Я переворачиваю бургеры и немного откидываюсь назад, чтобы оценить свою работу, но меня прерывает пронзительный, взволнованный голос:

— Папа! Угадай, что!

Я вздыхаю и закрываю глаза.

Эмми.

Эмми — моё сокровище. Моя маленькая копия. Но она также является основным источником моего утомления. Крошечный торнадо. Невысокого роста, но энергичная и жизнерадостная.

Она никогда не останавливается.

Говорит, двигается, наблюдает, задает вопросы.

Она умная, дерзкая и просто веселая. Я бы не хотел, чтобы она была другой. И если кто-нибудь когда-нибудь попытается погасить ее пыл или дать ей почувствовать, что она чего-то стоит, я разобью ему лицо.

Но, черт возьми.

Эмми меня утомляет.

Иногда я пишу родителям простое «извини», потому что знаю, что она ведёт себя точно так же, как я в детстве. Несмотря на то, что они любили меня несмотря ни на что, теперь я знаю, насколько они устали от меня и моих выходок.

— Как дела, подруж-ж-жка? — кричу я через плечо, изо всех сил изображая типичную жительницу Долины. Это всегда заставляет моих детей смеяться.

И они смеются. Эмми. Оливер.

И кто-то ещё, кого я не сразу узнаю.

Поворачиваясь с щипцами в руке, я узнаю этот смех. Немного затуманенный взгляд, немного сдержанный, как будто она сдерживается, потому что громкий смех может быть неженственным.

Скайлар.

Скайлар, которая держит мою дочь за руку.

Скайлар, которая бросает взгляд на мой фартук, широко раскрывает глаза и прикрывает рот свободной рукой.

Я опускаю взгляд и понимаю, что на мне фартук с надписью “Этот парень сам натирает себе мясо”, который Рози подарила мне на прошлое Рождество.

Шутка проходит мимо ушей детей.

Но не Скайлар.

Внутренне я съеживаюсь. Внешне я с этим согласен.

Я подмигиваю ей и ухмыляюсь.

— Простите, если бы я знал, что к нам придут гости, я бы надел свой элегантный фартук.

Она приподнимает бровь, глядя на меня свысока, выставляет бедро и скрещивает руки под грудью. Это приподнимает их так, что я не должен был бы этого заметить.

Но я замечаю, поэтому заставляю себя не задерживать взгляд на слишком долго.

— И как выглядит твой стильный фартук? — спрашивает она.

Я прищёлкиваю языком, забавляясь, и наклоняю голову.

— Ну, в моём стильном я выгляжу так, будто у меня пивной живот и очень волосатая грудь.

Скайлар наблюдает за мной, а мои дети широко улыбаются, переводя взгляд с одного на другого.

— Значит ли это, что у тебя от природы нет пивного живота и волосатой груди? — Сразу после этой остроты ее губы приоткрываются, а челюсть отвисает. Похоже, она не может поверить в то, что только что сказала.

Эмми и Оливер скрывают свой шок, разражаясь смехом. К счастью, они еще не поняли этого намека, но время, когда им будет оказана такая милость, истекает.

— Я почти уверен, что ты сегодня хорошо меня рассмотрела, — выпаливаю я в ответ, видя, как ее щеки заливаются румянцем, а глаза закатываются.

Как только я собираюсь продолжить дразнить её, говоря, что готов показать ей ещё раз, если она не помнит, Эмми встревает в разговор.

Потому что, конечно же, она встревает в разговор. Эмми всегда встревает в разговор. И Эмми, несмотря на все свои шутки, любит подкалывать своего отца.

— У него нет пивного живота. Пока что. Но я уверена, что он появится, потому что он пьёт пиво. И у него уже волосатая грудь.

Я притворяюсь возмущённым, громко вздыхая, отвожу в сторону металлические щипцы и осуждающе смотрю на свою дочь.

— Эмми, у меня нет волосатой груди.

Она фыркает, её щёки краснеют, а волосы беспорядочно падают на лоб. Моя дочь ведёт себя как дикарка, и это то, что я люблю в ней больше всего. Ей плевать, как её воспринимают. Она искренняя до мозга костей.

