Влада

Ночью маму рвет. Обильного, много, до желчи. Я дремлю рядом с ней, готовая в любой момент прийти на помощь: подставить таз, подать полотенце, принести лекарство, если потребуется.

Химиотерапия дается ей нелегко. Мучает слабость, одолевают тошнота и апатия. Да и внешний вид меняется далеко не в лучшую сторону. К последнему родительница относится достаточно философски, но я все равно замечаю, как она старается избегать лишних взглядов в зеркало. Чтобы не расстраиваться, наверное…

Под утро я — разбитая и совершенно невыспавшаяся — спускаюсь на первый этаж, чтобы дать указания повару и домработнице. Чищу зубы, делаю зарядку, одеваюсь в спортивный костюм и выхожу на прогулку, чтобы немного проветрить мозги и привести в порядок чувства.

Удивительно, но, несмотря на творящейся вокруг меня беспредел, жизнь идет своим чередом. Солнце встает на востоке и садится на западе. Птицы вьют гнезда и поют песни. Люди спешат на работу. Отрываются от земли самолеты. Рождаются дети.

И даже наш местный дворник, дядя Вася, по-прежнему прихрамывает на правую ногу, бодро волоча метлу.

В окружающем мире все по-старому, а в моем внутреннем — радикальный переворот. Я уже с трудом понимаю, что хорошо, что плохо. Кто друг — а кто враг. Моральные принципы трещат по швам. Привычные представления рушатся. А реальность, которая еще совсем недавно была такой простой и понятной, напоминает запутанный лабиринт…

Когда я возвращаюсь домой, то сразу ощущаю изменившуюся атмосферу. Мне навстречу выбегает запыхавшаяся Вилка и на одном дыхании выпаливает:

— Папу выпустили!

— Что?.. — я не верю своим ушам.

— Изменили меру пресечения! Вместо заключения под стражу — домашний арест!

— Ты не шутишь? — чувствую, как по телу расползается предательская дрожь.

— Да что я, совсем из ума, по-твоему, выжила⁈ — хохлится младшая. — Вячеслав Сергеевич только что маме звонил! Сказал, что к вечеру папа вернется домой!

Она, как и я, дрожит. Длинные ресницы трепещут.

Пару секунд мы с сестрой напряженно смотрим друг на друга, а потом, как по команде, бросаемся в объятия. Счастье — безмерное, головокружительное — застилает разум, а из глаз брызгают горячие слезы облегчения.

Если честно, я все еще не до конца верю в столь благополучный исход. Неужели дело и впрямь сдвинулось с мертвой точки, и мне все же удастся спокойно поговорить с отцом?

К приезду папы мы готовимся как к великому празднику. Накрываем на стол и даже слегка принаряжаемся. Понятно, что смена меры пресечения — это далеко не оправдательный приговор, но все же уже кое-что

Отец появляется на пороге в начале седьмого, и первые минуты мы просто стоим, обнявшись. Все вместе: он, мама, Вилка и я. Нас переполняют эмоции: жгут грудь и беспрестанно увлажняют глаза.

Я чувствую, что впервые за много-много недель мое сердце на месте. Будто сошелся какой-то невероятно сложный пазл. Будто зияющая пустота наконец затянулась.

Папа выглядит усталым, немного похудевшим, но, несомненно, счастливым. За ужином старается не нагнетать, говорит в основном о хорошем и то и дело нежно прикасается к маме.

После чая родительница отправляется наверх, чтобы немного отдохнуть, и нам с отцом наконец удается уединиться в его кабинете. Не то чтобы у меня есть секреты от мамы и Вилки…

Просто некоторым разговорам не требуются свидетели. Даже если это самые близкие люди.

— Вячеслав Сергеевич сказал, что все это время ты была опорой для мамы и сестры, — говорит папа, включая электрический камин. — Я горжусь тобой, дочка.

— Это мой долг, — пожимаю плечами.

— Нет, Влада, — он оборачивается и вперяет в меня прямой пристальный взгляд. — Это был мой долг. И я с ним не справился.

Я опускаю глаза. В горле набухает ком.

— У меня к тебе вопрос, — говорю, помолчав. — Я должна его задать, пап. Не потому что сомневаюсь в тебе, а потому что…

— Спрашивай, — перебивает, не дослушав. — Я расскажу все, что могу.

Сглатываю.

Подобная готовность откровенничать совершенно нехарактерна для отца. Но, вероятно, за последнее время изменилась не только я — он тоже.

— Антон Верещагин. Ты ведь не имеешь отношения к нападению на него?

Отец опускается в кожаное кресло. Подпирает кулаком щеку и твердо отвечает:

— Нет.

Господи… Будто камень с души!

Нет, я знала, конечно, знала, что папа тут ни при чем! Но, когда из каждого утюга сыплются жуткие обвинения, а СМИ раздувают из случившегося криминальную драму, называя отца кровавым бизнесменом, волей-неволей начинаешь задаваться крамольными вопросами: а не заблуждаюсь ли я? А достаточно ли хорошо знаю человека, который дал мне жизнь?

Ведь, по большому счету, мне всегда была известна только одна сторона его личности. Как мужа и как отца.

Я стыдилась собственных сомнений, не высказывала их вслух и изо всех сил не допускала в зону сознательного, но… Они все равно жили где-то на дне. На самой подкорке моего измученного вечным анализированием мозга.

— Я перешел дорогу не тем людям, Влада, — после небольшой паузы продолжает папа. — Под меня начали копать примерно полгода назад. Я чувствовал, что петля затягивается, но до последнего надеялся, что выкручусь. Ведь в экономическом смысле я был абсолютно чист.

— Что им от тебя нужно?

