3 января. Год тому назад, 25 декабря, я потерял часть себя. Следующие три месяца — постепенное умирание — только закончили то, что произошло 25-го. Уже в январе я писал «Политический трактат».

В ноябре-декабре 1942-го — «Трактат о мысли». Здесь была в самых сложных соотношениях ясность и чистота, это тоже небо, далеко от земли, но соблазнов не было. Через несколько недель — погрешность: «Политический трактат», соблазны. {А «Царство» ведь предшествовало «Политическому трактату»?} В ноябре-декабре я перешел границу, тогда же от голода стал бесполым. В январе в новый мир вошла погрешность. Здесь прибавление через отнимание: я потерял часть себя, и пришел соблазн. Как это случилось? Я видел, как слабеют силы, глохнет звук, гаснет свет, умирает ощущение, отпадают чувства. Я видел покойников на улице, смерть и свою собственную. Я — на границе; и возник соблазн. Появились призраки: люди-призраки и миры-призраки. Они появились в действительности: опухшие или высохшие лица [два способа умирать от голода}, жадность, потеря чувств, утренняя полутьма и тени людей. Я был наблюдателем подземного мира, в вечерней же полутьме — его участником. Тогда я стал писать о призраках и мирах-призраках.

10 января. Снова было так холодно, что вода в тазике после умывания замерзала. Жизнь неудобств.

Записная книжка — поиски себя. Это связано с Евангелием, через Евангелие нахожу себя. Что осталось от меня?

Жизнь неудобств. Я весь день, даже ночью — всё время ощущаю неудобства. С утра: холод, уборная на дворе, институт. Затем: холод, неудобное сидение — жесткий табурет без спинки, больно сидеть, картошка, от которой давит, коптилки, которые всё время гаснут. Ночью: неудобная постель, холод. Теперь не трудно отказаться от своего. Оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Но уже почти не на что оглядываться, вся жизнь — сплошное неудобство. От этого некоторая отвлеченность, отвлеченность самой жизни — продолжение ленинградской в январе-апреле 1942-го — полусмерть.

Ленинград, май-июнь 1942-го: открыли вторую комнату, вычистили, цветы {принес из ясель}. И вместе с тем невеселое существование — печаль и обреченность, особенно по вечерам. Тогда писал «Формулу чего-либо» и продолжал «Соблазны» — что-либо, одно и другое. Теперь снова жизнь неудобств. — Вот три стадии отвлеченности. Отвлеченность последнего периода в полном разделении: жизнь неудобств, которая и сама отвлеченна, и «Соблазны», которые пишу. Здесь всегда было разделение, но не такое, не полное, сейчас — полное. Раньше, когда писал, сидел на удобном стуле, и когда кончал писать, не чувствовал неудобств и такого сильного разделения, мог думать и говорить о том, что писал. Конечно, и раньше было сильное разделение между жизнью и тем, что писал, но не такое полное, когда даже во время писания сидеть неудобно и холодно. {Сейчас, мне кажется, и эта отвлеченность была мне полезна. Во-первых, запись в больнице 19 ноября, я получил опыт любви, я получил его именно из-за отвлеченности жизни, этот опыт любви — самая высокая конкретность. Во-вторых, соблазн должен войти в мир, и «Соблазны», которые я писал, были именно преодолением соблазнов. И так же без отвлеченности жизни я не понял бы их: мелкие соблазны закрыли бы от меня большой соблазн, и я соблазнился бы.}

11 января. Сны.

Мама сидит, обнявшись с Надей, вынимает изо рта зубы и передает их Наде в рот, Надя, обсосав, возвращает их маме. Я понял: Надя чистит мамины зубы у себя во рту, таким образом мама испытывает Надино отношение к себе. Ну уж это слишком, подумал я.

Пришел Л. Я спросил его: как ты думаешь, Д. И. жив? — Он расстрелян. — Почему? — Было дело преподавателей. — Но он же не преподаватель? — Да, но он неодобрительно относился к Конституции. Потом я намеками старался узнать у него, почему он так давно не появлялся. Он ответил, что бывал. — Тогда отчего же Тамара так огорчается? — Он привел какой-то убедительный довод. Я стал думать, как совместить все эти противоречия, и настолько сосредоточился, что внезапно проснулся, причем снова не было перехода от сна к бодрствованию.

Сон о милиционерах, учивших переходить улицу, о розовом и черном дыме.

Проезжали три повозки: с лондонцами, поляками и евреями. Евреи хоть и битые, но всё же довольны. Я поднял воротник повыше: на всякий случай.

Сон о конце мира. Конец мира должен был произойти на каком-то озере. Там уже всё было готово для этого, и стоял пустой дом. Я думал, может, в нем можно спастись? Но потом понял: и он погибнет. Я стал искать надежное место и нашел, но как описать его, не знаю. Я помню это озеро, но не знаю, как назвать координаты этого места, может быть, оно не было в пространстве. Но, находясь в этом месте, я не погиб бы при светопреставлении, но стал бы тучей или цветом тучи.

1 февраля. Сон. Я шел с Лидой по улице, и вдруг мне стало плохо. Идет врач с длинным шприцем, аршина в два. Я хочу сказать, что мне не так плохо, чтобы делать укол, но мне так плохо, что я не могу говорить. Врач приближается ко мне и на ходу делает укол. Меня уносят. Меня несут в какое-то помещение, потом по улице. Тут я понимаю: это сон или инсценировка смерти в лицах. — Но всё же, — думаю, — и во сне небезопасно умирать. Но уже поздно — я умер. Меня оставляют лежать на улице, и все уходят. Мне делается так страшно, что я вскакиваю и бегу. По улице скачут лошади, едут автомобили, трамваи, и всё это чуть не наезжает на меня. Я думаю: только что чуть не умер, и вот, снова на каждом шагу угрожает смерть. Я лезу на какое-то недостроенное здание, проползаю между досками, каждую минуту чувствую: вот сейчас нога подвернется, и я полечу в пропасть. Так преследовала меня этой ночью смерть.

17 февраля. Сон. Мы трое в избе. Что-то случилось. Я вспоминаю и, вспоминая, рассказываю: кто-то вошел. Это покойник без головы. Мы все видим — призрак. Он приблизился ко мне, прикоснулся к шее. В груди сдавило, дыхание остановилось. В это время кто-то вошел. Я вспоминаю и, вспоминая, рассказываю: кто-то вошел. Это покойник без головы. Мы все видим — призрак. Он приблизился ко мне, прикоснулся к шее. В груди сдавило, дыхание остановилось.

Был ли этот сон бесконечным круговым, или я предвидел события и мой рассказ предшествовал ему?

Записи в дороге, когда возвращался в Чашу.

1. Если нет ничего бесполезного, то колебание некоторой неопределенности равно нулю, тогда нет индивидуальности. Излишек добра и зла, может, и есть бесполезное (не необходимое).

2. Лейбниц: пространство — это порядок и отношение не только между существующими вещами, но и между возможными, как они существовали бы, если бы существовали.

3. Само бытие невоспринимаемо. Но что значит само бытие? Имеется ли в виду само? Но тогда заранее утверждается некоторое ограничение и невоспринимаемость. Имеется ли в виду бытие? Тогда утверждается некоторая неограниченность и несознаваемость.

4. Мысль вступает в пространство мысли и воспоминания.

5. Дионисий Ареопагит: Вечное существо знает из опыта то, что временное, — по предвидению.

6. Вещь, ее образ и ее понятие. Понятие вещи, ее образа и ее понятия. Понятие мыслимой вещи.

28 февраля. Грех мира — это его внешняя реальность. Сила быть «чадами Божьими» — это также уменьшение некоторой внешней реальности. Жизнь в Чаше, отвлеченность ее, писание, так резко отделившееся от жизни, — всё это — уменьшение силы внешней реальности. Но дает ли это другую силу? Обратный переход есть (не у меня), но прямой?

1 марта. «По-видимому, ничего и не останется» — так кончается мое «Исследование о несуществующем». Как это понимать? Ничего не останется — это можно понимать как уничтожение некоторой внешней реальности — ведь не останется ничего существующего. Затем, это можно понимать как призрачность и недостоверность всего существующего. Затем — как бессмысленность существующего. Затем — как бессмысленность моей жизни, отсутствие радости, печаль. Опять некоторый квадрат:

Несуществующее — призрачность.

Бессмысленность — печаль.

И всё это — одно. Ощущение жизни — во мне, и жизнь идет из меня. Это одна реальность: два моря, соединенных проливом. И если во мне жизнь бессмысленна, то и вне меня. Эта бессмысленность жизни ослабляет доверие к ней и делает ее призрачной: я не нахожу в жизни ничего устойчивого. От призрачности жизни я перехожу к несуществующему. Над несуществующим пронеслось облако — на одно мгновение оно закрыло несуществующее, и возник призрак жизни. Но вот оно прошло, и снова видно: есть одно несуществующее — безоблачное, пустое.

Это не просто личное ощущение, случайно возникшее, но абсолютное ощущение реальности, причем пустой, незаполненной {то есть сама реальность, само бытие}.

Раньше часто, засыпая, со страхом внезапно пробуждался: а вдруг засну и не проснусь. То же было и у Шуры, он мне рассказывал. Теперь этого страха нет и это тоже от абсолютного ощущения реальности открывшегося перед нами незатемненного и неприкрытого несуществующего, несуществующего, лишенного всякого смысла и жизни, безоблачного и пустого.

{Из зачеркнутых строк в записной книжке видно, что первое «Исследование о несуществующем» написал не 1 марта, а раньше. А второе — возможно, именно 1 марта. Меня притягивало это ничто — mysterium fascinosum. Затем: реальность, о которой я говорю здесь, — абсолютная полная реальность, тогда — Бог, а реальность несуществующего — Бог несуществующего; потому что в сравнении с Ним — всё несущее, и смысл — бессмыслица, и жизнь — не жизнь. Я пишу, что это не случайное ощущение. Верно, что оно не случайное, а абсолютное, но узнал я его, может быть, случайно — вследствие отвлеченности жизни в Чаше, ослабления внешней реальности и поэтому усиления внутренней. Затем еще: само соединение слов — абсолютная реальность несуществующего — антиномично и для разума противоречиво. Может, это Kreaturgefühl или Majestas Dei, во всяком случае, — религиозное чувство, прикасание к Богу.}

8 марта. Сны.

Сонные превращения: книга — миска — велосипед. Книга была загажена. Я боялся заразы и думал: жалко, что не сжег. Через некоторое время я обжигал ее, ставшую теперь глиняной миской, в печи, которая была просто кроватью. Дрова не разгорались, и я сомневался, уничтожу ли заразу. В это время кто-то проехал на велосипеде. Это была всё та же книга или миска, и я подумал: хорошо, что не сжег. Еще, может, и не заражусь, а теперь какое удовольствие.

