это с какой-то гениальной интонацией, передать ее невозможно, и было очень смешно и немного страшно. Еще я помню, как он изображал слепого гусляра. Это была замечательная игра. Д. И. играл самого себя, а кого играл О. — не знаю. Внешне это производило блестящее впечатление. Третий способ — ничего из себя не изображать, и так вели себя В., Л. и я после войны и даже еще раньше. Игра кончилась, когда нашел себя в писании. Может, потому у X. и у О. меньше удалось, что у них больше ушло в жизнь.

1 ноября. Я подумал: простит ли Бог или не простит. Ведь это было, то есть совершилось, и есть вне времени. То есть стал ли я другой или обстоятельства переменились, а если бы повторилось, то было бы, может, то же? Но потом я подумал: прощу ли я это Богу. Ведь, если я понял, я виновен, а если не понял? Зачем надо было, чтобы это было, зачем надо было, чтобы один не понял, а другой понял и виноват тот, кто понял? Я понял, и я виновен. Я мерзость. Зачем нужна была эта мерзость?

Затем еще. В Чаше у нас был котенок. Он заболел и умирал, должно быть с голоду. Мы тоже голодали, но не так уж сильно. Но было очень плохо. Плохо было то, что Чаша для нас — неволя и мы очерствели. В крайнем случае уж как-нибудь, может, и можно было достать молока для котенка. Умирал он ночью в соседней комнате-кухне. Проснувшись, я слышал, как он плакал, как ребенок, и я не взял его к себе в постель отогреть.

Но если, предположим, сейчас я бы и взял его к себе в постель, будь он такой же грязный: от слабости он делал под себя, — разве это что-нибудь изменило бы? Сейчас обстоятельства другие. Но кто создал обстоятельства, как не Бог? Но, с другой стороны, легко быть хорошим, когда хорошо или не слишком плохо. Но опять можно спросить: до каких же пределов терпеть? И нет ли пределов для всякого человека?

Еще о котенке, трогательное: он старался, пока мог, не делать под себя, и когда надо было, вылезал из ямки под печью, хотя это было уже очень трудно.

Но предположим, я бы взял его и отогрел, и ему было бы не так страшно, но он всё равно бы умер, не в эту, так в следующую ночь. Было бы менее страшно умирать ему, лежа со мной в постели? Может быть, когда всё другое было бы лучше, то умирать было бы страшнее? Но положим даже, что лучше. Меня бы не мучила сейчас эта смерть, я бы не чувствовал ответственности. Но ведь всё равно смерть останется и виновного, и невиновного, и отвечает за нее и за всякую смерть или я, согрешивший в Адаме, или кто-то другой. Я не говорю, что не должен был взять, было бы лучше, если бы взял, но было бы хуже, если бы, взяв, я успокоился после его смерти. Я почти одинаково виноват и взяв его, и не взяв. Если бы и взял, то на какую-то каплю сократил море своей мерзости, но если бы, взяв, успокоился, то еще бы увеличил.

Может, это и есть любовь, которой у меня нет и которой я не понимаю. То есть я увидел ее, но она в стороне от меня. Еще я не понимаю, как можно стать лучше, если нет времени. Но, с другой стороны, ведь есть-то только сейчас и то сейчас, которое сейчас. Но здесь опять непонятно, ведь сейчас обстоятельства лучше и сейчас взять не то, что тогда. Но если бы сейчас стало, то сейчас что бы я сделал? Затем, многие возьмут к себе в постель умирающего котенка, но возьмут ли прокаженного? Тогда что стоит их любовь к котенку? Затем еще: когда начинаю писать и думать, то помимо того, что думаю, приходит то: или как та боль (бытия), или как непонимание, или как мутит от науки, или как точка, затерянная в пространстве.

Еще: как любовь из моральной, затем из жалости и сочувствия, затем из боли становится онтологической, ведь так предполагается? Ведь она должна быть не только очищением, но и заполнением, причем не только заполнением чувства, но и заполнением некоторого сверхчувственного? Кажется, я немного понимаю это, когда представляю Христа, идущего по воде. То есть одно два или в нем, или за ним, я должен найти эту любовь. Она должна не только успокоить, то есть удовлетворить меня, но и просветить. И не только через эту любовь, но в ней я должен найти что-то.

