Вернувшись в бунгало, я нахожу на YouTube видео о том, как застилать постель.

К чёрту Уэстона Белмонта с его толстыми ляжками и самодовольной ухмылкой за то, что он намекнул, что я не смогу сделать это сама.

Я взрослая женщина. Я вполне способна застилать постель. Просто мне никогда не приходилось этого делать, а время не ждёт.

Я решаю, что научиться делать то, чего я никогда раньше не делала, — это часть моего нового начала.

Как сказала бы моя мама с самодовольной улыбкой на лице: «Живи как другая половина».

Оказывается, застелить постель — это просто. Я быстро справляюсь с этим, и, по правде говоря, как только я смотрю на простыни, становится понятно, что нужно делать.

Это настолько просто, что я отвлекаюсь, пока выполняю задачу.

Я ловлю себя на мысли о сегодняшнем ужине. О том, как я наблюдаю за детьми Уэста и за тем, как они с ним общаются. О том, как уютно сидеть на улице под фонарями, развешанными над крыльцом. Стол, за которым мы собрались, напомнил мне классический обеденный стол с красным виниловым покрытием и металлической окантовкой по краям. В местах, где к нему крепились шурупы, виднелись небольшие следы ржавчины.

За столом было шесть стульев, и ни один из них не подходил к остальным. То же самое можно сказать о тарелках, чашках и столовых приборах. И хотя, насколько хватало глаз, не было ни фарфора, ни хрусталя, меня никогда не приглашали за более очаровательный стол.

Не думаю, что я когда-либо проводила время с такими спокойными и игривыми детьми, как Эмми и Оливер. И не думаю, что я когда-либо видела более деятельного отца, чем тот, за которым я наблюдала, сидя там и глядя на Уэста.

Ближе к ночи я погрузилась в свои мысли. Я ничего не могла с собой поделать. Наблюдать за ними вместе было всё равно что смотреть на что-то, что не предназначено для меня. Это казалось чем-то чуждым, вдохновляющим и особенным.

Встреча с ними была для меня ударом под дых, которого я не ожидала. Я и не подозревала, что упускаю семейную жизнь, пока не увидела, как она разворачивается прямо у меня на глазах.

Был смех и добродушные поддразнивания, ни единого упоминания о бизнесе, деньгах или предстоящих событиях. Они не сплетничали о людях, которых здесь не было. Они просто... говорили о том, как прошел их день.

Уэст не критиковал их за то, как они сидели или держали столовые приборы — или их отсутствие. Он не стал делать из мухи слона из-за кетчупа на лице Эмми и не сказал ничего, что могло бы смутить её из-за разбитого бокала перед ужином.

Кто бы мог подумать, что разбитый фужер для шампанского может так подействовать на меня?

Это пробудило в памяти похожее воспоминание. Вот только оно совсем не похоже на то, что было раньше.

В моём воспоминании я была вынуждена собирать с пола осколки такого же разбитого стекла голыми руками. Я извинялась и старалась не испачкать мрамор кровью — тем самым ещё больше всё испортив, — пока отец кричал на меня, что я должна быть менее неуклюжей, если хочу когда-нибудь появиться на людях.

Когда он так злился, его лицо становилось красным, как помидор, а челюсти тряслись. Я чувствовала, как слюна вылетает у него изо рта и попадает мне на лицо. В течение многих лет после этой единственной ошибки моя мама отпускала небрежные шуточки о том, что я могла так грациозно танцевать на сцене, но у меня дома были проблемы с пальцами-бабочками.

Они никогда не прикасались ко мне в своей миссии вылепить из меня идеальную куклу.

Но они всё равно причинили мне боль.

Моё сердце упало, когда Эмми споткнулась, и звук разбивающегося стекла резко вернул меня в моё собственное тяжёлое детство.

Не знаю, чего я ожидала, но это были не спокойные, добрые слова Уэста и не полное отсутствие гнева в его ответе.

В первую очередь он беспокоился о своей дочери.

Во вторую — обо мне.

Важность стеклянной посуды даже не повлияла на его реакцию. Я приготовилась к крикам. Я была готова к ругани, чтобы Эмми не пострадала. Я была готова к громкому лаю, осуждению, скрытым оскорблениям, которые в детстве были незаметными, но стали более очевидными, когда я повзрослела.

Но ничего этого не произошло.

На самом деле, все закончилось смехом, когда Уэст вынес меня во двор и вел себя так, словно только что спас меня из горящего здания.

