Голова гудела, словно в ней поселился рой надоедливых мух. Светка, как и вчера, со мной не разговаривала, даже не смотрела в мою сторону. Зато Носова охотно подсаживалась к нам с Никитой на перемене. После вчерашнего обморока он от меня ни на шаг не отходил. Караулил и опекал, как самая настоящая курочка-наседка. И только несколько раз исчезал, чтобы поговорить с кем-то по телефону.

С врачом он действительно договорился на следующий день и даже настоял пойти со мной. И на удивление, когда я поговорила об этом с бабушкой, она возражать не стала.

— Тянуть нельзя, — причитала она. — Мало ли какая зараза прицепилась. Лучше сразу пресечь, чем потом мучиться всю жизнь.

— А то, что я с мальчиком иду? — колко зацепилась я.

— Ну, коль он договорился, так сходи, — вдруг отмахнулась она.

Мы сидели на кухне. Я пила ромашковый чай, который заварила бабушка. А она месила тесто на пирожки с луком и яйцом. Стол ходил ходуном от её уверенных и на удивление сильных движений.

Я выгнула брови.

— А ты не заболела? — поинтересовалась у неё скептически.

Она же мне все мозги вынесла, что ещё рано с мальчиками гулять. Теперь же вдруг включила другую аудиодорожку. Подозрительно это всё.

— Ой, Верка, не мешай, — раздражённо бросила она.

Долгое мгновение месила тесто ещё яростнее, а затем вдруг остановилась, подвинула себе табурет и тяжело опустилась на него.

— Что-то случилось? — догадалась я.

Она молчаливо кивнула, и её глаза заблестели от едва сдерживаемых слёз. Давно я не видела бабушку такой. Только на похоронах своей сестры она так горько плакала, что пришлось скорую вызывать, ибо у неё давление поднялось.

— Верка, — выдохнула она тихо, словно боялась, что её услышат. Вытерла влагу с глаз худыми жилистыми пальцами. — Прокляли нас. Точно прокляли.

— Ба, — попыталась возразить я и взяла её за руку. — Ну что ты такое говоришь?

— Да-да, Верка, слушай, что старуха тебе говорит. Я столько лет пожила, уж точно знаю — прокляли. И даже знаю кто.

— Да что случилось?

— Мама твоя, Верочка, в долги большие влезла.

Я прищурилась, не веря своим ушам. Мама? В долги? Как? Она же из мастерской своей почти не выходит.

— Непутёвая. Вот непутёвая девка. Ты папе пока не говори ничего. Он и так за всех нас пашет. Разозлится на неё.

Бабушка подалась вперёд, понизив голос ещё немного. Я тоже наклонилась к ней, чувствуя запах еды, которым был пропитан её халат. Глаза у неё продолжали блестеть, но слезам она пролиться не давала. Только левая сторона лица её дёргалась из-за нервов. И голос дрожал.

— Пойми, она же никогда к деньгам не прикасалась. В банках не бывала. Всё я да папа твой. Егорушка — золотой человек. Нашёл же себе проблему на голову.

— Ба, она твоя дочь вообще-то, — проговорила я осуждающе.

Бабушка отмахнулась, поднялась с места и подошла к холодильнику.

— Я потому и говорю, — возразила она, достав с полочки на дверце пластинку с таблетками пустырника. — Знаешь, как я обрадовалась, когда она его привела. Порядочный, рукастый, семья хорошая, ещё и зарабатывает прилично. Думала, и Геленька моя остепенится, работу себе настоящую найдёт. Ты мамкиных ошибок-то не повторяй. Учись, Верочка.

Я только кивнула и сама налила ей стакан воды.

— Давай ближе к делу. Откуда ты узнала про долги?

— Дак сама эта дуреха мне и рассказала. Сегодня. Пока ты в школе была, — ответила бабушка, запив сразу две таблетки пустырника. — Огорошила, так огорошила. Ничего не скажешь.