За исключением тех случаев, когда она прикалывается надо мной и пытается меня обмануть. Тогда она немного привирает.

Оливер тихо посмеивается у неё за спиной, прикрывая рот ладонью, как будто он выдаст себя, если кто-то, кто не является членом семьи, услышит его смех.

— Да, это так, папа, — настаивает Эмми. — Просто они выглядят по-другому, потому что ты их сбриваешь.

Этот ребенок.

Теперь настала очередь Скайлар расхохотаться. Я качаю головой, наблюдая, как выражение лица Эмми на одном дыхании меняется с веселого на сердитое.

— Папа, ты говорил мне, что врать нехорошо, так что не будь лжецом. Все знают, что у тебя волосатая грудь и что ты ее бреешь. Однажды я видела, как ты делал это в душе.

— Да, Эммелин. Все знают, потому что ты кричишь об этом во всю глотку, и потому что ты врываешься туда без приглашения, чтобы выслушивать мои замечания чаще, чем следовало бы.

Оливер смеется так сильно, что прикрывает глаза рукой, как будто не может вынести сокрушительной тяжести моего унижения.

Я поворачиваюсь к Скайлар, чтобы объяснить.

— На самом деле я бреюсь только иногда. Не всегда.

У неё на глазах выступают слёзы от смеха, которые она лихорадочно вытирает.

— Всё в порядке, Эмми. — Скайлар пытается перевести дыхание, пытаясь прикрыть меня. И это меньшее, что она может сделать после того, как я спас её от медведя гризли. — Всё в порядке, — повторяет Скайлар, задыхаясь. — Я тоже бреюсь в душе. Большинство взрослых так делают. Это совершенно нормально.

Эмми поворачивается и пристально смотрит на неё, словно не уверена, говорит ли Скайлар правду или это какой-то взрослый заговор, чтобы её одурачить.

— Твоя грудь? Докажи.

Полагаю, сегодня вечером мы все по очереди будем смеяться, и это моя очередь.

Карие глаза Скайлар становятся шире, чем когда на нас нападал медведь. Оливер драматично падает на землю и лежит на спине на траве, закрыв лицо обеими руками.

Если бы Скайлар сейчас не было рядом, я знаю, что он бы сказал: «Просто оставьте меня здесь умирать». Вот и всё. С меня хватит. Мелодраматичность — его нынешняя реакция, потому что он приближается к тому возрасту, когда его всё смущает.

Я решаю спасти Олли от смущения, а Скайлар — от необходимости «доказывать», что у неё есть волосы на груди, и перевожу разговор в другое русло.

— Ну что, Скайлар, теперь, когда ты познакомилась со всей нашей разношёрстной компанией, не хочешь ли ты сегодня вечером съесть бургер?

Губы Скайлар сжимаются, но в глазах по-прежнему пляшет восторг, когда она оглядывает помещение. Эмми бросает на нас то, что большинство людей назвали бы непристойным взглядом, а Оливер всё ещё лежит на спине.

Её губы продолжают двигаться, и я ловлю себя на том, что отвлекаюсь на них.

Не важно, что здесь мои дети.

Не важно, что нам с ней, кажется, немного жарко и холодно.

Что-то в нелепости этого момента заставляет всё остальное вокруг нас исчезнуть, и я могу думать только о том, как близко мои губы были к её губам сегодня на той дороге.

Я также не могу перестать думать о том, что Скайлар Стоун совсем не такая, какой я её себе представлял.

— Нет, — говорит она. — Я бы не хотела мешать вам во время семейного ужина. Я и так отняла у вас достаточно времени за один день.

Эмми переводит взгляд с меня на неё и обратно, не теряя ни секунды.

— Подождите-ка, вы двое знакомы?

— Раньше, — просто отвечаю я, а моя дочь упирает руки в бока. По крайней мере, она пропустила ту часть, где Скайлар видела меня без рубашки.