Мне снился Л. Просыпаясь, я подумал: вот уже это не сон, сразу видно, что не сон, доводы убедительные… и понял, что это сон. Доводы убедительны, но сама убедительность неубедительна. В снах-рассуждениях испытываешь сон на реальность, бодрствуя — не испытываешь, сегодня же испытание продолжалось и наяву, но недолго.

Классификация просыпаний

Внезапное, без перехода, в снах-рассуждениях, когда сосредоточишься на доводах, и в снах, когда умираешь: когда умрешь, сразу проснешься.

Повторные пробуждения во сне, когда снится, что проснулся, и это еще сон, и снова проснулся и думаешь: это уж не сон, и снова просыпаешься.

Обычные просыпания, когда между сном и бодрствованием — смутные состояния.

И еще сегодня: уже проснулся, но некоторое время наяву продолжал рассуждение сна, доверяя ему.

13 марта. Сон и воспоминания. Я вспомнил, что мне снилось что-то. Когда? Мне показалось, что снилось это сегодня. Я стал вспоминать. Мне показалось, что и раньше мне казалось, что снилось сегодня. Когда же мне снилось это? Передо мною некоторое состояние — сон. Три возможности. Это состояние было некоторой реальностью — переживаемым сном — вчера, или позавчера, или раньше. Или сегодня. Или сейчас — в то мгновение, когда мне это показалось. Сейчас я прошел через состояние, длившееся по внешнему времени одно мгновение и почти не замеченное, но в себе самом оно имело начало и конец и длилось не одно мгновение. То есть то, что называем сном, может, бывает и наяву: некоторая реальность — сон, имеющая свое время, вклинивается в реальность явной жизни, и так как там — свое время, то здесь она не занимает и секунды — здесь она между двумя мгновениями. Может быть, сонные состояния проникают в явные так же, как иррациональные числа — в множество рациональных, так что, хотя между любыми двумя явными мгновениями всегда найдется третье явное, между ними найдется и множество неявных. Или, может, делимость явного времени не бесконечна, и оно распадается на атомы времени — конечные мгновения, и между ними — сонные состояния со своим временем?

17 марта. Магическая философия.

24 фигуры. Знаки восьми состояний. Я пишу Т.: «Когда остался один и обратился к себе, нашел омерзительную пустоту». Что это? — От соблазнов — к магии: квадраты, знаки. Но что было не пустым? Встречи с людьми, удобства. В философии: небольшая погрешность, состояния жизни. Но теперь остались состояния смерти. Если я один и почти вне жизни, то что может быть иное? Могла бы быть природа, но от этого я отвернулся. Так что: природа, люди, смерть. Вот три возможности. Смерть — это то-светное. Но как это можно выразить иначе, чем в знаках — пустых, ничему не соответствующих, потому что всякое соответствие будет с природой, людьми или жизнью. Пустота же эта омерзительна, потому что я, очевидно, еще хочу жить. Она должна быть омерзительна для жизни. Может, так: вот Бог и вот природа, люди, жизнь — погрешность в Боге. И вот еще: схема погрешности, некоторое условие в Боге. И эта схема без Бога неутешительна. Бог — погрешность — жизнь. И здесь жизнь, как отклонение от Бога, — погрешность. Но всякая жизнь — от Бога, и жизнь без Бога — плоха, а погрешность без Бога — пуста.

Жизнь — некоторая погрешность.

Здесь — состояния жизни и природы.

Здесь — некоторая грусть, но и радость.

Затем, схема погрешности. И здесь — пустота, и это неутешительно.

Затем Бог, дающий жизнь и наполняющий пустое.

Всё это — различные состояния и не претендуют на полноту. Остается, например, радость философии, схемы или чудо мысли.

27 марта. Пустота оттого, что плохо молюсь. Состояния жизни, люди, природа — в этом есть Бог. Если же лишишься этого, то должна быть молитва. Она должна быть и там, в состояниях жизни, но здесь она просто необходима: я один. В некоторой приятности жизни есть Бог: благодарность за жизнь. Но Бог вполне, Бог целиком, если останешься один. Если же при этом нет Бога, то омерзительная пустота.

Думать — значит ничего не делать. А я всё время что-нибудь делаю: то математика, то Бах, то философия. Здесь не я думаю, а думается: проходит через меня. Но когда начинаешь думать, то остаются три вещи: Бог, смерть и я. Этому научил меня Розанов. Он действительно ничего не делал, а только думал. Но опять хочется схематизировать. А если через меня проходит Бог? Но когда проходит? Тогда ли, когда писал «Квадрат миров», или когда думаю, или просто: думается. И еще: вот некоторое напряжение и сосредоточение на чем-либо внешнем, или на том, что проходит через меня, или на себе самом, или наконец некоторое рассеяние, ничегонеделание. Когда проходит Бог? Но опять начинаются схемы. Тогда просто так: я соскучился по себе самому. Но что я сам? Розанов пишет о себе самом, но сколько лиц он упоминает. Мне же упоминать сейчас некого. Выходит, что я — это связь с другими людьми. Я — это жизнь. Но я нахожу ее в других или, лучше, в себе через других. Но другой способ непосредственней: Бог и молитва.

Здесь три определенные мысли: думать — значит ничего не делать. В жизни, не лишенной приятности, есть Бог: благодарность за жизнь. Я соскучился по себе — что я? Жизнь, которую нахожу в себе через других людей, или через природу, или приятную жизнь, если же этого нет, то прямо в Боге и молитве.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную».

9 апреля. Два дня только было непрерывной молитвы (умной), и уже на следующий день иногда вдруг делалось совсем хорошо. И одно из таких мгновений запомнится, должно быть, навсегда: действительно почувствовал, как в меня входит какая-то сила или разливается теплота. И тогда я уже получил или почти получил дар слез, но устыдился — это было по дороге из института домой. Но на следующие дни уже не хватило силы сосредоточиться и повторял молитву как формулу. Опять заботы века.

Ин. 5:26. «Ибо как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну дал иметь жизнь в Самом Себе».

Жизнь в Самом Себе, если же я ее не имею в себе, то надо добиться.

Какие у меня заботы? Скорее уныние, а не заботы, и не добиваюсь не из-за забот, а из-за уныния; легче не добиваться.

10 апреля. В амбулатории, ожидая, читал Хлебникова и, кажется, понял, что́ в нем плохо или несовершенно. Лучшее стихотворение в моем сборнике — «Тризна». Хорошо: «Семеро», «Мария Вечоре», но «Вила и Леший», «Лесная тоска», «Три сестры», «Горные чары» сейчас мне просто неприятны. Это мелко и слащаво, какая-то игрушечная природа, дешевая олеография. Хлебников идет к природе, но большей частью останавливается на поверхности: цвета, краски, ветер, шорох леса или шум моря, небо, восход или закат солнца — само по себе это неинтересно. Этим противны реалистические картины. Элементы природы: голубой цвет неба, синий или зеленый — воды, природные шумы и шорохи — отвратительны сами по себе, если за ними ничего нет. Так же делается мерзко, если потеряется способность видеть в природе что-либо, помимо этого. Этим же неприятен импрессионизм. Хлебников в большинстве своих вещей, импрессионизм в живописи, Равель, отчасти Дебюсси, в музыке — всё это внешность природы, ее элементы, бессмысленно разрозненные. Чтобы стало значительным, надо пойти дальше, и здесь возможны два пути: дальнейшее разъединение, затем страх природы, смерть. Или: закон, сила или Бог.

Даже социальные стихи Хлебникова лучше его «Лесной тоски». В. вообще выше Хлебникова, например в «Элегии» или монологе Баньщика. Крымские стихи Хлебникова просто ни к чему — это личное и поверхностное, а «Ковер Гортензия» В. — тоже как будто личное, но идет вглубь.

11 апреля. Сны.

Надо было спускаться с отвесной горы. Посмотрел вниз — неприятно, но всё же не так страшно, как это бывает в подобных случаях во сне. Полез, оборвался и полетел. Снова подумал: нехорошо, хотя во сне бывает и хуже, — вспоминая во сне подобные сны, упорно считал этот сон действительностью.

Посмотрел в зеркало: на кончике носа язвочка, идет гной. Надавил — нос провалился. Пожалел, пропал нос; ну, ничего, проснусь, снова будет. Проснулся. Прежде всего — за нос. Нет носа, провалился. — Уж это совсем плохо, если и наяву нет, — подумал я и проснулся, нос цел.

Мы снова были все вместе, и я готовил угощение: газированную воду. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. На кого мы стали похожи? Вот Л. Он и я — мы сильнее всех изменились. Но вот еще другой Л. — он уже почти совсем не похож на себя. Вот третий Л., и я бы никогда не сказал, что это Л. А Д. И.? Я бы его даже не узнал, может, это и не Д. И., но это должен быть Д. И. Были еще люди, и один из них был Шура, но кто? А еще был Пулканов. У этого даже фамилия изменилась.

30 апреля. Здесь очень настойчивая зима. Весна начиналась несколько раз, недели две тому назад было уже очень тепло и много солнца, а почки на деревьях не раскрылись даже после дождя. И действительно, наступили морозы. А после морозов в первый же день, когда еще было довольно холодно и снег не всюду стаял, почки раскрылись. Деревья почувствовали, что через неделю наступит весна.

1 мая. Ин. 6:39. «Воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что он Мне дал, ничего не погубить».

Ин. 6:35. «Я есмь хлеб жизни, приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда».

Страх смерти — это только отрицательное ощущение и может быть преодолено и заполнено не только Евангелием. Но «хлеб жизни», «ничего не погубить» — это уже положительное ощущение жизни, наиболее сильное. Не из страха смерти возникло Евангелие, но из этого ощущения. Всё хорошо, если заполнено этим хлебом жизни.

Вот какие-то схемы, теории, пусть квадрат реальностей или что-либо другое. Это скелет жизни, но в нем должно быть оставлено неопределенное место для хлеба жизни, и тогда он заполнится плотью. Всякая система пуста сама по себе, но первый критерий истинности — она не должна быть повсюду плотной, то есть такой, чтобы не оставлять никакого свободного места для заполнения. Повсюду плотная система — самая пустая. Оставить место для Бога — вот что надо, и Он Сам придет туда. Это уже второе: Бог заполнит всякую пустоту, надо только освободить Ему место. И это трудно; тогда — молиться.