3 ноября. Положим, есть десять степеней совершенства, я дошел до третьей и вот уже не могу спуститься ниже, но или останусь на третьей, или перейду на четвертую. Теперь же так: дохожу до шестой или седьмой и падаю на вторую, и что знал, уже не знаю. Или у Бога другой счет степеней совершенства? — «Высокое у людей — мерзость перед Богом». Мне казалось, я уже понимаю и четвертое Евангелие, и вот снова не понимаю.

7 ноября. Я до того не умею думать, что мысль возникает у меня вместе с написанным словом, а сейчас я заметил, что мысль явилась, когда больше половины фразы было написано — на середине слова «противополагалась».

Со вчерашнего вечера я в новом восхищении, и это удивительно, что я еще могу быть в восхищении, и это что-то от Бога.

Мне казалось, что я уже отстоялся, и я думал: как хорошо было раньше, можно было уйти в монастырь. Не просто покой и воля, но именно монастырь — уйти от света и даже от воли, то есть от своей воли. Но это же одно: воля, то есть свобода, и воля — желание. Это интересно: отрицательное понятие — независимость от чужой воли и положительное — своя воля обозначаются одним словом: воля. Я хотел уйти в монастырь…

В Евангелии что понимаю, то люблю и понимаю, а чего не понимаю, не понимаю и верю, и хочу верить, не понимая. Но теперь снова Евангелие от Иоанна непонятно и странно почти всё, и уж я не знаю, что сказать. А Деяния и Послания не нравятся. Мне всё кажется, что Апостолы укрывают от нас настоящего Христа, не понимая Его. И зачем столько дел и суеты. Сразу же после Христа не Мария, но Марфа заняла первое место. Да и не может быть иначе: всегда на первом месте Марфа. Мария не будет Марией, если сядет на первое место, она избрала благую часть.

В критике Евангелия всегда есть что-то некрасивое и неумное, но всё же я отделяю как-то Благую весть от написанной Книги. Я бы хотел целиком, абсолютно, безоговорочно принять хотя бы четыре Евангелия. Еще первые три я принимаю безоговорочно: что понимаю — люблю, верю и понимаю, чего не понимаю — люблю, верю и не понимаю. Я закончу Послания и Апокалипсис и снова начну Евангелия.

У Флоренского мне понравилось не то, что он говорит, — он вообще ничего не добавил и не разъяснил, но цитаты о Святом теле и одно постановление Соборов, или Отцов: анафема тому, кто не женится не ради святого девства, но потому что гнушается. И еще: совершенно непонятно о Богоматери. От Нее будто бы сохранились две записки или письма. Не говоря уж о том, что это страшно безвкусно: письма Богоматери; я могу верить в беспорочное зачатие, но всё же должна быть какая-то дистанция. Вообще легче поверить в то, что никто никогда не видел. Очевидцы и свидетели не только нарушают чистоту веры, но даже ослабляют ее. Я верю в чистое чудо, но в зафиксированное поверить мне труднее. Мне кажется, люди просто не думают об этом. Может быть, никто не верил бы в беспорочное зачатие, если бы увидел письмо Богоматери. Или же не поверил бы в письма Богоматери. Да и вообще, как может писать и вообще что-то делать Та, с Которой случилось величайшее из чудес? Мне кажется, Она должна была бы всю жизнь после этого молчать.

Это можно записать формулой. Пусть:

А → В → С → D → Е… —

это естественный ряд.

Тогда:

A → В → … → X → a → b → с → … → С → D → Е → …,

и здесь X — чудо, а, b, с, … — то, что из чуда последовало, и лучше так:

А → В → С → D → Е → … X → а → b → с → d → е → …

То есть чудо было, было с нами и есть сейчас, но всё же оно не связано непосредственно с естественным рядом. Понимание этого — некоторый такт, и в Евангелии есть этот такт. Но если бы:

A → B → X → C → D → E →…,

то есть чудо вошло в естественный ряд как его член, то оно не было бы чудом. — Это одна ошибка. Противоположная ошибка — удалить чудо совсем от нас. Чудо должно быть с нами совершенно реально и конкретно. И я верю, что «Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца». Но в письма Богородицы я не верю, и в Евангелии о них ничего не сказано, и слава Богу, что никто никогда не сможет этого доказать, иначе трудно было бы поверить в то, что Слово стало плотью. Ведь если это было бы доказано, то я стал бы сомневаться, что родившийся от Нее — Бог. Но если бы и это было доказано, то зачем верить? И стало бы уже законом природы и таким же недостоверным, как всякое знание. Но вера сильнее и реальнее знания.