— Ты сегодня встречался со Скайлар Стоун и даже не сказал мне об этом? — Она бросает на меня убийственный взгляд.

Я знаю, что Эмми фанатка — чёрт, я и сам такой, — но нам не нужно бегать и заставлять бедную женщину чувствовать себя как на ярмарке. Рози сказала мне, что ей нужно пространство, и именно это я и собираюсь ей предоставить.

Вот почему я бросаю свою сестру прямо под автобус.

— Тётя Рози тоже с ней встречалась. Она упоминала об этом, когда забирала тебя? — Клянусь, я слышу, как Эмми скрежещет зубами, переваривая то, что я ей сказал. — Не всё — твоё дело, Эмми-Лу.

— Пап, если бы я тебя не так сильно любила, я бы сейчас очень сильно на тебя злилась.

Судя по тому, как покраснели её уши, я бы сказал, что она на самом деле очень злится на меня.

— Что ж, Эмми, детка, хорошо, что ты так сильно меня любишь. — Я подмигиваю дочери, и это мгновенно разряжает обстановку. Её пухлые щёчки превращаются в идеально круглые яблочки, когда она закатывает глаза.

Быстро злится и быстро отступает. Не могу сказать, что ребёнок не унаследовал мой характер.

— Скайлар, я ещё не представил вас друг другу. Эта миниатюрная бочка с характером и болтливостью — моя дочь Эммелин, но она тебя прирежет, если ты не будешь называть её Эмми…

— Я бы никогда не прирезала Скайлар Стоун, — бормочет она, пока я иду вперёд.

— А тот мальчик, лежащий на траве в позе смущения, — мой сын Оливер. Или Олли. Называй его, как хочешь, — он тебя не зарежет.

— Да, — говорит Эмми, как будто это ее работа — отвечать за всех. — Она знает. Она встретила Оливера у озера. Он представился.

Это заставляет меня задуматься. Я пытаюсь скрыть, как сильно на меня подействовали слова моей дочери, переводя взгляд со Скайлар на Оливера, который теперь растопырил два пальца, чтобы посмотреть на меня сквозь пространство между ними.

Он представился.

По правде говоря, я в шоке.

Скайлар продолжает, как будто в этом нет ничего необычного.

— Да, он читал у озера, а мне нужно было немного тишины и покоя. Там был прекрасный вид, и он позволил мне сесть рядом с ним на бревно. Я смотрела на птиц и небо, а он читал свою книгу… — Она замолкает, внимательно глядя на меня, скорее всего, принимая мой шок за неодобрение. — Надеюсь, это нормально. Я не хотела переходить границы дозволенного. Я просто...

Она поворачивается и с нежной улыбкой смотрит на Оливера.

— Ты знаешь, что с тобой приятно общаться? Это было именно то, что мне было нужно.

Я стараюсь не придавать этому большого значения, поэтому смотрю на гриль и собираюсь с мыслями. За последние несколько лет я понял, что раздувать из-за избирательного мутизма Оливера шумиху — пустая трата времени, которая только смущает его и заставляет вести себя тише.

Поэтому вместо того, чтобы рассказать, что Оливер никогда ни с кем не разговаривает, кроме ближайших родственников и друзей, которые с таким же успехом могут быть родственниками, я продолжаю, как будто в том, что только что сказала Скайлар, нет ничего необычного.

— Что ж, это здорово. Я рад, что у вас, ребята, была возможность познакомиться, и я рад, что мой мальчик был таким джентльменом и уступил тебе свою скамейку.

— Но, пап, разве ты не… — начинает Эмми, и я останавливаю её серьёзным взглядом. Я нечасто задаю ей такие вопросы. Я не слыву большим сторонником дисциплины, но сейчас как раз тот момент, когда нам нужно просто сменить тему и не заставлять его болтать без умолку.

Мне остается только молиться, чтобы она поняла, о чем я говорю. Границы — не ее сильная сторона, но у нее хорошая интуиция.