— Это как-то связано с галереей? — спросила я. — Большой долг?

— Ой, не знаю, с чем это связано.

— Подожди. Надо в полицию обратиться.

Но бабушка меня уже не слушала, всё причитала, ругалась на маму, сетовала на проклятия. Говорила, что выгонит её, чтобы позор скрыть.

— Ладно, — выдохнула я, не выдержав. — Сама с ней поговорю.

— Поговори, поговори, Верочка. И до чего докатились?

Мамина мастерская была закрыта. Запиралась она только изнутри, а значит, мама сидела там и никого пускать не собиралась.

Я легко постучалась, прислушиваясь к еле слышному шороху.

— Мам, это я. Откроешь?

Мгновение ничего не происходило. Я уже и правда подумала, что мне не откроют. Но тут щёлкнула щеколда, и усталое, заплаканное лицо мамы показалось в проёме.

— Можно мне войти? — спросила я осторожно.

Мама только молча кивнула и отошла в сторону, пропуская меня в мастерскую.

Комната была погружена в вечерний полумрак. Мольберт стоял пустой. Обычно даже в самые тяжёлые творческие периоды на нём стояли баночки с кисточками и холст с набросками. Сейчас же все её картины были либо повёрнуты задней стороной, либо закрашены белой или чёрной краской. Хаотичные мазки зачастую не полностью перекрывали картину, но, вероятно, маму это устраивало.

— Тебя бабушка послала, да? — спросила она севшим голосом.

Видимо, плакала всё это время. Я покачала головой.

— Нет, но бабушка всё рассказала.

Мама поджала губы и опустилась на заляпанный краской табурет, закрыв лицо руками.

Я подошла к ней, опустившись на колени, и мягко дотронулась до запястья.

— Может, не всё так плохо? — предположила я.

Она покачала головой.

— Он мне сказал, что это обычное дело и всё мне вернётся… даже больше. Сказал, что это мой единственный шанс доказать, что я тоже чего-то стою, — задыхаясь начала мама. — Какая же я дура, что не послушала вас.

— Когда это случилось?

— Когда я с папой поссорилась. Я тогда в банк пошла, но мне не одобрили кредит. А он сказал, что знает людей, которые точно одобрят.

— Ты пошла в микрозайм? — поняла я и потёрла переносицу.

Сердце как-то странно закололо. И воздуха резко стало не хватать. Я поднялась, подошла к окну, впуская прохладный, свежий воздух. И только тогда поняла, как душно было в её мастерской. С примесью лака и ацетона.

— Мам, давай приводи себя в порядок и пойдём в полицию, — настойчиво проговорила я. — Пока не стало слишком поздно. Они наверняка знают, что делать в таких случаях. У тебя осталась переписка с этим «директором»?

Я посмотрела на маму, но та покачала головой.

— Он всё удалил, как только я деньги перевела. И переписку, и профиль свой.

— Ладно, — уверенно проговорила я, хотя уверенности у меня немного поубавилось. — Думаю, они всё равно что-нибудь придумают.

* * *

В полицейском участке была очередь. Мы простояли несколько долгих минут, прежде чем нас приняли. Во рту было сухо. Я выпила несколько пластиковых стаканчиков воды, но это не помогало. Мужчина, что сидел рядом с кулером, странно на меня косился уже после второго раза, как я подошла за водой. Мне от него стало не по себе, и я больше от мамы не отходила. Потерплю. Сердце колотилось быстро. Быстрее, чем обычно. Я слышала каждый удар. Чувствовала, как оно сокращается, и это ещё больше заставляло меня нервничать.

Мама тоже не могла усидеть на месте. Дёргала ногой, теребила бусы, которые специально сняла, кусала губы чуть ли не до крови. Я пыталась её успокоить, но, если честно, тоже сильно переживала.