10 ноября. Бог должен быть нигде, ничто, никак и еще никогда. Пространство, время, субстанция и качество — вот что неприменимо к Богу. Может, только Кто можно оставить в применении к Богу. Но лишив Его и этого, еще более возвысим.

Церковь — собрание. Где двое или трое соберутся во имя Мое. Зачем собираться вдвоем и втроем? Затем ли, что так легче, или вдвоем и втроем узнаем больше, чем по одному? Ведь главное, подумай о душе. Но также: люби ближнего своего.

Люби Бога и люби ближнего. Любить Бога и значит думать о душе. «Люби ближнего» можно ведь толковать так: не люби себя, то есть подумай о душе. Тогда любовь к ближнему только средство для того, чтобы думать о душе и о Боге. Но зачем собираться вдвоем и втроем? Я не говорю, что этого не надо, раз в Евангелии сказано, что надо. Я только не понимаю и спрашиваю: дается ли этим только поблажка ради нашей слабости; тогда, собираясь вдвоем или втроем, я как раз не думаю о своей душе, но или отдаюсь некоторому приятному стадному чувству, просто избегаю одиночества, чтобы не думать о главном, или отдаюсь тщеславию, рассказывая, как я хорошо и умно думал о душе, или честолюбию и властолюбию — поучая. В лучшем случае я утешаю другого, но и это не так хорошо. Во-первых, я получаю от этого какое-то эмоциональное удовлетворение, которое само по себе, должно быть, не очень хорошо, то есть я думаю: как я хорош. Во-вторых, отвлекаюсь от главного. В-третьих, тому, кого утешаю, даю камень вместо хлеба. Он удовлетворится, ничего не узнав, и лучше уж ему быть плачущим: блаженны плачущие, ибо они утешатся. Но утешение, которое я могу дать, только суррогат. Если же всё это не так, и чтобы молиться, надо не уйти в свою комнату, как говорит Христос, но собраться всем вместе и вообще собрание что-то дает, то что? И здесь я не удовлетворюсь общим ответом, что дается благодать, потому что она дается и одному, или что церковь тело Христово, потому что тело Его — хлеб и кровь Его — вино, или что так легче найти путь, потому что легкий путь не есть еще правильный, и о трудности пути говорит Евангелие. Я спрашиваю ясно и хочу получить такой же ясный ответ:

1. Что такое любовь?

2. Почему надо быть не одному, а вдвоем, втроем, вообще в собрании — церкви?

Это два различных вопроса, и в первом я еще нахожу некоторые оттенки и виды любви, но всё же ответа не нахожу. Но если и найду полный ответ на первый вопрос, второй останется.

Доказанное неубедительно. Наиболее убедительно то, что ускользает от доказательства и вполне неуловимо.

Сон. Он лежал в могиле, и хотели испробовать какой-то способ его оживить. В могиле прокопали дыру на несколько саженей вглубь, он лежал как бы в колодце. Затем надо было уложить его в определенном положении и сделать укол. Я вижу, что на его месте, кажется уже на кровати, лежит другой он. Он же, но другой и как будто уже живой, а тот еще мертв. Второй занимает его место, и я говорю: как же сделать ему укол, если его место занято другим — его двойником? Но вот они на разных кроватях. Тот, кому должны сделать укол для оживления, встал с кровати, делает гимнастику, обтирается, готовится к уколу, а я лежу с другим. Да, еще до этого кто-то назвал одного из них моим отчимом, а другого — отцом, и я всё думал, как же это, я их одинаково люблю, и оба — один и тот же, но всё же один из них в каком-то смысле раньше и, значит, тот — отец. В то время как один из них готовился к уколу, я вдруг подумал: да ведь укол-то надо делать не ему, а тому, кто со мной на кровати лежал, всё перепутали, теперь тот утомился и умрет, а этот не оживет. Значит, на кровати со мной лежал тот, кого надо было оживлять, а оживлять хотели живого. Тогда тот, кого надо было оживлять, встал с кровати и начал готовиться к уколу, но было уже поздно. В это время я проснулся, причем во сне, и стал повторять сон, чтобы не забыть. Но я помнил так хорошо, что не надо было повторять. Я смотрел вдаль: темное небо, лес или поле — и думал: почему их двое? Ведь он один и умер, и я понял, что потому и два, что умер. Потом появились какие-то люди, но я не мог с ними остаться и, чтобы длинно не объяснять, сказал: я не могу остаться с вами, так как сейчас будут оживлять моего отца и отчима, и пошел к ним, то есть к нему и его двойнику. Я не мог определить, кто из них он, кто двойник. Потом началось оживление, то есть то, что было раньше.