19 мая. Когда ехал из Ленинграда, я любил из окна вагона, вернее, из двери теплушки смотреть восход солнца. Я находил избыток красоты. Вчера, возвращаясь из техникума, я увидел избыток безобразия и бессмысленности. Это коровы. Они напоминают лунных коров Уэллса. Вследствие какой-то случайной жестокости природа создала существ, предназначенных только для кормления других существ. Что здесь страшно? Что корова для себя только функция желудка, а для меня — только молока и мяса. Она почти не испытывает радости жизни и не играет, как дикие животные. Я смотрел раз на скворца. Он сидел перед скворечником, махал крыльями, подпрыгивал, кричал, видно было, что ему некуда девать избыток своей радости. Это и есть молитва: радость и благодарность за жизнь. Ведь жизнь — это удивительная случайность.

4 июня. Голод, любовь и игра — вот три признака жизни.

Сон. Я потерял свою палку и ищу новую. Лежат какие-то толстые дубины, или слишком короткие обрубки, или полусгнившие аршины. Вдруг в окне появляется папина голова. Он полез по стене на второй этаж, чтобы позвать меня. Иди скорее, — говорит он, — маме плохо. Я тороплюсь, чтобы захватить хоть какую-нибудь палку. Снова появляется в окне папина голова: иди скорее, прямо через окно, а то будет поздно. Через окно вижу: и Миша, и Надя зовут меня. Они стоят не на земле, а где-то в воздухе. Я подхожу к окну, становлюсь на подоконник. Полечу или разобьюсь, думаю я. Но и разбиться мне кажется нестрашным. Я прыгнул и полетел. А внизу все стоят здоровые и поощряют меня знаками. Я летел легко, сделал круг, поднялся и проснулся. Давно уже так не летал. Высота, время и дальность полета с возрастом сильно уменьшились. Раньше летал так высоко, что земли видно не было. Сейчас выше чем на два метра подняться не могу. Только вот когда по лестнице надо спуститься, так во сне я всегда перелетаю ее. Один из последних больших полетов был лет двадцать тому назад. Я шел по железнодорожной насыпи. Слева было море, за море заходило солнце. Я оступился и полетел высоко над морем.

Антиномия. Она определяется словами: святость и мудрость. Евангелие вполне достаточно для жизни, и большего не надо. Затем — жизнь. Здесь закон соединения и разделения, новый порядок и прочее. Это осуществляется средствами далеко не евангельскими. История жестока, как и природа, и свои цели, если она их имеет, осуществляет с излишеством жестокости. Глупо говорить о каком-то равновесии или объединении этих двух тенденций. Они взаимно исключают друг друга, и каждой довольно для жизни. То есть можно жить по Евангелию и нужно, и тогда всякая другая точка зрения только погрешность.

О теократии. Эта идея иудейская и ветхозаветная, Новый Завет — старчество: никакой внешней власти, старец — не чин, это отрицание государственности и всякой власти, основанной на внешнем авторитете. Пусть будет не по-моему, а по-Твоему, причем полная свобода подчинения. Церковь как организация не противоречит Евангелию, но не необходима. «…Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я…» (Мф. 18:20) — это уже Церковь. Но для этого не надо никакой организации.

Иудейство. 2000 лет тому назад объединилось несколько культур, но только иудейство противоречило римской культуре. Боги других народов вошли в римский храм, но Иегова не вошел и запретил всякое сношение с язычниками. Нетерпимость, вот чего Он требовал. Но и Новый Завет не допускает сношения с язычниками. Тогда иудейство другим путем проникает в европейскую культуру: через христианство — Библию и Евангелие, затем экономически — деньги и их власть. Проникновение иудейства в европейскую культуру интересно было бы посмотреть на Бахе — различить, например, в чувственных ариях Баха семитический и германский характер чувственности. Например, «Аm Abend» из МР — германский характер, чувственность же многих фигур (петли и другие) — семитический.

Смысл молитвы: сосредоточиться, поэтому достаточно хотя бы повторение одного бессмысленного слова. Поэтому же, когда молишься, необходимо сохранять одно и то же положение и, по возможности, даже не дышать. Надо застыть в том положении, в котором начал молиться.

От тоски вначале худеют, но умирают редко, потом же начинают полнеть. И дикие животные в неволе едят и, должно быть, полнеют, но часто не размножаются. Это чувство в неволе и в чужом месте может пропасть, но вкус еды остается.

Кукушка куковала, и я начал считать, и хотя не верю в это, но до трех или четырех считал с некоторым опасением: вдруг остановится, когда же перешло за четыре — успокоился. Но с шести или семи снова появился страх, и он стал возрастать: прожить так долго — страшно.

Два непосредственных ощущения: в нормальном состоянии живешь в расчете на вечность {не на вечность, а на indefinitum, оттого и возникают последующие страхи: не только смерти, но и бессмертия; так как бессмертие понимаешь не как вечность, то есть infinitum, а как indefinitum, то есть снова временность, а именно временность страшна}. Непосредственно кажется, что будешь жить всегда, — смерть непонятна. Никто не верит в смерть. Затем — рассуждения и страх смерти, и затем уже — непосредственная боязнь бессмертия, даже очень долгой жизни. Первое — вера в непрерывность некоторой длительности, наблюдаемая сейчас, второе — страх перед обрыванием этой непрерывности, и третье — тоже страх перед обрывом непрерывности, так как долгую жизнь представляешь себе как другую жизнь, которая прервет эту. То есть представляешь себе некоторый промежуток между жизнью сейчас и какой-то другой, которая названа будет долгой.

Я думал, что лучше знаешь то, чего в тебе нет, чем то, что есть. Например, если во мне нет доброты или зависти, то это я знаю, но редко завистливый признается, что он завистлив, также если добрый или скромный скажет «я добр» или «я скромен», то он не добр и не скромен. И это верно, если отсутствие какого-либо качества не есть присутствие противоположного, но последнее еще неизвестно. Чаще же всего добрый найдет в себе злость, злой же считает себя добрым. Но всякое ли состояние имеет противоположное? Например, зависть? К нему противоположным будет сочувствие и радость чужой удаче. Тогда есть и среднее: я могу не завидовать чужой удаче, но и не испытывать при этом большой радости. Если это верно и для других состояний, то отсутствие какого-либо одного не есть присутствие противоположного.

Этот закон объясняет сущность состояния. Иметь какое-либо чувство или состояние — это значит понимать в нем больше других. Тогда, будучи добрым или завистливым, я имею представление о совершенной доброте или зависти, и отсутствие во мне этого совершенства небезразлично мне, и я считаю это противоположным — злом или сочувствием к чужой радости. Этот закон можно выразить еще так: если имеется какое-либо состояние, то отсутствие его будет определенным отрицанием и, значит, противоположным состоянием, но если этого состояния нет, то нет ни прямого, ни противоположного, и это будет неопределенным отрицанием: некоторым безразличием к тому и другому.

5 июля. В основе даже тех поступков, мотивы которых кажутся моральными, часто лежит только самолюбие. Поэтому часто бывает, что человек руководствуется как будто бы моральными мотивами, а результат получается безобразным. В этом часто причина всяких некрасивых столкновений, и это и есть первородный грех — самолюбие. Если же говорят: почему Бог сотворил человека таким, что он стал способным к первородному греху, то пусть скажут, каким должно быть существо, не моральный механизм или автоматический ангел, но склонное к нравственности и вместе с тем свободное.

24 июля. Сегодня три раза шел на комиссию. Первый раз с некоторым волнением — комиссия не состоялась. Во второй раз [идя] в военкомат, думал — как будет, если буду призван. В военкомате никого не было. Наконец, в третий раз уже ничего не думал, без всякого желания и воли — и получил отсрочку до 31 декабря. Так же, как в Ленинграде было, но тогда сознательно: пусть не по моей воле, но по Твоей будет, а сейчас просто надоело жить по своей воле, вернее, действовать, решать и предполагать. Заслуг же с моей стороны никаких; наоборот, вчера отогнал мальчика от малины, сегодня со злобой думал о девочке-нищей, которая упорно, как будто назло, не закрывает за собой калитку.

Еще неприятные мысли: как М. доехал.

25 июля. Беспокойство об отсутствующих (близких) и связанное с этим соблюдение примет — это ощущение некоторой общей связи. Некоторые системы мира:

1. Я сам, выделенный из мира, к которому я вполне безразличен. Здесь я сам буду некоторой замкнутой системой. Замкнутость ее от отсутствия чувства и понимания другого. Всё другое будет вне этой системы. Это моральный и эмоциональный солипсизм, границей же замкнутой системы — меня самого — будет непонимание, так что гносеологически — скептицизм.

2. Я сам, включающий в себя мир. Здесь нет места страху или беспокойству за других, основное чувство — радость. При этом есть интерес к другому и некоторое понимание. Это гносеологический солипсизм, при этом морально и эмоционально утверждается некоторая жизнь и через сочувствие — жизнь в другом, что есть во мне. Плоский концентрический мир.

3. Множество самостоятельных, независимых, замкнутых, подобно мне, систем. Общей связи нет. Этот гносеологический атомизм в отношении чувства и понимания будет догматическим скептицизмом. Уверенность в некотором благополучии, зависящем от воли действующего лица и не зависящем от воли другого, необоснованна. Точечный мир.

4. Множество систем-монад, заключенное в каждой монаде, так что есть сочувствие к другим во мне и некоторое понимание. При этом мир не станет плоским концентрическим, и есть основания для страха и беспокойства, так как хотя реально другое во мне, но в возможности и я буду другим в системах другого.

Некоторый страх и беспокойство вносят новое измерение в мир.

Письмо к М. и Н. Вот мы снова одни. Но этот год приучил нас к терпению, и ждать встречи теперь не так трудно. А я по-прежнему верю, что скоро встретимся в Ленинграде, или, вернее, по дороге в Ленинград.

По этому поводу М. расскажет Н. теорию двух истин. У нас же всё как и раньше, только вчера я был на комиссии, и мне продлили отсрочку, и еще директор сказал, что в Новосибирск ни в коем случае не поедем, а поедем в Москву, то есть институт поедет в Москву, а меня отпустят. Еще вчера мы радовались, получив под вечер письмо от М. из Кособродска, а вечером — телеграмму из Свердловска. Вот и всё. Встал я сегодня рано, в 4 часа, позаймусь, а потом пойду в институт и в лес за хворостом, и день пройдет, как и все дни, — не слишком интересно, и об этом М. тоже расскажет Н. Еще я собираюсь читать вторую половину «Анны Карениной», а почему вторую, а не первую, и «Анны Карениной», а не «Войны и мира», М. легко поймет и расскажет Н.