Он никогда не узнает, но в тот момент он исцелил меня.

Совсем чуть-чуть.

Стук в дверь отвлекает меня от моих грустных воспоминаний, и я бросаю подушку в чехле для шахматной доски на кровать.

Я на мгновение замираю, не зная, насколько безопасно открывать дверь ночью в незнакомом городе. Если мне повезёт, за дверью окажется пума.

Кто бы это ни был, он снова стучит, поэтому я осторожно пробираюсь по деревянному полу и отодвигаю занавеску в цветочек, чтобы выглянуть наружу.

Я улыбаюсь, увидев маленькую фигурку, стоящую в дверях. Она подпрыгивает на месте и перебирает пальцами, вся дрожа от возбуждения. Я не уверена, что она должна выходить на улицу после наступления темноты, но я думаю, что для нее лучше быть в безопасности в бунгало, чем бродить по территории.

Итак, я поворачиваю замок и снимаю цепочку, прежде чем распахнуть дверь и заглянуть в глаза маленькой Эмми Бельмонт.

— Эмми? — Спрашиваю я, называя ее по имени в качестве вопроса.

— Привет! — Слова практически сорвались с ее губ. — Я надеялась, что ты еще не спишь.

— Да, я еще не сплю. Я могу тебе чем-нибудь помочь? — Я смотрю на часы и вижу, что уже 21:00. — Мне кажется, тебе, наверное, пора ложиться спать.

Она небрежно отмахивается.

— О, нет. Это выходные. Мне завтра нечего делать. — Она постукивает пальцем по подбородку. — Вообще-то, завтра суббота, и у меня футбольный матч перед тем, как я вернусь домой к маме.

— Футбольный матч? Тогда тебе определенно нужно хорошенько выспаться.

— Да, но я лучшая в команде. Даже если я устану, я буду лучше всех остальных.

Я хихикаю, удивленная ее уверенностью. И снова я жалею, что у меня нет ни капли беззаботной уверенности Эмми в себе.

Но у меня ее нет.

Вместо этого я — комок беспокойства, терзаемый сомнениями. Я женщина, движимая глубоким, закипающим гневом, которая на каждом шагу предсказывает разочарование.

Я, черт возьми, Иа-Иа, но сделаю его знаменитым. Плечи у него обвисли, но он никогда не забывает завязать бант на хвосте.

Мне нужно научиться направлять свою внутреннюю Эмми. Немного ее было бы полезно для меня.

Я улыбаюсь ей.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Тебе стоит прийти посмотреть, — говорит она так просто. Как будто мы не только сегодня познакомились. Как будто ей ничего не нужно от меня, кроме как прийти посмотреть, как она играет в футбол.

— Ты пришла сюда, чтобы пригласить меня на свой футбольный матч?

У меня такое чувство, что за последние двадцать четыре часа я стала нарушителем порядка в делах семьи Белмонт.

— Да.

— Звучит заманчиво. Посмотрим, как пройдет завтрашний день, — говорю я.

Она пожимает плечами, удовлетворенная моим уклончивым ответом, и проскакивает мимо меня в бунгало, как будто она здесь хозяйка.

— Так что ты задумала? Ты что-то смотришь? Ты что-то делаешь?

Я следую за ней, оглядывая небольшое пространство, не совсем понимая, чем можно заняться и как я проведу несколько недель в таких условиях. Наверное, буду одержимо ходить вверх и вниз по холму, чтобы не поправиться, чтобы таблоиды ничего не написали о моём весе, когда мне неизбежно придётся снова встретиться с папарацци в городе.

— Я просто застилала постель. Не знаю, чем буду заниматься.

— Иди к чёрту! — Черри каркает на малышку, и я морщусь. Придираться к Уэсту — это одно, но с Эмми — это уже слишком.

— Черри, следи за своим языком, юная леди, — огрызаюсь я попугаю.

Эмми нетерпеливо подходит к клетке, заложив руки за спину, как будто знает, что лучше не тянуться к ней.

— Я бы прогулялась, но уже слишком темно. Может, завтра.

Черри моргает, глядя на неё, как будто энтузиазм Эмми сбивает её с толку так же, как и меня.

— Крутая птичка, — объявляет она, поворачиваясь ко мне.

Черри снова моргает, и я сдерживаю улыбку.