Я какой-то отверженный. Во-первых, не умею разговаривать с людьми. Во-вторых, боюсь, когда ко мне кто-нибудь льнет. Я здесь боюсь, должно быть, некоторой несамостоятельности души. Ведь Т. я говорю и о том, что думаю, и выбираю ей книги, и когда она сказала: я ученица Я. С., — мне понравилось, но, что бы я ни говорил, у нее есть свое, то есть у нее свой взгляд на мир. Несамостоятельность души — это некоторое отсутствие души — безличность. Здесь есть боль. Почему Бог сотворил одну душу как вот эту единственную, а другие — подобными друг другу, без того, что делает каждую единственной? Чтобы отказаться от своего, надо иметь это свое. Но я думаю, есть и такие избранные, которые уже от рождения не имели и не искали ничего своего — блаженны нищие духом. Но когда ко мне кто-то льнет, я чувствую, что у него нет своего, но он, вместо того чтобы радоваться, ищет свое у меня. Но что я могу ему дать? Я не Бог. Помимо того, боль.

20 ноября. О предчувствиях. Жизнь я сравнил с шариком, который катится по рулетке. Он пущен с определенной скоростью, и у него есть опасные смертные числа, например 4 и 9. Первое благоприятное, второе неблагоприятное. Около этих чисел — небольшая неровность, так что шарик притягивается к ним, проходя мимо. В конце концов он остановится на одном из этих номеров. Шарик обладает некоторой свободой воли и может приближаться к любому номеру, но не знает последствий своих поступков, так как не знает всех неровностей доски, а также счастливых номеров. Поэтому большей частью решает случай: прошел ли он свои смертные номера. Приближение к смертным номерам — предчувствие смерти, вернее окрестностей смерти, смертной полосы, смертных номеров. Поэтому предчувствие может не оправдаться: я благополучно прошел окрестности смертных номеров, хотя был близок к ним, и вступил в новый круг.

24 ноября. Формула особого существования. Три места — три Лица. Первое место пусто, на нем второе Лицо. Оно должно быть пустым и на самом деле пусто, но пока как бы не пусто и всё, что на нем есть, пока как бы есть. Когда же пусто и на нем второе Лицо, первое место станет вторым: первым и вторым. Здесь должно бы быть третье Лицо, но это место безличное. Почему всё-таки здесь не будет второго Лица? На первом месте может быть Лицо, но без существования. На втором — существование без Лица. Но оба необходимы для реальности. Второе Лицо переводит это в то, которое есть это и то. Это и есть особое существование. Второе Лицо есть на первом месте, тогда нет первого места, но второе — первое и второе. Но переход со второго места на третье должен быть иным: в не-то. Но может ли он быть так же рационально обоснован, как прежний? Это должно быть формулой особого несуществования.

28 ноября. Когда я говорю: я хуже другого, то есть хуже среднего человека, в этом чувствуется какое-то двойное фарисейство, и, значит, я действительно хуже другого. Двойное же фарисейство вот в чем: когда я говорю — я хуже другого, я сразу же думаю, даже не думаю, а чувствую или мелькает — я сознаю, что хуже другого, — вот как я хорош, я не фарисей, я лучше другого. Это двойное фарисейство, так как простое — сказать: как я хорош. Но затем будет тройное фарисейство и т. д.

Но это действительно: если я делаю хорошее, то или потому что люблю того, кому делаю, и, значит, мне это нетрудно, или потому что мне это легко. В обоих случаях — цены не имеет. Но, с другой стороны, мне многое легко, потому что мне уже не надо многого своего, так как в этой жизни вижу не эту, но ту, то есть абсолютную. Это хорошо. Но, признав, что это хорошо, признал, что и я хорош. Это уже снова плохо. Но вот теперь некоторые абсолютные состояния.

Во-первых, когда вижу то, а не это.

Во-вторых, когда ощущаю мерзость и ощущаю ее как свою мерзость, то есть не могу отделить этой мерзости от себя и сам себе нестерпимо мерзок. Остальные — сомнительны, в этих же нет оценок: когда вижу то, мне хорошо (если не страшно), когда вижу мерзость, мерзко.