28 июля. В математике меня интересует не доказательство, но построение, заменяющее доказательство. Построение — это постулирование и разделение того, что возникло путем постулирования (то есть сотворения). Так возникает некоторая иерархия постулируемых, или утверждаемых, состояний. Но обычно одной иерархии и одного постулируемого недостаточно. В этом отличие от рационализма. Если же будет несколько утверждаемых и несколько иерархий, то они пересекаются. Тогда к постулированию и разделению присоединяются пересечение, совпадение и несовпадение и неполное совпадение. Если они не пересекаются, но соприкасаются, то будет неполное совпадение. Так что добавляется еще прикасание и неприкасание, и если неприкасание, то сходства, различия, подобия и аналогии.

31 июля. «Трогает», «понятно», «близко» — всё это один из видов иероглифа (Л.). Соприкосновение с некоторой реальностью происходит здесь через чувствительность. Во-первых, иероглифы. Во-вторых, композиция или соотношение иероглифов. Но это тоже иероглиф: отдаление и удвоение конца, некоторый рисунок, расположение, знак. Наконец, возможны и такие произведения, где иероглифами будут только соотношения, то есть первоначальные иероглифы [нрзб.] + иероглифы-элементы или содержания пусты. Две тенденции: иероглифы преимущественно материальные или отвлеченные. Последние в чистом виде уже математика. Так что две деятельности: деятельность материальных иероглифов и отвлеченных, и первое в чистом виде еще не искусство, но область ощущений, область приятного или неприятного, а последнее — область чисел и знаков — математика.

Ощущение и число или знак, из их смешения — искусство и философия.

1 августа. Догадка, изобретение — способность фантазии. Подтверждение, доказательство — способность рассуждения. Последнее разделяется: обзор — перечисление всех возможных случаев, и вывод — заключение, последнее и есть собственно рассуждение. Так что — изобретение, обзор и вывод. В последнем я слабее всего, особенно когда это касается математики.

О чуде. Во-первых, чудо должно быть исключением в общем естественном порядке. Оно всегда будет противоестественным, но не должно быть всеобщим, то есть всегда кто-нибудь найдется, для кого определенное чудо будет естественным. Но для него может быть чудом что-либо, что для другого будет естественным.

То есть первый закон чуда; естественный закон всеобщ и необходим для всех, чудо же всегда для кого-нибудь и не может быть всеобщим и необходимым. Это не значит, что чудо воображается. Оно реально, но не обладает всеобщностью. Чудо индивидуально — это частный случай. Можно представить себе некоторую всеобщую естественную систему и затем частные индивидуальные естественные системы, и последние не всюду плотные — в них есть прорывы — места для чудес. Всеобщая естественная система — это просто сама закономерность, естественность частной системы. И это условие для моральной свободы, иначе если бы всё исполнялось по желанию и было бы только чудом, то не было бы моральной свободы. Чудо в частной системе не естественно, поэтому не всеобще. Но можно представить себе полный разрыв естественной системы, когда чудо вырвется из мест, предназначенных для него, и станет естественным, уничтожив таким образом всеобщую естественность. Чудо — это прозрение, и не всякому оно дано и не всегда. Но всегда видеть чудо, то есть уничтожить всеобщую естественность, может только святой. Чудо становится естественным, уничтожив естественность. Это и значит: «Смертью смерть поправ». Во-вторых, для чуда необходимо сильное желание, но здесь надо различать необходимое желание и желание, которого можно избежать, и второе может быть даже сильнее первого и всё же не необходимо. Но человек часто не знает, что необходимо. В-третьих, для чуда необходима вера, и здесь надо отличать веру от желания. Желание может быть очень сильным, а вера слаба. Вера — некоторая чистота и непредубежденность, сомнение в естественности и отказ от своей воли. Это чистое настроение: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». В-четвертых, чудо бескорыстно и почти бесцельно. Чудо не логический довод и не служит для посрамления кого-либо или для обращения неверующих. Поэтому оно редко приходит, когда его ждешь или оно должно быть по рассуждению. Чудо — это дар и приходит даром. Но некоторая чистота и чистое настроение могут предсказать его. В-пятых, чудо может быть и без желания, и без веры, и без необходимости. Чудо — дар и дается даром по благодати.

12 августа. Сон. Я был у кого-то, кто он, я не знаю. У него давно умерла жена. Он показывает мне ее портрет — рисунок, который он сам нарисовал. Это молодой мужчина. Рисунок начинает расти и превращается в труп молодой женщины. Она лежит на полу, а он танцует в честь покойницы фокстрот. Проходя мимо нее, иногда переступает, иногда наступает ей на живот, и тогда она приподымается. Я боюсь: она же мертвая, он надавит на живот, изо рта потечет сукровица.

Я проснулся около четырех, хотел встать и вспомнил, что перед сном забыл прочитать «Отче наш». Тогда решил, не открывая глаз, еще в полусне, прочесть «Отче наш» и всё, что полагается. Но никак не мог довести до конца, всё появлялись какие-то глупые вставки или изменения вроде «хлеб белый» вместо «хлеб насущный» — как будто кто-то подсовывал вместо настоящих слов какую-то чушь. Это как у Толстого: бес старается соблазнить какими-то пустяками — ничего плохого в них нет, они просто неумны, и грех будет не в них, а в моем отношении к ним. Прошел целый час в этой борьбе с глупыми словами или с неумным бесом.

15 августа. Шесть или семь лет тому назад я написал рассуждение «Чем я противен». Но как это всё было красиво. Может быть, это и было противно — красивое. В. говорил, что это хвастовство. Тогда была некоторая поза, и это стало мне противно. Но от позирования я не смог отказаться и в дальнейшем — до войны. Я хотел отказаться, но не мог. И в начале войны была еще поза… Я не мог, не умел быть искренним, то есть собою. Последние два месяца прошлого года я стал самим собою. Но что тогда было? От меня ничего не осталось, не было личного, только писание. Если бы была хорошая настоящая молитва, но был «Логический трактат», а я ведь не трактат. Потом болезнь, умирание. Потом радость выздоровления и весны. Но меня еще не было, я только начинал находить себя, обнаруживать жизнь. Но вот в Чаше я нашел себя. И какая это некрасивая мерзость. Здесь уж хвастать нечем. Но теперь хочется довести до конца, принять позу. Мне стыдно купаться в озере. Мне кажется, все с отвращением должны отвернуться от меня, противен упитанный дряхлый старик с одутловатым, немного ожиревшим лицом. Это уже поза, я просто не умею сказать, чем я противен, вернее, знаю, но не хочу. Это слишком некрасиво.

В некотором многообразии сделан разрез или сечение — плоскость жизни. Таких сечений-плоскостей жизни может быть множество, и еще могут быть плоскости смерти и умирания и рождения. Я строю множество плоскостей жизни и смерти, и все они пересекаются в одной точке — во мне. Сейчас я лежу в лесу, и вот некоторая зыбкая плоскость природы: цветов и звуков, лесных шумов, неба и воды, равновесия, не вполне установившегося. До этого — плоскость духов и демонов. Я был в плоскости не естественной, не природной и ощущал себя в середине иерархии нематериальных существ. О. представлял себе вестников в виде бутылей с цветной жидкостью, выставленных в витринах аптек. Действительно, вестники неподвижны и прикреплены к месту, но свободно проникают в тела, пространство, плоскость природы, и их можно представить в виде сосуда, наполненного разумом и чувством и еще, несомненно, ощущением. Ощущение — это некоторое понимание. В иерархии нематериальных существ они выше меня. Ниже меня — демоны и бесы. Это полулюди, хотя и лишенные тела. Их нельзя сравнивать с животными. Животные в плоскости природы, имеют свой ум и в своем роде умнее бесов, бесы же — полуразумные существа, и слабость ума у них не заменяется никаким естественным умом. По схоластической терминологии, в них не хватает сущности или существа — ens. И животные, и люди, и, может быть, даже растения — существа; вестники — сверхсущества, в бесах же — недостаток существа — это бестелесные полулюди.

Еще о телесности. Я имею в виду естественную телесность, но другая телесность заключается, может быть, в некоторой сосредоточенности, сгущении ума, внимании, напряжении чувств, интенсивности ощущения. Тогда и вестники, и бесы имеют тела, но для нас — переменные тела: они исчезают, внезапно появляются, изменяются. Именно потому, что вестники нематериальны, они прикреплены к месту: и растение, и дерево движется, и камень со временем меняет свое место, вестник же, оказавшись в каком-либо месте, при пересечении своей плоскости с плоскостью природы, там и останется. Он находится как бы в одном месте, находясь везде.

Плоскости природы, жизни и смерти, состояния жизни и ощущений — всё это я, ускользающий от меня.

24 августа. Иногда у меня появляется отвращение к вычислениям. И это не потому, что я плохо вычисляю, а потому, что есть что-то неприятное и плоское в числах — скелет мира.

26 августа. Мне нравится сейчас читать стихи Введенского, как раньше играть Баха, — разгадывать иероглифы.

27 августа. Сижу не за столом, а за кроватью на опрокинутом боком табурете, так как стол залило: протекает крыша. Еще обваливается печь, ветки промокли, дров нет, холодно. От всего этого жизнь делается нереальной: не то — тот свет, не то — по дороге на тот свет. Да и тот свет какой-то скучный — ад, который посетил Одиссей. Здесь уж действительно только «сон — дневных трудов награда».

Показал М. — первому — первую часть этого дневника. М. сказал, что дневник будет пользоваться успехом, но мои вещи отталкивают своей убедительностью или деспотичностью.

Я никогда не писал в расчете на читателя, читатель — дурак. Но это его право. Он устал от гнета. Некоторая мудрость дурака: меня и самого иногда раздражает принудительность моих вещей, и уже давно я хотел написать неторопливое, спокойное повествование по философии и назвать его «Перед принадлежностями чего-либо». Что-либо — это некоторый храм, вступая туда, я чувствую свою ничтожность. Но я его создал, и здесь всякий, кто поймет его, будет его творцом. Я играл Баха, разгадывал в его партитах иероглифы и, разгадав, испытывал радость и чувствовал себя их творцом. Читая стихи Введенского, я испытываю то же. Здесь неважно, кто написал. Есть законченные вещи, удивительные построения, соседние миры, и когда я проник в них — я их творец, кто бы их ни создал. Это значит: приходит Бог. Но ты скажешь: меня не стало, и пришел Бог. Но теперь я интересуюсь самим собой. Где я и что во мне я сам. И здесь тоже, может быть, я приду к отречению и к Богу, но это уже через себя. Может быть, так: вот соседний мир и Бог, и вот я, и вот еще третье: некоторая погрешность. Некоторую погрешность я увижу и в мире, и в себе, и в отношении: я и Бог. Но вот опять схемы-иероглифы, контрапункт. Остается одно: в убедительности и абсолютности есть погрешность. В личном праве — тоже погрешность, и притом большая, ведь это Чайковский, Бальзак.