— Ты собираешься написать какую-нибудь музыку? Может быть, если ты напишешь музыку, я смогу поставить для тебя танец.

— Я не знаю. Я никогда не писала музыку сама.

Теперь ее глаза выпучиваются, и я придаю своему лицу счастливое выражение.

— Правда?

— Правда. — говорю я, пытаясь скрыть смущение, которое испытываю из-за этой темы.

Она садится на мою кровать и гладит её.

— Почему бы и нет?

Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю, как она задумчиво оглядывает помещение. Это даёт мне время подумать, что ей сказать. Потому что я не так уж и талантлива, а всё, что касается моего публичного образа, тщательно продумано, чтобы вы думали, что я намного круче, чем есть на самом деле, это, вероятно, не тот ответ, который она ищет.

— Есть много талантливых авторов песен, которые помогают мне в этом, — вот к чему я прихожу.

— Думаю, тебе стоит попробовать, — твёрдо кивает девушка.

— Я никогда раньше этого не делала.

— Почему бы и нет? Ты когда-нибудь пробовала?

— Пару раз. Это было весело, но недостаточно хорошо, чтобы записать.

— Значит, кто-то сказал тебе «нет», и ты перестала пытаться?

Я вздыхаю, уставившись в потолок. Я не ожидала, что допрос шестилетнего ребёнка будет таким тяжёлым.

— Да, наверное, я это и имею в виду.

Как будто разочаровавшись во мне, она издает низкий ворчливый звук, скрещивает руки на груди и смотрит мне прямо в глаза.

— Папа всегда говорит мне, что если он говорит «нет», нужно стараться еще усерднее. Поэтому, если я говорю: «Пап, можно мне мороженое?», а он отвечает: «Нет», я просто стараюсь еще усерднее. Сейчас я работаю над пони. Он продолжает говорить «нет», но я не сдаюсь.

Я не могу сдержать смех. Она и в самом деле вспыльчивая.

— И это работает?

Она покачивает головой взад-вперёд, и на её губах появляется озорная ухмылка.

— Иногда. А иногда я тайком съедаю мороженое и не говорю ему об этом. Но когда это срабатывает, все остальные разы того стоят.

Её философия так проста. Так элементарна в своей логике. И всё же она лишь подчёркивает, какой я была тряпкой. Как я никогда не сопротивлялась, не задавала вопросов и не жаловалась. Я была невероятно послушной.

И вот к чему это привело.

Я страдаю от изнуряющей тревоги и отдалилась от своей семьи. Или, по крайней мере, от того, что я считала своей семьёй.

— Я приму этот совет во внимание, Эмми. Думаю, ты, возможно, права.

Она улыбается и болтает ногами, которые не достают до пола с того места, где она сидит. Я покусываю нижнюю губу, не зная, о чём с ней сейчас говорить.

— Твой отец знает, что ты здесь? — спрашиваю я.

Она прикусывает язык, словно обдумывая ответ.

— Он сказал мне не беспокоить тебя, и я решила постараться.

— Это значит, что ты улизнула?

— Я не чувствую, что мешаю тебе. Так ли это?

Я сдерживаю смешок. Я не могу не заметить, что она достаточно умна, чтобы не признаваться, что сбежала. Сейчас я ступаю на опасную почву. Я не хочу подставлять её отца, но она и правда не беспокоит меня.

— Нет, Эмми, ты меня не беспокоишь. Но, зная тебя и твоего отца всего один день, я могу сказать, что он вас очень любит. И если он не сможет найти тебя или будет интересоваться, где ты, он будет волноваться.

Она тяжело вздыхает.

— Нет, сначала он спросит Оливера.

— О, ты сказал Оливеру, что идёшь сюда?

— Да, он сказал мне не делать этого. Он сказал, что я тебя отпугну.

Я наклоняю голову.

— Отпугнёшь меня?

— Да, он сказал мне, что я буду тебя раздражать, и ты больше не захочешь оставаться с нами.

— Эмми, ты меня не раздражаешь, и ты не заставишь меня уйти. По правде говоря… — говорю я с грустью, не в силах даже посмотреть девушке в глаза, когда признаюсь в этом, — по правде говоря, мне некуда идти.

Она кивает, как будто понимает, что может происходить в моей жизни.

— Ты нравишься Оливеру, знаешь ли, — говорит она.

— Это хорошо. Оливер мне тоже нравится.