Где Бог? Дальше всего. Но ничего нет, кроме Бога. Значит, ближе всего.

5 декабря. У Флоренского я прочел. Отцы церкви постановили: анафема тому, кто соблюдает девство не ради девства, а потому что гнушается женщины. Это значит: не должно быть предпочтения одной женщине перед другой, тогда гнушаешься другой. Я не должен развратничать не потому, что следует предпочитать одну, но потому, что «кто может вместить, да вместит», но дается послабление: с одной можно. Тогда развратник, не отдающий себя целиком ни одной, праведнее влюбленного в одну. Вообще на том свете обнаружится много неожиданностей.

26 декабря. Я ощущаю себя искрой в пламени и живу, пока вспыхиваю. Это почти ощущение прагматизма, во всяком случае близко к нему. У Бергсона вместо пламени — жизненный поток. Бог должен быть дальше, жизненный поток, пламя — среднее между мною и Богом, и это абсолютизирует прагматизм. Но, поставив Бога дальше всего, я придвину Его ближе всего, так как всё среднее неустойчиво и не будет ничего между мною и Богом. То есть имеются только два: я и абсолютное; и абсолютное или в какой-то мере однородно мне, и это прагматизм, тогда третье — Бог — фикция, или вполне неоднородно, тогда второе — мир, жизненный поток, действующее я — фикция. Первое абсолютизирует объект, называя его Богом или я — всё равно, или, как это делаю я, само отношение, второе — субъект.

Ведь абсолютизация субъекта не в том, что его делают объектом, а в том, что абсолютизируют субъективность. В первом же случае приходим или к я, или к Богу, и их не совместить, или к некоторому состоянию отношения: оно — абсолютное, но не Бог, Бог дальше. И оно не станет между мною и Богом, потому что это состояние — я сам и это состояние — ничто.

Почему физические удовольствия и особенно физическая боль не запоминаются, а другие, не физические, запоминаются лучше и иногда и некоторые из них часто даже переживаются с той же силой?

Почему воспоминание всегда неприятно или печально? Внешний ответ: потому что вспоминаю, когда не действую, значит, не радуюсь. И это верно, но главное или какой-то внутренний слой: всё, что подвергнулось действию времени, мерзко.

Я вспоминаю себя в прошлом, и всё в нем глупо и мерзко. Было ли глупо и мерзко тогда? Может, так: я совершаю поступок, но, совершив, вспоминаю. Совершаю в одном слое — вневременном, вспоминаю в другом, во времени, и не то, что было, не вспоминаю, а придумываю. Они вполне различны: одно было, другое, придуманное, придумывается как воспоминание: для того чтобы связать придуманное с тем, что было, оно называется воспоминанием. И в первом я действительно свободен, во втором нет никакой свободы. Это понял Кант — трансцендентальная и эмпирическая характеристики.

При повторении события в воспоминании оно механизируется.

Франциск Ассизский называл свое тело: брат осел. Сейчас у меня брат осел непривередлив и смирен. Но и я ему иногда потворствую. Он ест у меня беспорядочно и нерегулярно и особенно не жалуется. А так как он непривередлив, то, когда у него в брюхе пусто или просто ему скучно, я и разрешаю ему иногда напихаться сколько душе влезет, и он удовлетворяется чем угодно, хотя бы и одним хлебом, даже черствым. Может, это тоже иногда от некоторого уныния, ведь скука от уныния, но всё же лучше, чем меню на две недели вперед; это — культ еды, а то — обжорство. Обжорство — русское и лучше западного гурманства. Ведь и брюхо создал Господь Бог, и не грех заполнить его.

То, что я называю состоянием точки, затерянной в мировом пространстве, или мировым провинциализмом, в каком-то отношении дальше боли, хотя боль — более общее и включает в себя и это состояние в третьей категории — ничтожестве.

Я шел по улице усталый, и сердце болело, но я этого сейчас не замечаю, и думал: я и Бог, вот что осталось, почти только это, и теперь осталось последнее: уничтожить я, не насильственно, но через понимание, и останется один Бог.

28 декабря. Верно ли, что если одно предполагается так, что другого нет, то такое предположение ложно и одного нет, и если одно находит место другому и предполагает его, то такое предположение истинно и одно есть? Если же так, то некоторое сомнение, не утверждая себя ни полной достоверностью, ни полной недостоверностью, но допуская возможность и той и другой, истинно. Как это возможно? Оно истинно, не имея формы истины.