В искусстве и философии: пусть эта погрешность будет темой. Она может быть изложена в иероглифах — принудительная необходимость и убедительность отталкивают меня, погрешность станет системой. Некоторая же субъективность — я буду исходить из личного — уничтожит самую погрешность — некоторое неравновесие. Я найду в себе некоторую часть, и она станет целым. Я найду мост от себя к системе. Но, перейдя мост, я остановлюсь в недоумении: система или личное? Остается одно: я ничего не понимаю. Что-либо — некоторый храм. Перед принадлежностями чего-либо — это преддверие храма. Здесь нет еще принудительности: я могу поступить как хочу. Может быть, эти записки и будут Принадлежностями. Они несовершенны, но иными они и не могут быть; преддверие еще не храм.

16 сентября. Вчера перед сном при произнесении обычной формулы мелькнула мысль о чем-то хорошем, что могло быть и не было и что было, но уже не будет, во всяком случае в такой же степени, и о страшном. Но сразу же подумал: не так страшно: mors sanat [лат.], то есть смерть избавит. Это, кажется, в первый раз почувствовал смерть как избавительницу. Несмотря на страх смерти, бывало и так, что ощущал ее как облегчение от боли, как успокоение, но сейчас — как какое-то распутывание всех сложностей, устроение, порядок. Я не понимал, как это старики иногда ждут с нетерпением смерти. Но теперь мне представляются две системы: жизнь и смерть, и еще возраст — некоторая равнодействующая между жизнью и смертью. Каждый определенный возраст — равнодействующая с перевесом жизни или смерти, и вот наступает некоторый возраст, когда смерть начинает перевешивать жизнь. Может быть, так: первое совершеннолетие — это 7–10 лет, когда впервые возникает мысль о смерти. Для меня — с 9 до 19 лет — всё это время окрашено совершенно безумным страхом смерти. Может быть, я не нашел здесь необходимой равнодействующей. Второе совершеннолетие — под 20 лет. Третье — 30–33, и здесь, может, полное равновесие. Четвертое — под 40 лет, смерть начинает перевешивать жизнь.

Еще снился сон об удаче. У меня было испытание на удачу, и я его выдержал. Испытывавший меня и я были некоторой системой удачи. Испытание удалось. Затем была вторая система удачи. Это тоже было испытанием удачи, но здесь было уже больше вероятности удачи: я был здесь посредником, и моя удача перешла на третьего, он был уже почти гарантирован в удаче, и я сказал ему: у вас возраст удачи, вы нашли совершенную равнодействующую между жизнью и смертью, и вам нечего опасаться. Он, этот совершенный удачник, был небольшим бронзовым болванчиком в тележке на рельсах. В каком бы направлении его ни толкнуть, он откатывался на небольшое расстояние и затем возвращался на прежнее место, при этом кланялся, и движения его, всегда одинаковые, выражали удовлетворение и благоприятствующую ему судьбу.

17 сентября. Об очевидности. Последняя инстанция для проверки истинности, последний критерий — очевидность, причем очевидность одна и та же и в случае истины, и в погрешности. Очевидность изобретения или озарения доставляет наибольшую радость и чаще других видов ее бывает обманчивой. Сама по себе не может быть проверена и нуждается в другой очевидности и в проверке. Но что это? Вдруг всё становится ясным и понятным через какую-то подробность в общем. Блеснет истина, ложь ли, но на мгновение всё займет свое место и будет небольшая погрешность — некоторая подробность. И это озарение будет одинаковым и в случае истины и лжи. Но что здесь истина и ложь? Очевидность, явившаяся в озарении, дает начало некоторой системе, и если она истинна или не вызывает сомнения, то, по-видимому, всё благополучно. Если же найдется ошибка и система будет ложной, причем ошибка именно в том, что казалось раньше очевидностью, как быть с нею (системой)? И здесь я вижу две возможности. Первая: истинная система и ложная оказались помимо очевидности озарения. В озарении же была другая система — арациональная, истина же и ложь относятся к рационализации этой системы. Вторая: ложная система, основанная на некотором озарении, или, лучше, интуиции, ложна только по отношению к другой, истинной, системе в той же интуиции, они обе взаимно ложны, но сами по себе истинны. Различие двух этих возможностей в том, что в первой ложь допускается внутри системы, то есть имманентная, во второй же — внешняя — по отношению к другой системе. Если есть имманентная ложь, то должны быть логические законы имманентной истины, то есть непротиворечивость некоторых положений в одной системе. При внешней лжи придется различать несколько случаев: одна интуиция и несколько систем, удовлетворяющих ей. Здесь несоответствие будет только кажущимся. Одна интуиция и несколько систем, причем в некоторых будет имманентная ложь, то есть они не удовлетворяют своей интуиции. Это близко к первому случаю. Ложь здесь противоречие своей интуиции. Две интуиции о том же самом и две системы. Здесь тоже несколько случаев: две совместимые интуиции — виды совместимости: иррациональная совместимость интуиций — их различие в индивидуализации одной интуиции. Или же две индивидуальные интуиции, несоединимые, но совместные, как два различных цветка, то есть несравнимые, а потому и совместимые. Или же одна интуиция войдет как часть или некоторый момент в другую. Во всех этих случаях противоречие кажущееся. Если же интуиции несовместимы, то противоречие неустранимо. Противоречие неустранимо и при узких интуициях; интуиция может быть деспотичной в двух отношениях: допускает другие интуиции как свои моменты или же (узкой) — не понимает и не допускает никаких других интуиций. Во всех этих случаях, кроме очевидности интуиции, предполагается еще другая, более специальная очевидность: проверки, соединения, непротиворечивости.

Первоначальная мысль, которая мне пришла, когда я нес воду: думая о числе возможностей в одном случае, я вдруг всё понял, вспомнив об одной подробности. Это была интуиция озарения, когда увидал одну, не замеченную раньше подробность в общем. Но, обдумав, я увидел, еще не дойдя до дома, что допущена ошибка. Тогда я подумал: что же значит эта очевидность? Ведь только что всё было ясно. Тогда мне показалось, что так как очевидность — последний критерий, то, может быть, одинаковое право на существование имеют и истинные, и ложные системы и нет никакого, кроме имманентного, различия между истиной и ложью? Может быть, запомнив и обдумав последнюю интуицию, я бы устранил те случаи, которые сейчас считаю истинными и которые противоречили этой интуиции, а оставил бы те, которые сейчас считаю ложными, но соответствующими этой интуиции? Так что нет никакого принципиального различия между истиной и ложью, кроме имманентного.

18 сентября. Недавно встретил Н. И. в институте и сразу же о продуктах — что привезла. Довольно противно. Отчасти это намеренно: я стараюсь изображать больного брюзжащего старика, думающего только о болезни, неудобствах и питании. Иначе кто же я? Это уже больше 25 лет, но в городе моя личная жизнь скрыта, а здесь на виду. Здесь я особенно сильно почувствовал свое положение — инородного тела в системе. Отчасти это будет всегда: о чем мне говорить с Н. И.? Это совсем не от пренебрежения. Это дешевка — считать себя выше других, непонятым, вообще высокомерие. Больше или меньше — всё это одного масштаба, а я инородное тело. Может, главное, почему мне неинтересно с Н. И., потому что она неверующая. Может, это главный критерий. Хороши ли они или плохи, умны или глупы, лучше или хуже меня эти неверующие интеллигенты и полуинтеллигенты — всё это мне абсолютно безразлично и неинтересно, и уж, конечно, я предпочту им нашего хозяина, хотя он и удивился, как быстро истлела на нем рубаха: только два месяца, говорит, не менял ее, очевидно и не мылся, а истлела.

Это одна из узких интуиций: неверие. Может быть сильная или слабая вера, может быть сомнение, переходы от веры к неверию, искушения, отчаяние, что угодно, но когда человек определенно решит: никакого Бога нет и думать об этом нечего, и успокоится на этом, то он перестанет даже быть человеком, вообще существом или сущностью в аристотелевом и схоластическом смысле. Я допускаю даже человека, который не верит и не может поверить, но не успокаивается на этом. Наконец просто: интерес к вере, не этнографический или какой-либо другой научный, но личный — хотя бы какое-либо любопытство и самое смутное ощущение чего-то близкого себе во всём, что касается веры и Бога, человека, пусть неверующего, то есть считающего себя неверующим, но который, услышав слово «Бог», насторожится: просто чувствующего, что в этом есть что-то интересное и значительное. Вот это главное: интересоваться и чувствовать значительность всего, что имеет отношение к вере и Богу, — это уже вера и то, что отличает человека не от животного даже, а вообще от живого существа. Неверующий, то есть не интересующийся верой, ниже не только животного, но даже растения, даже камня, если он имеет какую-либо индивидуальность. Может быть, вера или отношение к вере — это уже вера — и есть индивидуальность. Сомнение отличает человека от животного. Я верю и сомневаюсь, животное просто верит в Бога. Скворец, который пел, кричал, махал крыльями от избытка сил, молился, благодарил Бога за жизнь. Он верил без сомнения. А человеку свойственно верить с сомнением. Степень и качество сомнения отличает одного человека от другого. Так что вера с сомнением — видовое различие человека, а определенная степень и качество сомнения и веры — индивидуальное. Отсюда же следует еще некоторое пренебрежение, иногда же и непроизвольное отвращение к науке. И вот, по полному отсутствию этого отвращения к науке, по научному высокомерию, по некоторой интеллигентности сразу же можно определить неверие и отсутствие интереса к вере. Это только некоторое отвращение к науке, так что можно быть и ученым, и обычно ученые скорее верующие, но в какое-то мгновение вдруг почувствуешь первородный грех науки, мерзость всякой научности. И, скорее всего, это бывает именно у тех, кто знает свое дело, а не у интеллигентов, полуинтеллигентов и научных работников.

Вера — это стиль человека. Неверующие — люди без стиля, то есть без индивидуальности, то есть просто не люди. Лучше быть гонителем веры, лучше быть мерзавцем и подлецом, для них есть еще какие-то возможности, чем равнодушным к вере, — этим уже ничего не остается. Но может ли нравственность совмещаться с полным равнодушием к вере? Я думаю, нет. Нравственность окажет влияние на характер жизни, направит интерес к оценке, к долгу, к нематериальным ценностям и поневоле — к вере. Но я не смешиваю мораль и веру. Нравственность, может, облегчает путь к вере, но вообще это другое, и деление людей на нравственных и безнравственных неинтересно, на верующих же и неверующих — необходимо. Может быть, только случайно нравственность облегчает путь к вере, то есть здесь есть случайное совпадение.