Мужчина-полицейский с густой щёткой усов над верхней губой, разочарованным взглядом и довольно упитанный из-за сидячей работы пригласил нас к себе в кабинет. Мама зашла нехотя, и, думаю, если бы я её не подталкивала в спину, она бы точно сбежала.

— Рассказывайте, гражданочка, что случилось? — начал он вместо приветствия.

Мама замолчала, плотно закрыв рот, и неуверенно посмотрела на меня. Вся она сгорбилась, стала маленькой, словно хотела просто исчезнуть.

— Моя мама стала жертвой мошенников, — сказала я за неё, глядя прямо на мужчину.

Тот удивлённо выгнул брови, явно не ожидая, что именно я буду говорить. Наверное, подумал, что мы пришли по другому поводу.

— Что ж, ситуация типичная, — кивнул он. — С таким сталкиваются сотни людей ежедневно. Не переживайте. Давайте по порядку. Когда это произошло? Как общались? Сколько денег перевели?

— Где-то пять… или шесть дней назад, — неуверенно начала мама. — Я художница. Иногда делюсь картинами в социальных сетях. Он представился директором художественной галереи в Москве. Сказал, что поможет мне стать известной.

Мужчина кивнул.

— Хорошо, продолжайте. Откуда взяли деньги? Банк?

— Микрозайм, — ответила я вместо мамы.

Мужчина изменился в лице, тяжело вздохнул. Взгляд у него стал тяжёлым, пронзительным.

— Почему ждали так долго? — спросил он, достав чистый лист бумаги из ящика стола и положив его перед мамой вместе с обычной шариковой ручкой.

Она промолчала. Я просто пожала плечами, не зная, как ответить.

— Скажу честно, в таких случаях вернуть деньги практически невозможно. Но заявление напишите, гражданочка, — он постучал по листу указательным пальцем. — Мы попробуем запросить данные у банка, через который вы делали перевод, но, вероятно, ваши деньги уже давно вывели.

— А как нам быть? — тихо спросила мама.

— Ждите. Кредит вам всё равно придётся платить. Обратись вы сразу, возможно, мы бы успели заморозить перевод. Тогда шанс был бы значительно выше. Но микрозаймы — организации поганые, здесь особо ничем не поможешь.

— Значит, деньги не вернуть? — переспросила я.

Мужчина посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом и качнул головой.

— Обнадёживать вас не буду.

Мама вздрогнула и выронила ручку. Я наклонилась, чтобы поднять, и заметила, что она снова плачет. Скрыв лицо в ладонях, тихо, закусив губу. Надежда оборвалась. Но я всё равно пыталась сохранить силу духа. Кто-то из нас должен был.

— Пишите заявление, — уже мягче повторил полицейский. — Мы сделаем всё, что в наших силах.

Мама только кивнула на его слова и принялась писать под его диктовку. Я наблюдала за ней: как дрожала её рука, какой неровный почерк получался. Моё лицо сильно покраснело от духоты кабинета, несмотря на то что окно было приоткрыто.

На улице стало значительно лучше. Атмосфера безысходности немного рассеялась. Но мама брела словно призрак. От моего предложения зайти в магазин, чтобы купить что-нибудь для настроения, она отказалась.

Я не могла её винить. Мы все совершали ошибки. Но я понимала, что папа этому не обрадуется. А нам придётся рассказать ему, ведь рано или поздно он бы всё равно узнал. И лучше, если это будет от нас, а не от коллекторов.

Дома мама заперлась в своей мастерской как раз перед приходом папы. Мы долго перешёптывались с бабушкой, когда лучше ему всё рассказать. Пока он отдыхал, смотря телевизор, а потом и вовсе уснул после тяжёлого дня.

Будить его не хотели. Но мама всё решила за нас. Из мастерской донеслись крики и ругательства. Она била мебель, бросала собственные картины. Но нам не открывала. А папа просто взял и выломал дверь.

Тогда-то всё и решилось.