— Эмми, не могла бы ты, пожалуйста, сбегать в дом и принести Скайлар чего-нибудь выпить? — Я поворачиваюсь к нашей гостье. — Скайлар, чего бы ты хотела? Пива, чтобы уменьшить пивной животик? Или у меня есть вино, содовая, сок. Правда, все, что ты захочешь, у меня есть.

— А как насчет меня? Можно мне взять все, что я захочу? — Снова Эмми. Сразу ввязываюсь в драку.

— О, боже, подружка, — хнычу я, снова переходя на свой любимый голос девушки из Долины, который вызывает у Эмми смешок. — Ты получаешь воду, потому что у тебя уже был мороженое.

Скайлар тихо хихикает, и Эмми хватает её за руку, затаскивая в дом с разочарованным ворчанием.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как они уходят, и когда они приближаются к двери, Скайлар оглядывается на меня через плечо. Её блестящие бронзовые волосы свободно спадают на плечи. На мгновение я ловлю её взгляд карих глаз, и она выглядит неуверенной. Как будто не знает, что и думать о сегодняшних событиях. Я имею в виду... С чего бы ей?

Должно быть, эта девушка совсем не в своей тарелке. Она прошла путь от мировых турне и стадионов, на которые были распроданы все билеты, до того, что какой-то прилипала затащил её в старый фермерский дом.

Она ещё раз опускает ресницы на мой фартук, прежде чем её губы сжимаются в тонкую линию, скрывая улыбку. Она слегка качает головой и следует за моей дочерью в наш дом.

— Папа? — говорит мне Олли, наконец-то приподнимаясь на локтях. Его светло-русые волосы и ярко-голубые глаза немного напоминают мне о том, как я выглядела в его возрасте.

— Да, чёрт возьми, подруга. Как дела? — Я продолжаю говорить тем же голосом, и его глаза раздражённо бегают по сторонам. — Если я раздражаю тебя сейчас, представь, как сильно ты будешь меня ненавидеть, когда станешь подростком. К тому времени мне придётся научиться вести себя спокойно. Или ты уже считаешь меня довольно крутым?

Он вообще игнорирует мой вопрос и перебивает:

— Ты не можешь оставить её наедине с Эмми.

— А почему нет? — спрашиваю я, приподнимая край бургера, чтобы проверить, прожарился ли он.

— Потому что Эмми абсолютно одержима и властна, и она сделает так, что ей не захочется здесь находиться. Она говорила о том, чтобы поставить ей танец, а потом взять с неё за это деньги, как будто она какая-то предпринимательница.

Я останавливаюсь и смотрю на сына. Когда он говорит, то звучит так, будто ему двадцать и он учился в Гарварде. Должно быть, это из-за абсурдного уровня чтения, о котором нам постоянно твердят учителя.

— Твой словарный запас всегда меня впечатляет. Но твоя сестра не должна работать бесплатно. Детский труд — это преступление, знаешь ли.

— Пап, я серьёзно.

— Ладно, ладно. Так ты хочешь, чтобы она была здесь?

Он пожимает плечами и запрокидывает голову, глядя на темнеющее небо.

— Наверное. Да, она… Ну, ты же знаешь, я не в восторге от её музыки, но она мне нравится. Она кажется милой, да?

Я изучаю его. Не знаю, что произошло между ними на том озере, но, должно быть, что-то было. Олли застенчивый, сдержанный и не сразу доверяет людям, но в Скайлар есть что-то, что привлекает его.

В ней есть что-то такое, что волнует и меня.

— Я просто удивлён, вот и всё. Обычно ты не очень-то жалуешь незнакомцев.

Он опускает взгляд и пинает землю.

— Я никогда раньше не встречал никого, кто не мог бы говорить, даже когда хотел бы.

До меня доходит. Недавние случаи, когда Скайлар не могла говорить на камеру, привлекли много внимания прессы. Большинство людей видят, как молодая женщина позорится на публике.

Но Олли видит кого-то вроде него.

— Пап, — снова начинает он. — Пожалуйста, не позволяй Эмми всё испортить.

Я усмехаюсь, не желая, чтобы он был слишком строг со своей младшей сестрой.