19 сентября. Индивидуальность — различие ли сущности или видовой особенности? Иногда мне кажется, и исторические эпохи, и люди — повторение одного основного прообраза, индивидуальность же — некоторая подробность. Около тысячи лет тому назад Элоиза писала Абеляру и чувствовала так же, как и сейчас чувствуют. Она отличается от какой-либо современной женщины не больше, чем одна современная женщина от другой.

Другой пример: может быть, каждый проходит через болезнь — революционность, но хорошо тому, кто прошел ее в молодости — до второго совершеннолетия (19–20 лет), он тогда получит иммунитет на всю жизнь. Но, кажется, даже Кант сочувственно относился к Французской революции, значит, он не прошел этого в молодости. Но Платон, может, лучше всех понял революцию: это стоглавая гидра, которая, когда пожрет всех, начинает пожирать себя и так кончается сама собой. Это интуиция революции, нельзя ее так понять извне, только как наблюдатель, если же сам был болен этой болезнью, можешь понять всю ее мерзость. Так что и здесь: различие между людьми — когда прошел через эту болезнь, и если до совершеннолетия, то останешься жив и здоров на всю жизнь и получишь прочный иммунитет, но если болезнь затянется и после совершеннолетия, то или станет человек инвалидом на всю жизнь, или оставит она следы и не будет прочного иммунитета. Чтобы понять что-либо, надо самому стать этим, и если это произошло до совершеннолетия, то и стал, и понял, и отверг. В противном случае не могу понять всю эту мерзость, значит, могу заразиться.

Если же во всём один прообраз, тогда соблазны: соседние миры, вестники, контрапункт. Это соблазны. Бог дал мне один прообраз человека или, вернее, Богочеловека, я же проявляю праздное любопытство к соседним мирам и вестникам.

1 октября. Мои «Формула чего-либо» и «Формула несуществования» противоречат ли друг другу? И противоречит ли «Формула несуществования» Евангелию? Вот есть мир — некоторая реальность. Но уже, сказав это, я допустил погрешность. Могу ли я утверждать, что есть одна реальность? Поэтому исправлю: есть некоторые реальности. Но и здесь найду погрешность: сказав — некоторые реальности, — я предпочел существующее несуществующему. Тогда скажу: есть что-либо. Но, сказав о нем это или то, снова допущу погрешность: почему то лучше не того. Тогда я выбираю какое-либо что-либо и иду от него, ограничивая от другого. Я не отрицаю другого, но ищу некоторый частный мир — частную реальность. Найдя какую-либо, я остановлюсь на ней и начну снова. Начну сначала с чего-либо и идя дальше и ограничивая от другого, приду к другой реальности. Противоречат ли они друг другу? Они несравнимы, каждая будет некоторой полной реальностью. Какое основание предполагать, что моя система будет полной? Хорошо, если мне удастся найти некоторую реальность, но совместить всё мне не дано. Что это значит? Внешне они будут противоречить друг другу. Но уже в себе самом я нахожу противоречивые состояния, откуда же мысль о полном совмещении и, значит, понимании всех реальностей? Когда я вижу какую-либо реальность — я вижу ее как всю реальность. Но может ли быть иначе? Это и значит: реальность — полная реальность. Но неполная реальность — вообще не реальность. Но между полными реальностями я всё же не могу сделать выбор. Они отличаются не объемом, но силой. И еще оттенком или качеством — индивидуальностью. Но и я сам — одна индивидуальность, нахожу в себе различные состояния, почему же реальности, которые я нахожу, должны быть все одинаковы? Они тоже отличаются силой, оттенком, качеством — индивидуальностью. Что значат такие слова, как «время», «смерть» и «бессмертие», «душа», «Бог»? Это знаки каких-то наиболее сильных реальностей. Но, может, иногда ко мне приблизятся эти реальности, если вместо «душа», «Бог» я скажу просто это, то, не-то, одно или другое? Может, о душе если говорить прямо, она ускользает, и, чтобы увидеть Бога, надо найти Ему другие имена, не прямые, и, может быть, самые обыкновенные Ему больше пристали, чем возвышенные? Тогда надо понимать самые простые слова и находить Бога и там, где уже ничего не останется и что называем несуществующим. И где же и является скорее всего Бог, как не там, где уже ничего не осталось? И об этом хорошо говорил уже Майстер Экхарт. Так вот, я не боюсь внешнего противоречия и несовместимости, и, хотя я писал о различном всегда, пишу об одном, и подхожу к нему с разных сторон, и то ужасаюсь, то радуюсь, трепещу, уничтожаюсь, удивляюсь, возвеличиваюсь, прихожу в отчаяние, восхищаюсь. Вижу его величие и пустоту, богатство и бедность, полноту, жизнь, уничтожение, ничтожество, силу и мощь, вижу его как существующее и несуществующее, и за ним — Бог. Относительность ли это, релятивизм? Признавая различные реальности, признаю ли множественность самостоятельных реальностей, какую-то множественность миров? Нет, за тем, что я вижу, — один Бог. Но что мне сказать о Нем прямо? Что надо было сказать прямо — сказано в Евангелии. Поэтому я ищу Его непрямые имена — знаки, приметы, улики Бога — знаки Его знаков. И то, что мне не совместить, я не стану считать несовместимым для Бога. Я не могу уже совместить некоторые знания с верой, я не могу совместить Бога с человеком, но тем сильнее я верю в Богочеловека, в этом и сила веры — она побеждает рациональную очевидность, но если бы всё было очевидно и понятно, не было бы и веры — мир опустел бы, просто ничего бы не было.

2 октября. Люблю ли я Россию? Вопрос неясен. Я люблю Ленинград. Люблю ли я русских? Опять вопрос неясен. Чашинцев я не люблю. Но хотя я ждал, я предпочитаю русского полицейского немецкому или английскому, и, может быть, даже русского милиционера. Мне неприятно было бы видеть на перекрестке в Ленинграде немецкого или английского, хотя бы он и был вежлив, и я предпочел бы русского, даже если он хам. Люблю ли я русского мужика? Наш хозяин мне нравится, особенно же старик, который к нему приходит, но их свинская жизнь в одной избе, чуть не десять человек, лежащих на печи, фамильярность, влезание в душу, какой-то естественный коммунизм — все на виду у всех, отсутствие потребности в одиночестве — это мне противно. Я не нашел то, что называли русской душой, может быть, то, чем пугали Гоголь, Достоевский, — нелепый бессмысленный хамский бунт — совершилось, и ничего больше не осталось. Но, может, я не заметил другого. Люблю ли я евреев? Я люблю Библию, люблю некоторых евреев, иногда нахожу в них особое понимание, отличное от русских, так же как русский понимает многое, чего не поймет немец или француз. Но русского предпочту немецкому или английскому еврею. Между русским же и русским евреем выбора сделать заранее не смогу. Люблю ли русский язык? Да. Больше ли других языков? Да. Люблю ли русскую литературу? Да. Больше ли других литератур? Да. Мне кажется даже, что уже сто лет или больше есть только одна литература — русская, на Западе же — отдельные крупные писатели и очень немного гениальных — Гамсун и еще один или два, и еще несколько талантливых. Чего во мне больше — русского или еврейского? Не знаю, самому ответить на это трудно, еврейского языка я не знаю, но, может быть, во мне много даже жидовского, сам я не могу ответить на это. Иногда мне кажется, что еврейское и русское отчасти нейтрализовали друг друга — и, особенно из-за изоляции, в которой я нахожусь уже 25 лет, я стал всюду и для всех каким-то инородным телом.

Есть статья, исследование, трактат, записки. Первая мне чужда, это вне стиля и вне индивидуальности. В статье обязательна общедоступность, статья демократична и поэтому скучна или противна. Последние же три — индивидуальны. В исследовании и трактате я буду избегать личного и руководствоваться только индивидуальностью предмета. Если же и обращаюсь иногда к себе, то только как к некоторому объекту, иногда же это прием. Так что всегда здесь индивидуальность предмета, но и в себе я могу найти что-либо предметное или объективное. Еще в исследовании или трактате должен быть высокий стиль. Что же касается записок, то я не знаю, ни какими они должны быть, ни нужны ли они вообще. Но уж если писать записки, то личные, то есть не записывать просто «мысли», но сделать себя абсолютным объектом. Ведь трактат пишу я же со всей своей мерзостью. «Мысли» же — это опять что-то безличное и демократичное. Разговоры Гёте с Эккерманом скучны, а «Исповедь» Руссо или «Опавшие листья» Розанова — интересны.

6 октября. Сегодня мне снились характеры и склонности из «Соблазнов». Мне часто снятся мысли в виде людей и вещей, некоторые задачи как будто разрешаются во сне, но отвлеченное становится там конкретным. Обычно наутро я помню только факты, но отношение их к отвлеченным вещам забывается.

Сон. Из этого сна я запомнил мало: я иду с какой-то женщиной, молодой, небольшого роста, худой, с ребенком. Проходим мимо какого-то дома. Затем мы на концерте. Д. И. — распорядитель. Он усаживает нас, но места неудобные, ничего не видно. Разочарование — важно было самому найти места. Ребенка убрали, моя спутница забывает о нем и заводит флирт с соседями. Получает записки. Один пишет: от 11 час. утра до 6 вечера жду вас там-то. Другой: от 6 вечера до 11 утра жду вас там-то и др. В это время нянька подошла к дому, мимо которого мы проходим. Хозяйки (моей спутницы, должно быть) нет. Нянька бежит домой — и дома хозяйки нет. Нянька возвращается — хозяйки нет. Мне это кажется очень смешным. Я просыпаюсь и понимаю, что сон не закончен, но вижу связь его с «Соблазнами», а то, что нянька не находит хозяйки, кажется мне настолько смешным, что я продолжаю смеяться, уже проснувшись.

7 октября. В нравственности есть некоторые положения, очевидные, как геометрические аксиомы, и убедительные, как теоремы.

Первое положение. С нравственной точки зрения я могу оценить только свой собственный предполагаемый, а не совершенный поступок. Разобраться правильно в мотивах уже совершенного поступка я не всегда могу, но что мне надо сделать сейчас, как поступить, это я знаю. Погрешность: бывают случаи, когда и относительно себя не знаешь, как поступить, например две обязанности или два долга по отношению к двум лицам: исполнение одного нарушит долг по отношению к другому. Случаи сомнения.

Первая аксиома: нравственной оценке подлежит только мое решение и только в тот момент, когда я его принимаю.