— Я имею в виду, что у него ужасный музыкальный вкус, а это значит, что он слушает то же, что и дядя Форд. Но ты ему нравишься. Он ни с кем не разговаривает, а с тобой заговорил.

Это останавливает меня на полпути.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что он ни с кем не разговаривает?

— Я имею в виду, что он ни с кем не разговаривает, кроме меня, папы и мамы. И иногда Брэндона. Форд, Рози, Кора… — Она перечисляет имена, которых хватит на обе руки, и я ошеломлённо молчу.

Не то чтобы у нас с Оливером был какой-то серьёзный разговор, но он представился. Я никогда не задумывалась о том, что он тихий. Я привыкла к тому, что люди замолкают в моём присутствии, или смущаются, или просто ведут себя так, будто я какая-то особенная, что мне только мешает.

Реакция Оливера была успокаивающей. И реакция его отца тоже.

Уэст даже не упомянул, что узнал меня, хотя я знаю, что он узнал, и именно поэтому я чувствую себя здесь спокойно. Даже если я живу в крошечной квартирке с мышью в качестве соседа.

— Ну, он назвал мне только своё имя, но я этого не знала. И мне всё равно. Это его дело.

— Да, — кивает она. — Папа постоянно говорит мне, что я не должна никому об этом рассказывать, но ты нравишься Оливеру. Он сам мне так сказал. Так что, может быть, он поговорит с тобой. Я думаю, это было бы хорошо для него. Так что просто не отказывайся от него пока.

Я чувствую, как горят мои щеки. Это такая искренняя просьба от такого маленького человека, которого я даже не знаю. Я не привыкла к такого рода ожиданиям.

Человеческим ожиданиям.

В этом нет финансовой выгоды. В этом нет приоритетного размещения в журнале. В этом нет влияния, которое можно получить. Это просто сердце маленького мальчика и маленькой девочки, которая заботится о своём брате. Меня согревает мысль о том, как сильно они любят друг друга.

Кто-нибудь когда-нибудь заботился обо мне так, как Эмми заботится о своём брате? Просто из-за чего-то, что делает меня счастливой? Просто из-за чего-то, чего я хочу для себя?

Я не думаю, что они это сделали.

И это заставляет меня с большей благодарностью относиться к этим двум детям, с которыми я только что познакомилась. Мне хочется узнать их получше. И поскольку я собираюсь провести здесь как минимум пару месяцев, им не нужно беспокоиться о том, что я уеду. У нас есть время. У нас есть время, чтобы все мы узнали друг друга.

И у нас есть время, чтобы понять, захочет ли Оливер поговорить.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться, Эмми. Я не собираюсь уезжать. Скорее всего, я перееду в один из гостевых домиков по соседству, но мы всё равно будем рядом, и я всё равно буду поблизости. Я здесь никого не знаю, так что ты, скорее всего, будешь заставать меня бесцельно бродящей, пытающейся понять, в чём смысл моей жизни, как я оказалась там, где я сейчас, и что я вообще хочу делать.

Я понимаю, что ляпнула больше, чем следовало бы говорить шестилетней девочке, и её широко раскрытые глаза говорят об этом. Поэтому я усмехаюсь и машу рукой.

— Не обращай на меня внимания. Я просто болтаю. Как насчёт того, чтобы отвести тебя обратно в дом, чтобы у тебя больше не было проблем?

Она спрыгивает с моей кровати, и я замечаю идеальную французскую косичку в её влажных волосах. Они туго стянуты, но не слишком туго, искусно скручены на затылке в жгут, который проходит между лопатками, и увенчаны шелковым галстуком.

Я не могу не задаться вопросом, сам ли Уэст заплетал волосы своей маленькой дочери. При мысли о том, как его большие, нежные руки с такой заботой перебирают пряди волос, у меня в груди что-то сжимается.

Это заставляет меня задуматься, на что еще способны эти руки.

Я злюсь на себя за то, что продолжаю думать о нём в таком ключе.

Я отгоняю от себя эти мысли и иду к дому, держась за руку Эмми. Она не говорит ни слова, и я подозреваю, что она, возможно, устала. Когда мы выходим из-за деревьев, Уэст стоит у входной двери, прислонившись плечом к косяку, как будто знал, что мы придём.

На нём только боксеры и больше ничего.

В контрасте с его коротко стриженными волосами песочного цвета его борода кажется гуще, чем раньше. Как будто она выросла прямо у меня на глазах.