— Олли, я не позволю ей всё испортить. Но у твоей сестры гораздо больше обаяния, чем ты думаешь. Эта девушка могла бы продать гамбургер вегану.

Он приподнимает бровь, глядя на меня.

— Ты закончил умничать? Не мог бы ты спасти Скайлар от Эмми?

Я указываю на него щипцами.

— Дерзкий маленький засранец.

Тогда я уступаю ему. Я кладу прибор на стол и бегу к дому, слыша, как мой сын бормочет мне в спину:

— Скорее, она бы прижала вегана к земле и насильно скормила ему бургер.

Я не могу не усмехнуться над его замечанием, подходя к входной двери. Она широко открыта, поэтому я захожу внутрь и решаю немного понаблюдать.

Просто чтобы убедиться, что Эмми всё-таки не кормит её насильно.

Усевшись на потертый деревянный табурет за прилавком мясной лавки, Скайлар наблюдает, как Эмми играет в бармена с банкой местного сидра.

— Нет, модницы не пьют из банок, Скайлар, — возражает Эмми. — А как насчет бокала для шампанского? Я думаю, у папы где-то здесь есть такая же.

— Может быть, я больше не хочу быть модной девушкой, — отвечает Скайлар.

Она говорит это в шутку, но что-то в её словах задевает меня за живое. Что-то в том, как она напряглась, когда я пошутил про простыни.

Стало совершенно ясно, что Скайлар Стоун — это не просто милое личико.

Она — девушка в бегах, я знаю это, просто наблюдая и слушая, но я понимаю, что она, возможно, бежит от самой себя.

Эмми игнорирует ответ Скайлар, отказываясь признавать тот факт, что она пила из банки. И я улыбаюсь про себя, потому что теперь, когда я думаю об этом... это на самом деле немного похоже на принудительное кормление.

Моя дочь забирается на столешницу, демонстрируя свою независимость, и тянется к шкафу.

Она не замечает, что я стою в дверях, и, полагаю, именно поэтому начинает меня отчитывать.

— Папа всегда говорит мне не делать этого, но знаешь что? Он не всё знает, а я сама могу разобраться со своими делами. Он всегда говорит, — она понижает голос в насмешливой имитации, — «Эмми, тебе нужно быть осторожнее». Но знаешь что? Я слышала истории о своём отце, когда он был ребёнком. И не похоже, что он был осторожен. Так что же он знает?

Она замолкает, когда кончики её пальцев касаются стекла, но вместо того, чтобы взять его, она притягивает его ближе, и оно выпадает из шкафа. Оно падает на столешницу, подпрыгивает и разбивается вдребезги.

Сотни крошечных острых осколков стекла мгновенно усеивают кухню.

— Да, всё верно, — говорю я, когда Скайлар резко вдыхает. — Ты мне действительно показала. Что я знаю, верно?

Эмми замирает с открытым ртом, а я отрываю плечо от дверного косяка и самодовольно усмехаюсь.

— Эмми, детка, именно поэтому я и говорю тебе не делать этого. Не потому, что я зануда. Просто оставайся на месте.

Глаза моей дочери широко распахнуты, когда я подхожу к ней, но реакция Скайлар поражает меня. Она прижимает руку к груди и смотрит на меня так, будто боится.

Я хмурюсь, глядя на неё.

— Эй, всё в порядке. Всё хорошо. — Я стараюсь говорить как можно мягче, чтобы никого не напугать. — Ничего страшного, это всего лишь бокал. Даже не хрустальный, потому что мы не такие модные. Его можно легко заменить. Самое главное, у всех все в порядке?

Я иду через кухню, пока не подхожу к дочери и не сгребаю ее со стола.

Стекло хрустит под моими ботинками, когда я несу ее к задней двери. Затем я игриво шлёпаю её по попе.

— Возвращайся на улицу, где тебе и место. И не могла бы ты попросить своего брата выключить барбекю?

Она кивает и говорит:

— Прости, папочка.

Я чуть не смеюсь. Она достаёт папочку только тогда, когда у неё проблемы или она чего-то хочет.