Из этого следует:

Второе положение. Совершенные мною поступки принадлежат к прошлому и, значит, не относятся ко мне. Но не прямо: некоторые внешние прошлые события я отношу к себе, и поэтому и они принадлежат, если не прямо, то косвенно, к области нравственного суждения. Пусть это будут приблизительные нравственные суждения, или суждения второго порядка. Здесь не может быть точности, как в нравственных суждениях первого порядка. Погрешность же может быть трех родов: переоценка своих прошлых поступков, равнодушие и недооценка, и найти надлежащий средний путь почти невозможно.

Вторая аксиома: чужие поступки и чужие решения не могут сделать меня ни хуже, ни лучше, не могут оказать влияния на мое нравственное состояние.

Третье положение. Чужие поступки меня не касаются. Но всё же я отношу их к себе еще более косвенным образом: ставя себя на место совершающего поступок или на место лица, к которому относится совершённый поступок. И здесь возможны приблизительные нравственные суждения, и они будут третьего или четвертого порядка. Когда я одобрил нравственный поступок и у меня есть сочувствие к пассивной стороне, то, если он не доставит последней удовольствия, порядок суждения будет равен трем, а если доставит — четырем, потому что в этом случае при оценке, может быть, участвовала моя пристрастность — я ставлю себя на место пассивной стороны. И подобно этому, когда есть сочувствие к активной стороне и когда осуждаю: пристрастие уменьшает точность нравственного суждения. И если нет пристрастия ни к той, ни к другой стороне, то точность только третьего порядка, не выше. Погрешность: чрезмерный интерес к нравственной оценке — лицемерие. Недостаток же интереса — формальность. Страсть к осуждению: лицемерие и фарисейство.

Четвертое положение. Чужие поступки, направленные на меня, еще меньше касаются моего нравственного состояния. Поэтому лучше всего не замечать их. Но косвенно я отношу их к себе. Если у меня есть пристрастие к активной стороне, то если поступок доставит мне неудовольствие, то точность нравственного суждения не выше пятого порядка: мне неприятна не сама неприятность, а предполагаемая безнравственность поступка. Если же доставит удовольствие, то шестого — к оценке добавится пристрастие. В случае же неприязни, если будет удовольствие, то оценка шестого порядка, а если не будет, то пятого. В случае же безразличия — всегда шестого. Здесь трудно определить мотивы оценки. Погрешность: обидчивость или равнодушие.

Обе аксиомы, из которых вытекают эти четыре положения, основаны на непосредственном ощущении реальности мгновения: то, что сейчас совершается, — это и есть я сам, всё же другое может быть сомнительным. И если я знаю, как поступить: что выбрать и что отвергнуть, то это путь нравственного суждения, но если я не знаю, что делать, сомневаюсь и нахожусь в некотором созерцании, — это что?

11 октября. Всё чаще бывает, что не хочешь личного бессмертия. Я устал от моего и не хочу его больше. Значит ли это, что я не боюсь смерти? Нет. Личное бессмертие противоположно безличному или другому неизвестному состоянию. Смерть только противоположна вечной жизни, той, о которой говорит Евангелие. Я хочу освободиться от ощущения я, свое, но что получу взамен — не знаю.

Л. сказал раз: теперь, когда бессмертие показалось лишним, может, увидим, что оно есть. Показалось лишним личное бессмертие, безличное же вообще ни к чему, но что будет третьим? Смерть же мерзка, во-первых, своей окончательностью, как говорил В., во-вторых, есть мерзость в уничтожении жизни, в-третьих, мерзость бессмысленности и бесцельности — зачем жил? При некотором среднем нулевом состоянии смерть не такая мерзость, но если некоторое среднее состояние выше нулевого, то смерть — мерзость. Может, это косвенное доказательство, намек на то, что среднее состояние выше нулевого, — этот страх смерти? Ведь если среднее состояние — нулевое, то откуда страх и отвращение к смерти даже тогда, когда в жизни не останется удовольствия и она станет омерзительной, когда хочешь от нее избавиться?

Смерть противоположна не жизни, но вечной жизни. Но наша жизнь — не укороченная вечная жизнь, как время не часть вечности, но просто не та жизнь и скорее смерть, чем жизнь.

Если раньше, когда были Т., Л., В., Д. И., О., — это было примером не вполне определенного отрицания, затем, когда осталась только Т., — пример неопределенного отрицания, то если не будет и Т. — это уже абсолютное отрицание, и совсем страшно — по поводу отсутствия писем от Т.

14 октября. Получил вызов и не обрадовался, как думал, а огорчился. Значит, опять служить, а пока ходить в милицию и пр. учреждения. Главное обвинение: все должны быть деловыми людьми. Я не выношу дел: ходить, узнавать, справляться, хлопотать, а сейчас, и до войны еще, жизнь так устроена, что без этого нельзя. Эта суета возведена в правило и в добродетель даже, и неделовым людям жить нельзя. Я как-то сказал: джентльмен никогда не бывает занят, в крайнем случае он только перебирает бумаги. А здесь какая-то подлая, не джентльменская, конечно, деловая жизнь. Это гос. принцип. Отвращение и омерзение к суете и делам — основание для неравенства. Ведь есть же люди, которые не имеют этого отвращения к делам и которым это нравится. Это природные организаторы и правители. Пусть же они организуют и управляют, но меня оставят в покое. Это прислуга, правда зарвавшаяся, которая, помимо чрезмерного жалования, требует еще и почета. Я готов ей и поклониться, и уплатить, сколько она хочет, только бы оставила меня в покое. Вот мое отношение к государству и власти: я не хочу управлять, не хочу ничего организовывать, ничего не хочу знать об этом, найдется достаточно дураков и пошляков, которые займутся этим с удовольствием; оставьте меня в покое, за это я буду кланяться вам сколько угодно и платить сколько ни запросите.

Никогда не писал так долго и не думал так много, как сейчас над «Соблазнами», и много раз уже казалось, что не удается. Но сейчас вдруг сдвинулось, и каждый день нахожу новые удивительные и прекрасные соотношения и удивляюсь, как это мне, такому мелкому и не очень умному, а сейчас просто омерзительному, дано увидеть столь прекрасное. Но что здесь прекрасно, не могу сказать, и то радуюсь и восхищаюсь этой красотой, то ужасаюсь и отчаиваюсь от открывшейся пустоты. Я вижу некоторую погрешность — небольшую погрешность в некотором равновесии — и в восхищении и ужасе уже не могу сказать, прекрасно ли это или пусто и страшно, потому что не осталось уже ничего моего, не осталось меня. Когда ужасаюсь, то уже не знаю, чего: пустоты ли того, что открылось, или опустошения, которое оно произведет во мне. Но, может, мне надо опустошиться, чтобы принять то? И пройти сквозь страх и ужас к восхищению? И чего пугаюсь? Открывшегося ли передо мною несуществующего, или жалко облачка, закрывавшего его, — моей жизни, меня? Может, это несуществующее — несуществующее в сравнении с привычным существованием, может, это вечная жизнь, противоположная смерти — моей жизни, которой жалко? И тогда она необходимо должна представиться как противоположное и несуществующее, ведь существующему одно противоположно — несуществующее. И если это — существующее, тогда то — несуществующее? И если в этом есть чувство и склонности, то в том — нет. Может, это и жалко: уже многого нет и умерло, и другое умрет. Во мне самом умирает и многое умерло, то, что было однажды. И если и в том будет какое-то вечное однажды, то всё же не то. Может, оно и сохранится в том, и, может, всё прекрасно, но какое-то незначительное, но мое мгновение прошло, я сам только какой-то, возможно, знак прекрасной системы, знак знака ее, который должен пройти, и мне жалко, что он должен пройти. Жалко чувств, которые не сохранились, жалко потери свежести первого чувства, жалко солнечного света, который не светит уже так ярко, как десять лет назад, жалко своей молодости и всего, что прошло. И если и всё хорошо и прекрасно, то мерзко всё же, что что-то, что было мною и моим, должно умереть, чтобы стало то. Для чего бы то ни было, смерть всегда мерзость и мерзость — смерть чувств. Пусть их не должно быть, и пусть хорошо, когда их нет, но их смерть — мерзость. Вот что страшно.

16 октября. Некоторое освобождение от чувств — вот общая задача и мо, я и В. Это условие для некоторого понимания. Освобождение Бога от чувств или извлечение Бога из чувств. Еще Кант: очистить место для веры. Но надо не только от разума, но и от всякой склонности, интеллектуальной и эмоциональной. Это некоторый сдвиг отношений. То, что было умом, пониманием, чувством, после небольшого сдвига исчезнет, и тогда откроется Бог, останется один Бог.

Писать слишком понятно и длинно для понятности — это даже невежливо по отношению к читателю, заранее предполагаешь его дураком. Надо читать и думать. Но есть длинноты из вежливости и длинноты ради стиля — это тоже из вежливости.

{21.XII.43 мы выехали на грузовике из Чаши. До станции Кособродск — 30 км. Чего не было в Чаше? — Людей, книг, природы, последнее я понял, когда проезжали лесом. Природа всё же была, мне чего-то не хватало, чтобы видеть и иметь ее. Или, скорее, было что-то лишнее — соблазны, те, о которых я писал в «Квадрате миров» и «Числах», то есть соблазн отвлеченности; потому, может, и не было у меня природы, а не потому что лес в Чаше был плохой. Когда летом 1962 г. я сидел в дождь на веранде и смотрел на чахлое деревцо в саду, я подумал: это чахлое деревцо дает мне больше, чем другому поездка по Крыму, Кавказу и Италии. В этом чахлом деревце я ощущал всю природу.}

22 октября. Нестерпимая мерзость. На улице ни одного лица, только страшные рожи.

27 октября. Вечером приходила Вика и рассказала о Т., было письмо.

Бог хранит меня — большое мгновение.

Браудо говорил: мыслитель или борец. Я один, и кругом пусто — с кем бороться? М. Н. Л. Т. — это я, мама, уже совсем я. И вот сейчас, уйдя совсем в себя, я почувствовал себя борцом. Я один — вот сила. Без положения, без места, без друзей, даже без своего угла — это хорошо. Бог — моя сила.

29 октября. Я не хочу никакой должности, никакой обязанности, никакой работы, тогда буду работать. Боюсь должностей, положений, людей, разговоров.

Те, кто выжили, устроились, кто не устроился — не выжил. Я не устроился и выжил. Круг сужается. Страшно подумать, чем кончится.

6 ноября. Искусство можно разделить на бестелесное и телесное, в телесном всегда будет немного Schwülstigkeit. Чехов — телесный, Бунин — бестелесный {неверно, просто с неприятным душком}.