— Изначально — мой бизнес, моя зона влияния и мои контракты. А впоследствии — полное уничтожение меня как игрока, — выдает с паузами. — Дело в том, что в какой-то момент я попытался прыгнуть выше головы. Замахнулся на то, на что замахиваться не следовало. И мне тотчас напомнили, где мое место.

— Обвинив в преступлении, которого ты не совершал⁈ — от столь варварских методов у меня волосы на голове встают дыбом.

— Мир больших денег жесток. И абсолютно беспринципен.

— А как же Антон Верещагин? Он-то тут при чем?

— Ни при чем. Антон — просто пешка. Расходный материал в коварных играх тех, кому плевать на человеческие судьбы.

— Но… Это же зверство! Лютый беспредел! — негодую я, яростно сжимая кулаки. — Разве можно допускать такое⁈

— Это политика, дочка, — грустно усмехается отец. — И в ней нет места морали.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Догадываюсь.

— Но сдать полиции их не можешь? — проговариваю очевидное.

Папа поджимает губы и отрицательно качает головой.

Я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь переварить услышанное.

Я всегда знала, что политика — дело грязное, но и предположить не могла, что настолько. Судя по сообщениям СМИ, Антон Верещагин до сих пор находится в больнице и, возможно, навсегда потеряет возможность говорить! А все из-за чего? Из-за того, что оказался не в том месте не в то время?

Абсурд! Дикость!

Меня колотит крупная непроходящая дрожь, легкие горят от возмущения. А вот отец, сидящий напротив, кажется каким-то изможденным и… остывшим. Словно он потух. Словно его уже ничего не удивляет.

— Что будет теперь? С тебя снимут обвинения?

— Я не знаю, Влада, — качает головой. — Думаю, этого никто не знает.

— Я читала, что прокурора, который ведет твое дело, в народе величают палачом. Что за последние годы он не проиграл ни одного дела. И что его назначение — само по себе приговор, — выпаливаю нервно.

— Да, Конусов — сильный обвинитель. И лоббирует определенные интересы.

— Разве он не должен быть беспристрастным?

— Должен. В идеальном мире.

Закатываю глаза. Как же надоела эта чертова двойная мораль! На бумаге — одно, а на деле — совсем другое!

— То есть по-прежнему существует риск, что тебя посадят? Упекут за решетку на десятки лет?

— Да, — сдержанный наклон головы, — такая вероятность имеется.

— Неужели ничего нельзя сделать? — от вопиющей несправедливости сложившейся ситуации мой голос подскакивает на несколько октав.

— Можно, Влада. И, поверь, мы делаем. Делаем все, что от нас зависит.

— Мы? Кто это «мы», пап?

— Я, мои адвокаты, а также люди, которым я могу доверять.

— Речь о Лейтмане, не так ли? — дабы справиться с обуявшим меня волнением, я принимаюсь расхаживать из угла в угол.

Очередной короткий кивок в ответ.

— Вячеслав Сергеевич один из богатейших людей нашего города. У него связи не только в Москве, но и за границей, — перечисляю все, что мне известно о друге семьи. — Мне кажется, что спасти тебя от сфабрикованных обвинений — вполне в его силах. Вы же друзья!

— Да, друзья, — подтверждает отец, и на его губах появляется какая-то странная улыбка, отдаленно напоминающая гримасу боли. — Но ты должна понимать, что дружба во взрослом мире — не то же самое, что дружба в детском саду. У Вячеслава есть свои интересы и репутация, которой он, безусловно, дорожит. Какие бы теплые отношения нас ни связывали, он не станет помогать в ущерб себе. Лейтман — талантливый бизнесмен и превосходный стратег. Он анализирует ситуацию и оценивает риски. Если они превысят допустимый порог, он умоет руки. Тонуть вместе со мной в его планы совершенно точно не входит.

Отец говорит очевидные вещи, но боже! Как же они режут слух! Своим цинизмом, своей прямотой, своей пугающей правдивостью…

Я уже давно не ребенок и прекрасно понимаю, что реальность устроена несколько сложнее, чем вымышленные сказочные миры. В реальной жизни нет однозначно плохого и однозначно хорошего. Как нет абсолютных героев и абсолютных злодеев. В каждом из нас всего по чуть-чуть. Никакого черного и белого — сплошные полутона.

Однако осознание того, что мой отец с высокой долей вероятности может потерять свободу, острым кинжалом вспарывает внутренности. Причиняет такую неимоверную душевную боль, что хочется вопить.

Черт! Да если он сядет, мама никогда не оправится от клятой болезни, что каждый божий день грызет ее тело! Она надломится, как щепка! Истлеет! Высохнет за считанные дни!

И тогда мы с Вилкой останемся одни…

Потерянные. Вмиг осиротевшие. Убитые горем.

Нет. Я не могу этого допустить. Не могу — и точка.

Все же любовь на словах и любовь на деле — это два диаметрально противоположных сценария. Первый требует широких жестов и красноречия, второй — реальных жертв.

Если правда любишь, отдай часть себя. Без жалости, торга и сомнений.

Если любишь, будь готов поставить на кон все, что у тебя есть. Даже собственное сердце.

Резко притормозив, я застываю посреди папиного кабинета и направляю на него испытующий взор:

— Пап, скажи, если я соглашусь выйти замуж за Сашу, это поможет? Поспособствует тому, чтобы Вячеслав Сергеевич пренебрег рисками и вытащил тебя любой ценой? Ведь тогда вы станете не просто друзьями, а родственниками…

На секунду отец прикрывает веки. На его лице — нестерпимая мука.

— Влада, ты не обязана…

— Ответь! Поможет или нет⁈

Пауза. Тяжелый обреченный вздох. А затем едва слышное:

— Вероятно, поможет.