— Лучше бы тебе было жаль, — отвечаю я, подмигивая. Она улыбается мне, и я выпроваживаю её на улицу. — Быстрее, пока бургеры не подгорели.

Когда я оборачиваюсь, Скайлар всё ещё смотрит на меня. Её лицо бесцветно. Я поворачиваю к ней голову, пытаясь понять, почему эта взрослая женщина выглядит такой расстроенной из-за разбитого стакана. — Скайлар, ты в порядке?

Она кивает деревянным голосом.

— Да. Да. — Ее голос звучит скрипуче.

— Хочешь, я и тебя отсюда вынесу? — Спрашиваю я, надеясь поднять настроение.

В ответ она тихо смеется.

— Нет. — Она оглядывается по сторонам. Она оставила свою обувь у входной двери. — Нет, я в порядке. — Она произносит эти слова, но по-прежнему не собирается вставать. Пересечь комнату, усеянную осколками стекла, босиком будет непросто.

— Мне жаль. Я не должна была позволять ей это делать. Мне нравилось смотреть, как она карабкается по лестнице, и слушать ее болтовню. Она забавная.

Я киваю.

— Да, она действительно забавная.

Скайлар сглатывает и опускает взгляд на свои руки, теребя пальцы, как будто ее отправили в кабинет директора.

— Пожалуйста, не злись на нее.

Я наклоняю голову.

— С чего бы мне на нее злиться? Это просто стекло. Я все уберу. Ничего страшного. Она еще маленький ребенок. Маленькие дети совершают ошибки. — Скайлар кивает, но не смотрит на меня. — Чёрт, взрослые тоже совершают ошибки. Видит Бог, я тоже совершал.

— Я тоже, — шепчет она.

И я не могу, чёрт возьми, смотреть, какой грустной она выглядит.

— Ладно, вот и всё, милое личико. — Я делаю два больших шага к ней, и она вздергивает подбородок, широко раскрыв глаза, когда понимает, что я сократил расстояние между нами.

— Что ты…

Я прерываю её, когда тянусь к ней. Я едва знаю эту женщину и не понимаю, что делаю. Но разве я когда-нибудь понимал, что делаю? Всю свою жизнь я подчинялся порывам и инстинктам. Так почему бы мне не остановиться сейчас?

Она взвизгивает, когда мои руки скользят под её колени и обвивают талию, но не отстраняется. Вместо этого она поднимает руки и обвивает мою шею, когда я выпрямляю ноги и встаю.

— Уэст! — крикнула она.

— Что?

— Отпусти меня!

— Нет. Не думаю, что смогу. Слишком грустное лицо для одного дня.

Недоверчивый смешок вырывается из ее горла, когда она поднимает голову и смотрит на меня.

Встретиться с ней взглядом кажется слишком личным, поэтому я решаю хрипло прошептать ей на ухо:

— И я этого не потерплю.

Она вздрагивает и прижимается ко мне, а я прижимаю её к груди и иду вперёд по морю стекла. Я выхожу на улицу под шокированное хихиканье Скайлар, громкий смех Эмми и смущённый стон моего сына.

Я чувствую, как её пальцы сжимают мою шею сзади, и как её дыхание обжигает моё горло, но я не опускаю её, даже когда она задыхается, когда я делаю несколько шагов с террасы.

Только когда мои ботинки касаются травы, я наконец отпускаю её.

Её босые ноги легко ступают на землю, и её руки ещё мгновение остаются сцепленными у меня на шее, прежде чем она опускает их на мои плечи.

Сквозь смех моих детей я слышу, как она тихо говорит “Спасибо”, постукивая пальцами по моей груди.

Я опускаю глаза, когда вижу, как ее ногти цепляются за фартук, на котором написано: "Этот парень сам натирает себе мясо".

На ее губах появляется застенчивая улыбка. Ее мягкие, черт возьми, губы.

И мне приходится отстраниться. Потому что этот фартук кажется мне слишком подходящим в данный момент, и я, без сомнения, сделаю это позже.