Способ жизни, несвойственный мне. Три возможности: жизнь внешняя, телесная, женщина; жизнь ума — способ знания; жизнь идей — диалектическая. Но тогда еще жизнь переходов, сдвигов, совпадений, наложений, различие жизни внешней и диалектической. Но жизнь ума — непонятна, не лучше внешней {по-видимому, под внешней жизнью я подразумевал конкретность, экзистенциальность, иначе дальнейшее непонятно}. Совпадение внешней и диалектической жизни — они совпали, как это и то. Тогда и не живя внешней жизнью, в совпадении пережил ее. Тогда и страх или тоска, печаль и безнадежность — всё значительно и радостно. Ощущение некоторой реальности, освобожденной от времени. В этом совпадении я ощущаю есть. Что бы ни было, есть — уже хорошо. Есть {то есть сущее и в конце концов — Сущий} противоположно смерти, убивает ее; освобождает от времени, от его тяжести, от самой временности.

Первое понятие онтологии, то есть бытие, определяется совпадением жизни внешней и диалектической, некоторый переход (1), затем — противоположность смерти (2), затем — свобода от времени и его тяжести — необходимости (3). Первое объединяет опыт в целом или лучше: опыт с не-опытом. Второе вносит некоторый личный момент, настолько же эмпирический, как и априорный — отвращение к смерти, третье — эстетический: свободу от времени. {Я подчеркнул «личный», то есть экзистенциальный. Объединение опыта с не-опытом, по-видимому, того же порядка: видимого с невидимым. Априорный момент в отвращении к смерти я понимаю так: не биологический страх, но — сверхъестественное. В третьем — эстетический, по-видимому в смысле Кантовой трансцендентальной эстетики.}

7 ноября. И еще путь: найти себя самого — путь Евангелия. Но тогда: «положивши руку на плуг, не оглядываться назад».

9 ноября. Господи, как мерзко.

Страх — вот главное. При людях — меньше. Но при чужих еще больше. Но при своих — круг сужается и еще страшнее.

25 ноября. От трусости люди не думают о смерти. Страх смерти — от смелости. Может, судьба посылает мучительную смерть трусливым, кто мало думал о ней. Скрябин был мнителен, всю жизнь боялся заражения крови и умер от заражения крови, Тургенев был труслив и умер после тяжелой болезни. Как будто надо продумать смерть при жизни, а кто не продумает, тому Бог удлинит предсмертное время.

26 ноября. В каждой системе, философской или физической, есть иррациональный остаток. Когда эпигоны рационализируют, система становится плоской — ложной. В физической теории это может показаться оттого, что появились новые факты. Но это только повод, многие из этих фактов были известны и раньше. Закон иррациональности всякой системы, вернее, необходимости иррационального остатка. Поэтому лучше уж заранее отвести ему место в системе. {Это нельзя сделать преднамеренно, он возникает сам собою, намеренное введение остатка — претенциозно. Пример такого претенциозного введения остатка — Дильтей, Гадамер, современный историзм, философы, философствующие ни о чем.}

Сон. Молодая женщина у врача. Он что-то пишет. Я вижу знак: 000. Это же не рецепт. Но женщины уже нет, и я понимаю: всё это уже было. Молодой человек любит эту женщину, сегодня она должна дать ему ответ. Но ответ отрицательный. Врач — злой демон. Он знает ответ и посылает молодому человеку записку. Три нуля означают: кончай с собой.

Умирает двойник врача — злого демона. Посылают за врачом (злым демоном). Но он боится мертвых. С отвращением берет руку двойника, чтобы пощупать пульс, но сразу же отбрасывает ее: чего же смотреть, умер. Двойник открывает глаза: нет, не умер. Нет, умер, со злобой говорит врач. Нет, не умер, спорит покойник. Тогда умрет! — Не умрет, кричит двойник. Разъяренный врач ложится на пол и начинает делать гимнастику. Все хохочут.

Молодой человек возвращается к себе домой, находит записку с тремя нулями и рядом порошок — яд, который прислал врач. Он в горе, но потом решает — не умру, назло врачу, пусть сам умирает. Ложится на пол и начинает делать гимнастику.

5 декабря. Я хочу найти, в чем основное разделение. Я знаю некоторые конечные пункты, и за всеми ними — Бог, Которого я не чувствую, почти не чувствую, поэтому мне и не удается.

Почему я не чувствую Бога? Во-первых, грех уныния. Если бы были хоть соблазны, но их уже нет. Последний соблазн от голода — чревоугодие, и этот уже прошел. Если же иногда бывает, что я отвлекаюсь от Бога, вернее от намерения сосредоточиться, то это уже не соблазны, но только повод уклониться. Желание уклониться представляет мне их соблазнами. Меньше греха соблазниться, чем уклониться без соблазнов. Во-вторых, и этого значительно меньше, — недоверие, боязнь ошибиться, боязнь лжи. Первое важнее, и от этого такая мерзость. {По-видимому, это закон, хотя и не общий: когда приближаешься к какому-то настоящему видению, то есть к живой вере, то непосредственно перед этим падаешь в какую-то бездну уныния и безнадежности. Я записал: «…Бога, Которого я не чувствую, почти не чувствую…» — и уже 8 декабря запись, из которой возникли «Свердловские трактаты».}

8 декабря. У нас Бог нужен и есть возможность для Бога: предметность, но Его нет — что-то Его не терпит. Там Он есть, но нет Лица, и Он — безличный Бог. Это антиномия Бога: Он нужен и может быть как Лицо, но Его нет. Он не нужен, и есть безличный Бог. Это Его природа, надо совместить обе части антиномии. Это — как некоторое сомнение и колебание между тем и другим. Когда же совместится — это уже не Бог; это Его природа и дыхание. Сам Он — за этим.

24 декабря. Виды некоторого знания: созерцание акта, например некоторого равновесия с небольшой погрешностью. Созерцание несуществующего, ничем не прикрытого. Бесформенный экстаз {как у меня при эфире}. Бог — природа. Бог в благодарности. Бог в жалости. Бог в любви. Непонимание и жалость к обиженному Богом. Бог в унижении, и сила через собственное унижение. Созерцание плоскости от неба до меня. Бог — уныние. Но на этом надо остановиться. Как это, смертный грех и Бог? Но это некоторое состояние, и из него должен быть выход, и это состояние, как возможность выхода, — Бог. Созерцание себя как точки, затерянной в бесконечном пространстве, — ужасное созерцание. Созерцание смерти, наступающей через мгновение, предпоследнего мгновения и неизбежности последнего. Созерцание необратимости и окончательности.

25 декабря. Когда я о чем-нибудь думаю и пишу, то, еще не дописав, я уже начинаю думать о другом, что должно в каком-то отношении превзойти то, что пишу сейчас. Поэтому так мало закончено.

В частности, сегодня думал о том, что напишу, когда закончу «Принадлежности». Но ведь до их конца еще далеко. Даже если скоро вернусь в Ленинград, то ведь это еще не конец. Да и то, что написано из «Принадлежностей», еще надо переделать. Но теперь хочу писать о прошлом как о прошлой жизни, и писать спокойно и бесстрастно. Я писал: жизни нет, есть воспоминание о жизни и ожидание жизни. Так вот, хочу писать воспоминание о жизни.

26 декабря. Исполнение приговора (повешение) встречено аплодисментами. Это из газет. Добавлять нечего. Но самое страшное, кажется, то, что есть что добавлять: никто этого сейчас не понимает.

29 декабря. XVII–XVIII вв. — природный человек. XIX–XX — человек-ум. Отношение куколки к бабочке. Но, пожалуй, это неверно, скорее — живого тела к скелету. Но и это неверно.

Прочел «Исповедь» Руссо. Совершенно удивительно: близость к природе и отсутствие вполне выделенного, ясного сознания я. В чем эта чистота я: ощущение не морали или морального чувства, но долга. Но долг — только вступление к я, которое можно и откинуть. К чистому я относятся или окружают его страх смерти, время, непонимание. Это всё спутники я, но не само я. Что же само я, то, что у Руссо не выделилось еще из природного? Само выделение из природы, отбрасывание внешних оболочек. У Декарта, у Руссо, у Лейбница интуиция я как всего мира или моего мира. То есть мир — мой. Раньше границы я расширяются, я захватывает весь мир. Это — экстенсивный солипсизм. Затем я сужается. В я-мире находится как бы точка, поглощающая реальность остальной части. Эта точка втягивает в себя реальность всего я-мира, так что только она и остается. Но она пуста. Если бы она не была пуста, снова был бы я-мир. Это чистое я не может иметь никакого содержания, его содержание — беспредметная, бессодержательная реальность наибольшей силы, это действительно точка: мгновение, граница, смерть. И отсюда спутники я: время, пространство, жизнь и умирание, предсмертное мгновение. Это интенсивный солипсизм. Приложение экстенсивного солипсизма, например Бах, интенсивного, например Гоголь, вульгарное приложение интенсивного солипсизма — Чайковский, Бальзак и пр.

Всякое содержание есть содержание сознания, я. То есть мир мой или я — это я-мир. Это во-первых. Реально же в этом я, или я-мире, или в содержании то, что не есть и не имеет содержания. Оно ничего не содержит, но и не содержится ни в чем, потому что хотя и найдено в содержании, но когда найдено, то содержания уже никакого нет, вся реальность в нем — бессодержательном и ни в чем не содержащемся, потому что ничего нет. Это — во-вторых.

Вульгаризация: я — форма сознания. Это, кажется, самое неумное и скучное, что можно сказать о я.

30 декабря. «Исповедь» хороша еще тем, что состояния там не естественные, а абсолютные. Например, не простое развитие событий, и в связи с этим развитие чувств, и не излияния чувств, но чувство и природа сами здесь некоторый трансцендентальный объект, раздробляющийся на отдельные состояния. Во-первых, не Руссо, а чувство и природа — герои. Во-вторых, раздробленность и границы. Это относится, конечно, к первой части.

Два этих. Во-первых, то, а затем это. Во-вторых, то первое и это первое и то второе и это второе. Сами по себе они, может, ни хороши и ни плохи. Затем, в-третьих, они соединяются: это и то первое и это и то второе. Только через соединение и в соединении они стали первым и вторым, сами же по себе просто то и это. То — скорее, правило, это — факт. Это и то первое. Нарушение правила, стыд, мерзость. Это и то второе. Исполнение правила, удовлетворенность. Отчего различие? От различия правила, факта, соединения? Или, скорее, некоторого общего расположения? Некоторое общее расположение определило правило, отношение к факту, факт? Или оно определило факт и через отношение — правило? Или отношение и через него правило и факт? Или правило подбирает факт, или факт — правило, и они создают отношение? Или как иначе?