Тёплый свет льётся из-за его спины, освещая каждую выпуклость и впадинку на его точёном теле. То, что раньше скрывали джинсы, теперь едва ли оставляет простор для воображения. Мускулистые бёдра. Тело, покрытое густой растительностью.

Он выглядит успокаивающим и пугающим одновременно. Интересно, был бы он нежным или грубым? Или идеальным сочетанием того и другого.

И я ненавижу себя за то, что задаюсь подобными вопросами. Снова.

Я выпрямляюсь, когда вижу, как у него отвисает челюсть и его взгляд устремляется на дочь.

— Эммелин Белмонт, где ты была? — Его голос низкий, но негромкий, и все же я вздрагиваю.

Я никогда не осознавала, как сильно на меня кричали родители, пока не съехала от них и не обнаружила, что в моём доме невероятно тихо. Я никогда не осознавала, насколько это травмировало меня. Когда у меня возникали проблемы, никто не говорил со мной мягко и не спрашивал, всё ли в порядке. Один неверный шаг — и голоса становились громче. Слова становились злыми.

И когда у меня возникли проблемы, это было не из-за того, что я улизнула из дома. Это было из-за того, что я дала неправильный ответ на собеседовании или съела так много, что моё платье село не так, как они хотели.

Нет, когда у меня возникли проблемы, это было просто из-за того, что я была человеком, и это могло повлиять на зарплату моих родителей. Ту, которую я отдавала им годами, потому что безоговорочно им доверяла.

И они меня подставили.

В том, как Уэст произносит имя своей дочери, нет абсолютно ничего похожего на то, как мой отец кричал на меня. Он не ругает её, не запугивает, не заставляет съёживаться.

И это останавливает меня.

— Прости, пап, — тут же говорит она.

Я не хочу, чтобы у неё снова были неприятности, поэтому добавляю:

— Она просто зашла ненадолго поговорить. Я почти сразу же отвела её обратно.

В темноте глаза Уэста становятся почти чёрными. Синие, как небо над нами. Я могла бы закутаться в это синее и, может быть, наконец-то почувствовать себя в безопасности.

Эмми умоляюще смотрит на отца.

— Я только что выскочила, чтобы сказать ей, что она не может уйти, потому что она нравится Оливеру, и он с ней разговаривал, а Оливеру никогда никто не нравится и ни с кем не разговаривает.

Уэст пристально смотрит на свою дочь, но она доверяет ему настолько, что выдерживает его взгляд. Они как будто смотрят друг на друга, но это не пугающий взгляд. Как будто они ведут безмолвный разговор, понятный только им двоим.

Это трогательно.

В конце концов он глубоко вздыхает и выдыхает с тяжёлым вздохом, проводя рукой по коротко стриженным волосам.

— Эмми, детка, нам действительно нужно снова поговорить о том, чтобы ты не лезла не в своё дело. Ты ведь это понимаешь, девочка?

Она кивает и серьёзно смотрит на него:

— Хорошо, мы можем поговорить об этом. Но я не думаю, что когда-нибудь смогу не лезть не в своё дело, если это будет означать ложь, потому что ты сказал мне, что я не должна лгать, а я всего лишь сказала Скайлар правду.

Совсем как его дочь, Уэст прижимает язык к щеке, глядя на нее сверху вниз, и я с трудом сдерживаю смех. Я не очень хорошо знаю Эмми, но у меня такое чувство, что она представляет собой своего рода вызов. Это испытание для его терпения. Несмотря на это, то, как он смотрит на нее, говорит мне о том, что ему нравится каждая минута этого.

— Это правда, Эмми. Тебе не следует лгать, но ты также не можешь бродить по дому после наступления темноты, когда я думаю, что ты спишь.

Он снова обращает внимание на меня. Я вижу на его лице извинение. Это забавно, потому что я тоже чувствую себя виноватой, стоя на его крыльце. Снова.

— Эмми, тащи свою задницу в постель, — ворчит он, мягко подталкивая её внутрь и взъерошивая ей волосы. — Мы поговорим об этом завтра.

Она проносится мимо него, но, сделав несколько шагов, оборачивается и широко улыбается мне, демонстрируя все свои зубы и озорной блеск в глазах.

Уэст, должно быть, понимает, что не слышит её шагов, потому что быстро оборачивается и ловит её взгляд, обращённый на меня.

— Уходи, малыш. — Он повышает голос, но в его тоне слышится раздражение и игривость.

Она смеётся и взбегает по лестнице, а он стонет и снова обращает внимание на меня.

— С ней у тебя хлопот не оберёшься, — говорю я, посмеиваясь.

Он проводит рукой по лицу. Я слышу, как щетина царапает его ладонь, и это привлекает моё внимание к его полным губам. Более красивым, чем у любого другого мужчины. Люди бы дорого заплатили за такие губы. Сегодня мой мозг — похотливая маленькая шлюшка, и она задаётся вопросом, каково было бы почувствовать эти губы на своём теле.

Я возвращаюсь в настоящее, когда он ворчит:

— Как будто я сам не знаю. Люблю её до безумия, но, боже мой, эта девчонка меня прикончит.

— Ну, она совсем не мешала мне, но, может быть… — Я прикусываю губу так сильно, что на ней может остаться след. — Может, нам стоит обменяться номерами? На случай, если она снова окажется у меня дома? Тогда я могла бы тебе написать, чтобы ты не волновался.

Он изучает меня, его проницательные голубые глаза бегают между моими глазами, словно он ищет ответы. Словно он ищет подсказку. Надеюсь, он не догадался, что я думала о его губах. Внезапно я чувствую, что мои сокровенные мысли написаны у меня на лбу большими печатными буквами, чтобы он мог их прочитать.

— Да, конечно, это кажется разумной идеей, — отвечает он, но не смотрит мне в глаза, когда говорит это. Вместо этого его взгляд опускается на мои губы, и я не могу не вернуть своё внимание к нему.

Его язык скользит по полной нижней губе, и я упиваюсь им сверху донизу. Рельефные грудные мышцы, узкая талия и восхитительная V-образная форма, из-за которой мне хочется провести языком по его бедрам. Я быстро окидываю взглядом выпуклость на его обтягивающих боксерах, стараясь, чтобы это было не слишком заметно, прежде чем опуститься ниже. Его ноги, икры, ступни — все в Уэстоне Белмонте такое чертовски мужественное, что я едва могу это вынести.

— Ты закончила пялиться? Или я должен сгибаться, пока жду, когда ты достанешь телефон и наберешь мой номер?

Я вздрагиваю. А потом краснею.

Боже, как неловко.

— Да, прости. Я на секунду потеряла ход мыслей.

Теперь настала его очередь прикусить нижнюю губу, а щёки стянулись в понимающей ухмылке.

— Да, этот поезд точно был неуправляемым.

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду. Я просто хотела проверить, нет ли у тебя раздражения от бритья груди, — говорю я, пытаясь дотянуться до телефона в заднем кармане.

На экране мелькают оповещения Google и гневные сообщения. Я начинаю волноваться. Там есть зернистая фотография, на которой я разговариваю с агентом авиакомпании в аэропорту, с заголовком «Скайлар Стоун закатывает истерику, чтобы лететь первым классом».

— Придурки чёртовы, — бормочу я.

— Что случилось?

Я натянуто улыбаюсь.

— Заголовок. Видимо, вежливый вопрос о том, есть ли повышение класса обслуживания для моего рейса — это истерика. — Я закатываю глаза. Пытаюсь вести себя более невозмутимо, чем чувствую себя на самом деле.

Я пролистываю сообщение, поклявшись не читать его целиком, пока не лягу в постель. Я пролистываю экраны, бормоча:

— К вашему сведению, я сидела в эконом-классе. Среднее место. Ни одной грёбаной жалобы, — и открываю новый контакт. Я ввожу его имя, не поднимая глаз, хотя краем глаза вижу его довольную ухмылку.

Он отвлекает меня.

— Ладно, я готова к номеру.

Глубоко вздохнув, он называет его мне, и мои пальцы стучат по экрану.

— Отлично, ну что ж, отлично. — Я быстро разворачиваюсь, чтобы уйти. — Увидимся завтра.

Я нервно машу ему через плечо, ненавидя себя за то, что так откровенно его разглядываю.

Он не понимает намёков и не отстаёт.

— Эй, милое личико! — кричит он. — Если хочешь, можешь сфотографировать меня в таком виде для моей контактной карточки!

Но я не оборачиваюсь, чтобы сделать снимок.

Вместо этого я ускоряюсь, чтобы уйти от Уэста и его чертовски привлекательного тела, пока похотливая маленькая шлюшка в моей голове не развернулась и не приняла его предложение.